Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Дальнейшее знакомство с ним только утверждало меня в первоначальном мнении. Вскоре я более детально узнал внутреннюю структуру читинского управления МГБ. Оказались в нем и другие отделы, таинственные названия которых сами по себе внушали к ним почтение и даже у невиннейшего человека вызывали неудержимое желание как можно дальше от них держаться. Были оперативные отделы: пятый (внутренний), четвертый и отдел "Р" (глушение радиопередач) занимали третий этаж; на четвертом этаже помещался самый главный, второй, отдел (международный), здесь же находились кабинеты начальника управления, его заместителей и секретаря партячейки. Самыми оперативными отделами считались второй и пятый – внутренняя и международная агентура. Каждый из этих отделов состоял из нескольких гласных отделений и Бог весть скольких негласных, раскинутых в разных районах города и так строго законспирированных, что об их существовании знали только посвященные, а о местонахождении – лишь единицы.

В тот же день, на том же пути к отделу кадров управления, уже при входе в вестибюль я обратил внимание на царившую в этом учреждении тишину. Здесь не слышно было никаких разговоров, даже шаги проходящих людей заглушались ковровой дорожкой… Я подметил, как изредка выходят из своих кабинетов сотрудники – все чисто, хорошо одетые в ладную офицерскую форму или гражданскую одежду. В сравнении с солдатами, даже с офицерами нашей части они казались людьми из другого мира.

Долго ждать приема мне не пришлось. Инспектор Иванов, тот самый, который со мной уже беседовал, любезно пригласил меня к себе в кабинет, где кроме него было еще два инспектора. На его большом письменном столе лежала заранее приготовленная папка. Он ее раскрыл и извлек кипу анкет, которые мне предстояло четким почерком заполнить. Без преувеличений, в течение полных двух дней я сидел и, обливаясь потом, заполнял эти объемистые вопросники. Вопросы были самые разнообразные, многие из них разделялись на подвопросы, не дававшие возможности скрыть хоть одну-единственную неприятную детальку биографии. Среди прочего, к примеру, надо было сообщить имя и отчество дедушек и бабушек, девичьи фамилии бабушек, перечислить всех их сестер и братьев, даже если твои родители никогда с ними связей не поддерживали; следовало перечислить всех близких родственников, дать подробнейшие сведения о своем социальном происхождении, о роде занятий родителей и т. д. и т. п. Упаси Господь хотя бы на один вопрос ответить наивным "не знаю".

У каждого человека найдется какая-то мелочишка, которую ему хотелось бы скрыть от нескромных людей. Скажите, как бы вы, например, отвечали на такие щекотливые вопросики, как: "Были ли ваши родственники в оппозиции к советской власти?", "У кого из них были колебания в проведении генеральной линии партии?" Понятно, что у любого польского еврея имелись родичи, которые, мягко говоря, недолюбливали большевиков, а уж колеблющимися, пожалуй, вполне можно было считать всех, за исключением разве меня, грешного. Как же быть в такой ситуации? Доносить на близких, ставя тем самым под угрозу их жизнь, или юлить, то есть лгать по мелочам? Волей-неволей приходилось изворачиваться, кое-какие факты подтасовывать. Думаю, не я один "виноват" в этом перед советскими органами, но даже сам бывший глава КГБ, а затем генсек политбюро ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, не говоря уже о его "великих" предшественниках Ягоде, Ежове, Берии, Шелепине и других. Все это делалось, несмотря на строжайшее предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний, пардон, сведений.

Наконец, проклятые анкеты были заполнены и сданы. Тут же, в моем присутствии, инспектор отдела кадров тщательно их проверил. Видимо, их смотрело затем всякое высокое начальство. Не думаю, что мои маленькие ухищрения остались совершенно не замеченными высокими чинами. Скорее всего они, эти чины, прекрасно знали, что и "солнце не без пятен", но им приходилось мириться с невинной ложью своих неофитов, не то они остались бы без сотрудников.

Через несколько дней мне объявили, что я зачислен на работу в отдел "В" в должности цензора военной цензуры № 115, с месячным испытательным сроком. Тут же, немедленно, мне предложили подписать обязательство в том, что я обещаю никогда, нигде и никому, ни при каких условиях и обстоятельствах не разглашать то, что видел, слышал или узнал во время своей работы в органах. Я обязывался также никогда не упоминать об этой своей работе в своих дневниках, письмах, воспоминаниях и т. д.

