Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Больше всего я искал встречи для разговора с глазу на глаз с Верой Галицкой, женой начальника отдела кадров подполковника Бугая. Она работала в "украинской группе" и, как я уже говорил, дружила со мной и моей женой. Наконец встреча состоялась. Вера держала себя сдержанно, осторожно, волновалась. Чувствовалось, что она боится проронить лишнее слово. Зная, разумеется, всю правду, она, тем не менее, избегала о ней говорить. Я тоже не напрашивался на "лишние" разговоры. Зачем доставлять людям неприятности? Под конец она все-таки не выдержала. Провожая меня, как-то жалобно, негромко проговорила:

"Леопольд Ионасович, вы знаете, что я вас уважаю, поэтому не думайте о нас плохо. К вашему увольнению муж непричастен, предотвратить его он тоже был не в состоянии. Прошу вас ни о чем меня не спрашивать, даже того, что я сказала, я не должна была говорить…"

Мне кажется, комментарии к этому искреннему признанию излишни.

Не мог я уехать из Читы, не попрощавшись также с начальником отдела "В" подполковником Семаковым, тем самым, который так меня ценил. Мне нетрудно было заметить, что мой бывший начальник старается избежать встречи: то он ссылался на срочное совещание, то на отсутствие свободного времени. Ясно, что разговор со мной ему – что нож в сердце. В конце концов он вынужден был сдаться. Однако встретиться со мной наедине почему-то не захотел, пригласил еще и мою жену, продолжавшую работать в его отделе.

Когда мы вошли в его кабинет, он вежливо поднялся нам навстречу. Вид у него был приветливый, он старался шутить, хотя видно было, что вся его приветливость наигранна. Семаков расспрашивал нас о наших планах на будущее, что-то еще лепетал, но так как ясно видел мое настроение, вдруг, опустив глаза, попросил не задавать ему "лишних" вопросов, заметив при этом, что я сам должен понимать обстановку и причину увольнения. Спустя некоторое время все же произнес то, что я хотел от него услышать:

"Вы с Ривой Львовной уезжаете, а я остался без двух лучших сотрудников и вряд ли найду соответствующую замену".

Нет, не все мои бывшие коллеги были законченными мерзавцами. Подлецами их делала партия, довершали воспитание органы, требовавшие подавления любого человеческого чувства, теплящегося в сердце их сотрудника.

Чем меньше человек был связан с этими "высокими сферами", тем свободнее проявлялись его человеческие качества. Доказательством могут служить наши уборщицы.

Несмотря на почтенный возраст, их не величали по имени-отчеству, а просто – Шура, Маруся и т. д. Так вот, lllypa, уборщица военной цензуры № 115, приютила у себя человека, находившегося в ссылке после отбытия срока заключения. Она кормила его, приодела, словом, вернула к жизни. Конечно, органам об этом стало известно, и от нее потребовали прекратить всякие связи с "врагом народа". Шура стала уверять, что ее подопечный – хороший человек, но обижен судьбой, и она не может, не имеет права выгнать его как собаку. Тогда было решено ее уволить. Уходя с работы и прощаясь со мной, она шутя бросила: "У меня дома тоже Абраша, и я его не брошу. Он хороший человек и, думаю, тоже меня не обидит…"

Уборщицу из "ПК" звали Марусей. После войны она приехала из колхоза к родным в Читу и ее приняли на работу уборщицей в военную цензуру № 115, а после ликвидации этого отделения перевели в "ПК". Когда потребовался плотник для сооружения стены, отделяющей "ПК" от почтамта, она порекомендовала начальству человека из своего бывшего колхоза. И действительно, тот плотник отлично справился с порученным делом. Вот почему его оставили в "ПК" в должности вахтера. Вскоре он женился на Марусе, и оба продолжали исполнять свои обязанности в "ПК". Когда я, уходя с работы, прощался с ними, я заметил в глазах Маруси слезы. Она их не стеснялась. Утираясь платком, пожелала мне всего хорошего:

– Не поминайте лихом!

Вот и поминаю я добром добрых людей, нашедших в тяжкое для меня время хотя бы слово утешения.

После завершения всех дел уволилась с работы моя жена. Наступил день отъезда. Я был рад прощанию с Читой. Нет худа без добра, как говорят в народе. Я потерял "хорошую работу?" Черт с ней вместе со всеми собачьими обязанностями, которые она на меня накладывала! Найду другую. Зато я приобрел свободу. Не будет больше надобности прятаться, таиться, лгать, изворачиваться. Больше у меня не будет двойной жизни. Я могу ехать куда глаза глядят, и никто не вправе мне указывать, что делать, а что не делать. В выигрыше оказался я, а милые органы – в явном проигрыше. Пусть еще поищут таких дураков, как я, готовых трудиться день и ночь, не пьянствующих, не бегающих за бабами. А в перспективе у меня нечто такое… Дай только Бог, чтоб все задуманное исполнилось!

Родной Дрогобыч встретил меня с прохладцей. Конечно же, антисемитизм разгуливал и здесь, и потребовалось два месяца, пока горком партии направил меня как коммуниста на работу – заместителем председателя артели "Шкиряник".

"Шкиряник" так "Шкиряник"! Почему нет? В начальстве хожу. Ведь вот какую оплошность допустили органы: с работы меня турнули, а из партии нет. Стало быть, я еще в привилегированных, устраиваюсь с помощью горкома – скрежеща зубами, он обязан меня, еврея, пристроить. Не волнуйтесь, товарищи большевики, недолго я вам еще буду мозолить глаза!

Теперь я был совершенно другим человеком. Уроки, преподанные партией и органами, пошли мне впрок: к работе я относился без малейшего энтузиазма, никакой инициативы не проявлял, копил силы и деньги для "последнего и решительного боя".

Многие задавали мне вопрос: как это меня, бывшего негласного сотрудника советских органов государственной безопасности, выпустили за рубеж страны социализма? Как это посчастливилось мне получить разрешение на выезд? Ведь таких, слишком много знающих, они не выпускают!

Все верно. Мне и самому порой кажется, что только Божий промысел помог мне. Впрочем, существует еще и такое понятие, как еврейская хитрость, которая, ей-Богу же, переборит знаменитую русскую смекалку. Но все это софизмы. На деле же бывают моменты, когда решаются самые, казалось бы, неразрешимые вопросы. Надо лишь уметь выбрать момент, знать ходы и выходы.

Так вот, советским людям должно быть хорошо известно, что в политике первого в мире социалистического государства, благодаря "мудрости" вождей, подобных недоброй памяти И. В. Сталину, случались виражи, которые ни один здравомыслящий человек не в состоянии был бы предугадать. Вот пример. Кто мог знать в 1939 году, что вождь мирового пролетариата заключит позорную сделку со своим злейшим врагом – вождем мирового фашизма, что два хищника растерзают лакомую добычу – Польшу, а потом насмерть передерутся?

Кратко проанализируем положение в СССР в 1956 году. Период хрущевской либерализации в стране. Одновременно – советская интервенция в Венгрию, где было жестоко подавлено вооруженное восстание маленького, но гордого и свободолюбивого народа. А тут еще волнения в вечно неспокойной Польше, вследствие которых к власти пришел Гомулка. Стремясь успокоить разбушевавшихся "братьев", Советский Союз торопливо и необдуманно (думаю, впоследствии советские вожди не раз кусали себе локти за этот опрометчивый шаг) подписал соглашение с Польшей. Один из пунктов этого соглашения говорил о репатриации в Польшу всех ее бывших граждан польской и еврейской национальности (слава тебе, Гомулка!), проживавших до 1939 года в Речи Посполитой, которым по разным причинам не разрешали до тех пор вернуться на родину или у которых возможности для этого не имелось. Советский Союз брал на себя торжественное обязательство облегчить и ускорить репатриацию всех желающих.

Ну конечно же, я – первый среди желающих принять прежнее польское подданство. Это ж первый шаг на пути к осуществлению моего заветного плана!

После предварительной информации в ОВИРе я официально подал все документы на выезд в "братскую Польшу" и довольно быстро получил заветное разрешение.

Должен сказать: когда я подавал свои документы, у меня не было ни малейшей гарантии, что и меня, бывшего тайного цензора, выпустят на основании соглашения о репатриации. Помните анекдотик: "Граждане, желающие выехать в Израиль, внимание! Поезд на Магадан отправляется через десять минут со второго пути!" Разве не могли родные органы и мне организовать поездочку не на Запад, а на Восток?

Для того, чтобы понять, почему этого не произошло, необходимо сказать еще несколько слов об обстановке, сложившейся в то время в СССР. Шел 1957 год. "Оттепель" была в разгаре.

И хотя она не была такая, как ожидали, но все же без нее не было бы восстания в Венгрии, волнений в Польше. Да и в СССР КГБ потерял на время свою прежнюю силу, его сотрудники трепетали перед сыпавшимися на них обвинениями в беззакониях и других преступлениях. В его рядах появилась неуверенность, даже растерянность, а это наложило печать на последующие события… Во избежание лишних осложнений, никто из них не решался брать на себя ответственность за нарушение такого важного документа, как соглашение с братской страной. Вот почему они сейчас старались быть только исполнителями приказов и это соглашение добросовестно выполнялось. Конечно же, подписывая соглашение, советские руководители не предполагали, что среди желающих "репатриироваться" могут оказаться такие птички, как я. Вне всякого сомнения, КГБ знал о моей прошлой деятельности и не был заинтересован в моем выезде из СССР, ведь я знал все о "черных кабинетах", и нельзя было допустить, чтобы вместе со мной уплыли за рубеж и сведения об этом секретнейшем учреждении. Вся дальнейшая деятельность КГБ свидетельствует о том, что он понял свою ошибку и пытался ее исправить. Мне все же удалось обхитрить их. Есть же и подлинное еврейское счастье, а не только то, горькое, о котором столько сказано и написано…

Своим выездом за пределы СССР я не преследовал цель повышения своего жизненного уровня. В Союзе я жил в достатке как в годы моей службы в цензуре, так и в годы моего пребывания на ответственном посту в блаженной памяти артели "Шкиряник". Хо-хо-хо! В переводе с украинского это слово буквально означает "шкурник", хотя следует под ним подразумевать другое, более почетное понятие, а именно – "кожевенник". Нет, шкурником я никогда не был. Более того, подавая документы на выезд, я хорошо понимал, что нигде не буду жить в таком достатке, как в Советском Союзе. Но не хлебом же единым жив человек, черт возьми! Невозможно, нестерпимо жутко жить постоянно под микроскопом неких "высших сил", которым мало того, что они следят за твоими действиями, им еще и образ твоих мыслей важен. А чтобы изучить его, у них есть все возможности, уж это-то я прекрасно знал на своем собственном редчайшем опыте.

К тому же, я знал, что из Польши евреи могут свободно выехать в Израиль. А ну как повезет и мне! После всего пережитого очутиться в подлинно демократической стране, где без боязни можно делать и говорить все, что хочешь, не опасаясь никаких последствий. Да не в какой-нибудь, а в собственной, еврейской стране предков. Я не знаю ее языка, что ж, придется учиться. Может, Бог даст, дети будут, так пусть растут вдали от ужасов советского тоталитаризма, от всевидящего ока КГБ.

Забегая вперед, скажу, что мои надежды полностью оправдались. Более двух десятков лет прожил я в этой стране, и никто ни разу не спросил меня о том, где я раньше работал, чем занимался, каковы мои политические взгляды. Никогда и нигде я не заполнял унизительных анкет, не писал униженных заявлений, не ждал разрешения на прописку… Вот когда я понял, в: каком кошмаре провел семнадцать лет жизни в СССР!

После получения разрешения на выезд, в соответствии с установленным порядком я явился в горком партии, где сдал свой партийный билет. Тогда-то секретарь горкома и прочитал мне свою глуповатую лекцию о необходимости говорить правду, только правду о Советском Союзе. Надеюсь, никто не упрекнет меня в том, что я отнесся без должного внимания к его наказу.

Теперь мой отъезд ни для кого уже не являлся секретом. Тут-то и начались события, которые я, наверное, обязан был заранее предусмотреть. Вмешались органы КГБ, те самые, которым я так честно и преданно ранее служил. Догадываясь о моих настроениях, о моей "симпатии" к ним, они не решились на личную встречу со мной, а стали действовать через мою жену. В мое отсутствие люди в штатском однажды пришли к нам и беседовали с ней. Потом эти посещения участились. Жена, понятно, рассказывала мне о них, и я все явственнее стал ощущать, как над моей жизнью нависает опасность. По свидетельству жены, один из непрошенных визитеров сказал: "Конечно, у вас имеются все документы на выезд, и вы имеете право уехать вместе с мужем. Но подумали ли вы о том, что будет с вашими родственниками? Вы ж прекрасно понимаете, что мы не сможем больше оказывать им доверие. К тому же, вы русская, член партии, бывший сотрудник органов. Что может связывать вас с Израилем?"

То, что из Польши я уеду в Израиль, ни у кого из них не вызывало сомнения. Они "по-дружески" советовали моей жене повлиять на меня и предотвратить мой отъезд из СССР. Мне был обещан возврат партбилета и соответствующая руководящая должность.

Мы с женой прожили вместе долгие годы, жили душа в душу, поэтому все ухищрения гебешников не могли оказать на нее влияния, настроить ее против меня. Но оба мы хорошо знали, какими последствиями грозит ее эмиграция остающимся родственникам. Ведь почти все они занимали ответственные посты. На них-то и обрушится месть сотрудников комитета госбезопасности. Жена колебалась, переживала, мучилась, ей не хотелось расставаться со мной. Она понимала, что мне уже ни в коем случае нельзя оставаться в стране, что никаким обещаниям органов верить нельзя, их уступки носят исключительно временный характер, для них я уже изменник родины и поэтому мне надо уезжать, причем по возможности быстрее…

А я тем временем скрытничал, осторожничал как только мог. Знакомые в городе часто останавливали, расспрашивали меня о времени выезда. Зная, что любой мой ответ становится достоянием КГБ, я отвечал уклончиво: "Не знаю еще" или "Сам не знаю, выеду ли вообще", чтобы такие ответы звучали правдоподобно, никаких приготовлений к выезду я не делал. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не давать КГБ поводов для решительных действий, создать у ищеек впечатление, что в конце концов я все же поддамся уговорам и останусь в стране. События ускорил неожиданный приезд в Дрогобыч сестры моей жены, упомянутой уже Клавдии Петрушенко, работавшей прежде вместе с нами в читинской цензуре. В то время она вместе с мужем проживала в Мелитополе. О нашем предполагаемом отъезде в Польшу мы ей не писали, поэтому были немало удивлены ее неожиданным появлением – без мужа, с ребенком. Еще более удивились тому, что ей уже все известно о наших намерениях. Правда, всем своим видом она старалась подчеркнуть, что ничегошеньки не знает, но так было только вначале. Потом она открылась. Заметно волнуясь, не зная, с чего начать, заговорила, обращаясь одновременно ко мне и к жене: "Скажите, чего вам не хватает? – Тут она взялась непосредственно за меня. – Леня, дорогой, скажи мне, чего ты хочешь? Квартира у вас хорошая, обстановка тоже, вы неплохо зарабатываете, всем обеспечены… Я тебя, Леня, просто не узнаю. Что с тобой приключилось? Что ты надумал? Ведь ты прекрасно знаешь, что будет с нами, если только вы уедете…

Она умоляла меня опомниться, никуда не двигаться, при этом все била на то, что станется с ними, моими родичами. О том, что со мной сделали, она как-то позабыла. Ничего определенного я ей не сказал, понимая, что приехала она не по собственному почину. Но про себя решил: надо ускорить события, пока не поздно.

Я понимал, каково приходится моей жене от подобных разговоров. Она переживала за своих родственников, я – глядя на нее. Наверное, в те дни я постарел на несколько лет… Но обратного пути не было.

Мука кончилась трагически. Долг победил любовь. Не выдержав, моя жена решила остаться – ценой развода со мной. Я – той же ценой – принял решение ехать в одиночку.

Понимая, что органы КГБ способны на любые пакости, я решил уехать тайно, не попрощавшись ни с товарищами, ни с соседями, ни даже с сестрой жены. После полуночи, когда город давно уже был погружен в глубокий сон, чуть ли не по-воровски я вышел из дому с небольшим чемоданом в руках. Недалеко, в условленном месте, меня ждало такси. Жена провожала меня до самой границы. Почти всю дорогу она плакала. Я ехал молча, крепко стиснув зубы. Настроение было поганое. Даже говорить не хотелось. Да и о чем говорить, когда все было ясно без слов!? В ту ночь, по дороге к государственной границе СССР, мы оба – я и моя жена, столько лет прожившие в мире и согласии, как бы перестали существовать друг для друга. Стена отчуждения выросла между нами, а возвел ее все тот же мастер – строитель и разрушитель – КГБ. Будь ты проклят ныне и присно и во веки веков!

И все же какие-то ниточки еще связывали нас, что-то теплилось в окаменевших сердцах. Когда поезд тронулся, я высунулся в окошко и в последний раз взглянул на женщину, которую любил. Она шла за вагоном, утирая обильно струившиеся слезы. Сердце сжалось от боли. "Прощай и прости!" – крикнул я ей, но она, конечно, моих слов не расслышала.

Никогда больше я ее не увижу. Даже туристом я не смогу поехать в Советский Союз! Границы этой прекрасной и чудовищной страны для таких, как я, – на замке…

В Польше я рассчитывал немедленно оформить документы на выезд в Израиль, ведь "народная, социалистическая" Польша мало чем отличалась от антинародного, тоталитарного великого соседа своего. Однако, к моему удивлению, в выезде мне было отказано. Что ж, решил я, надо переждать, дождаться подходящего момента. Чтоб зря не терять времени, я, несмотря на то, что никогда физически не работал, поступил на завод. Такой шаг имел еще одну положительную сторону: я как бы уходил из поля зрения народной польской "дефензивы", несомненно связанной с советской госбезопасностью. Какое-то время тихо, мирно трудился, осваивая благородное токарное ремесло, потом сделал очередной "заход" в польский ОВИР. И опять отказ.

И так каждые шесть месяцев я писал заявления с просьбой о разрешении на выезд в Израиль. На все мои ходатайства следовали отказы. Бюро польского министерства внутренних дел сообщало, что на основании статьи 4 (пункт 2) 5 закона от 17.VI.1959 года принято решение отказать в моей просьбе. Упомянутая статья предусматривает отказ в разрешении на выезд за границу "по государственным соображениям".

На моих глазах уезжали крупные ученые, писатели, деятели кино, а мне, рядовому токаришке, разрешения на выезд не давали! Мои новые польские друзья и знакомые терялись в догадках: что, как, почему?

А я помалкивал. Уж чему-чему, но искусству молчания за годы своей позорной службы в тайной цензуре МГБ я научился. Было предельно ясно: причина отказа – это моя прошлая деятельность в МГБ. Мои "кумовья" держали меня в поле зрения, а их польские коллеги не могли им отказать в такой пустяковой услуге, как задержка одного-единственного хитро…пого "жидека" в пределах обнесенного колючей проволокой "социалистического лагеря".

Нередко товарищи по работе приглашали меня в ресторан, расспрашивали о моем житье-бытье в Советском Союзе, о моих дальнейших планах. Некоторые слишком уж назойливо стремились поближе со мной сойтись, поговорить "по душам", щедро потчевали меня водкой… Ничего плохого не могу о них сказать, может быть, их просто-напросто интересовал человек, покинувший враждебную Польше советскую страну. А если нет? Если они действовали "по заданию"? Системка-то ведь здесь и там одинаковая, и польские чекисты наверняка осваивали "передовой опыт" своих российских коллег. Но я уже был не тот, каким начинал свою службу в советских органах. Опасаясь зайти в разговоре слишком далеко, я всегда избегал беседовать на эту тему, на прямые вопросы отвечал уклончиво, зачастую спешил переменить тему. Вообще-то говорил, даже много, но все больше о своей хорошей жизни в Союзе, о прекрасной русской природе, о замечательных русских женщинах… О самом сокровенном молчал. Как рыба. Водка для меня была не внове. За годы работы в МГБ я бочку водки выпил с друзьями-чекистами, так что пить мог сколько угодно, не пьянея. Словом, стреляный воробей!

А время шло. Отказ следовал за отказом. Отчаявшись, я надумал было пойти на хитрость: купить туристическую путевку куда-нибудь в Австрию или Италию и, выехав, попросить политическое убежище. Записался, стал ждать, наконец сообщили мне, чтоб я готовился к отъезду. И вдруг, буквально в последнюю минуту, позвонили из туристического бюро и сообщили, что в выезде мне отказано, а деньги я в любой момент могу получить обратно. О, родной почерк МГБ – КГБ!

Вот таким образом милые органы целых девять лет крепко держали меня в своих лапах. Помог мне… антисемитизм. Кончилось бесславное царствование Гомулки, началось бесславное правление Герека, а с ним большая волна антисемитизма в народной Польше. В ход пошли испытанные методы черносотенцев всех времен и народов: евреи – шпионы, евреи – пятая колонна сионизма и империализма." И я, наконец, получил долгожданное разрешение на выезд в Израиль!

Что случилось? Почему теперь – да, а девять лет – нет? Не знаю. Не исключено, что даже польским властям не была известна истинная причина необходимости "не пущать" меня. Советские коллеги просили, верно, но ведь всех "жидеков" сейчас вытуривают коленкой под зад, отчего же и этого не выпихнуть? Меньше чесночной вони в стране останется!

О неразумное, но вечное, как мир, племя антисемитов! Только в евреях вы видите корень всех зол. Что ж, взгляните на сегодняшнюю Польшу, чистенькую, стерильную, на 99,99 процента свободную от "жидеков". Обрела ли она свое счастье? Рада бы теперь "Солидарность" солидаризироваться с евреями, да где они? Впрочем, почти полное отсутствие евреев нисколько не смущает наполеончика Ярузельского и его прокоммунистическую гомкомпанию: все равно евреи виноваты! Оставшиеся и их пособники из Соединенных Штатов, Израиля и других стран Запада. Тоже ведь родной почерк неутомимого по части подлостей МГБ – КГБ".

х х х

Возможно, мои мемуары кое-кому покажутся не особенно интересными, не особенно сенсационными: еще одна исповедь, скажут, еще один «винтик» советской политической машины, вырвавшийся из нее и свидетельствующий против нее. Все верно. Я никогда не стремился быть и не был большим человеком, не имел отношения к так называемой большой политике. Но «винтиком» был. Из тех, на которых держится эта чудовищная машина. Я находился внутри нее и лучше, чем кто бы то ни было, знаю ей цену. Мои записки – тому свидетельство. То, что до сих пор оставалось предметом догадок, сегодня предано мною широкой гласности – структура, методы и формы деятельности советского «черного кабинета».

Я уверен, придет день, народы СССР свергнут своих угнетателей, сведут счеты с главными преступниками страны, убийцами миллионов, и обретут ту свободу, которой пользуюсь в Израиле я, бывший тайный цензор МГБ, ныне простой, скромный токарь-пенсионер Леопольд Авзегер. Поскольку до того великого дня я не доживу, – оставляю для будущих судей коммунистического тоталитаризма вот эти мои записки, которые и прошу приобщить к делу в качестве неоспоримых вещественных доказательств.