Сколько таких "подписок о неразглашении" я давал за время своей работы в органах! Все их содержание, весь их смысл сводился, собственно, к одному-единственному обещанию: молчать! Молчать, молчать и молчать, навсегда похоронить в тайниках души то, что знаешь, а если нарушишь этот завет…

Советская пропаганда постоянно твердит о том, что важнейшая задача, которая стояла и стоит перед доблестными чекистами, – это искусно разоблачать врагов народа. Помните, сколько раз, начиная со славных времен "железного Феликса", мы слышали о карающем мече революции? Все это фразы, рассчитанные на простачков. Важнейшее искусство, которым обязаны овладеть сотрудники органов, – это искусство молчать. Молчать при любых обстоятельствах. Хранить гробовое молчание прежде всего о том, что происходит в недрах этой самой тайной изо всех тайных политических полиций мира.

Упомянутой "подпиской о неразглашении" органы заставляют своих сотрудников хранить в тайне увиденное и услышанное. Со всей жестокостью они наказывают любого, кто нарушит эту "священную клятву". Пусть даже для наказания не будет юридического основания, сама подписка – достаточное основание для любой кары, не исключая физического истребления.

Отнюдь не в порядке самооправдания заявляю: описываемая мною работа советской тайной цензуры почтовой корреспонденции никоим образом не может считаться нарушением "подписки о неразглашении". Сама эта негласная цензура есть незаконное дело, нарушением собственной конституции и международных соглашений, подписанных руководителями СССР. Мой прямой долг, моя человеческая обязанность – рассказать обо всей этой скрытой деятельности МГБ – КГБ. А наказать, осудить следует виновников нарушений – Коммунистическую партию Советского Союза и Комитет Государственной Безопасности. Никакие государственные тайны мне не известны, за незнанием таковых я и не могу их разгласить. Тем не менее, – сомнений в том быть не может, – очутись я сейчас в СССР, меня немедленно поразил бы пресловутый "карающий меч революции", и как раз за "разглашение государственной тайны". Судили бы меня как государственного преступника, конечно же, закрытым судом, дабы никаких подробностей "непосвященные" не смогли узнать. И, разумеется, как всегда "справедливый советский народный суд" влепил бы мне максимальный срок, а в тюрьме или в лагерях цепные псы гэбэшников уж постарались бы, чтобы я побыстрее унес в могилу все, что мне известно. Такова, в общем-то, судьба всех тех, кто "слишком много знает". Во всем мире, а в особенности в странах с тоталитарным режимом.

При этом суд ни словом не упомянул бы подлинных нарушителей законов.

Вернемся, однако, к прерванному повествованию. Оформившись на работу в МГБ, я довольно скоро понял, что все собеседования и анкеты, которые я заполнял, представляли собой лишь предварительную формальность. Основная проверка моей политической благонадежности, моего прошлого и настоящего, всей моей подноготной ждала меня впереди.

Вместе со мной в читинское управление МГБ было принято еще десять человек – все без исключения члены партии или комсомольцы. Месяца через два-три половина из них, конечно же, после тщательной проверки, была уволена. Ясно, что их сочли неблагонадежными: в их собственной жизни или в жизни кого-либо из их родственников имелись, согласно понятиям органов, "темные пятна". Между прочим, ни одному из них так и не было прямо заявлено, что истинной причиной его увольнения является, скажем, не совсем "чистая" анкета.

В те времена (думается, это практикуется и ныне) органы относились с недоверием ко всем новым гражданам страны Советов – к жителям Западной Украины и Западной Белоруссии, к народам прибалтийских стран, к населению отторгнутой от Румынии Бессарабии. Их лояльность всегда вызывала сомнение. Как правило, к секретной работе их не допускали. Конечно, были исключения из правила. Такие исключения органы делают, понятно, исходя из интересов своего ведомства. Им нужны были тогда "западники", хорошо знакомые с местными языками, обычаями, нравами. Они их и вербовали из числа наиболее верных, по их понятиям, людей, фанатичных сторонников советской власти. Может быть, по этой-то причине попал и я в число "избранных". Попадать-то, однако, попадали многие, а вот закреплялись там лишь единицы. Ряд обстоятельств способствовал тому, что подобной "единицей" оказался я. Вот они: во-первых, у меня была идеально чистая биография, если не считать пресловутого "пятого пункта" и кое-каких мелочей, о которых и говорить не стоило. Был я сначала комсомольцем, а ко времени поступления в гэбэ – уже членом партии. Во-вторых, наверняка были приняты во внимание мои боевые заслуги – участие в боях против гитлеровцев, многочисленные награды; несомненно, я получил хорошую характеристику от командира своей воинской части и от ее парторганизации. В-третьих, сыграло свою роль знание языков. Кроме русского, я владел украинским, в том числе его западным диалектом, а также польским, немецким и идиш. В то время в читинской военной цензуре не было цензора, владевшего перечисленными языками, и я явился для нее находкой. Впоследствии, когда я женился и таким образом как бы органически вошел в великую чекистскую семью, доверие органов к моей персоне возросло и мне даже представилась возможность подниматься вверх по служебной лестнице. Такое дается далеко не каждому, а только испытанным "бойцам". Должен сказать, что в МГБ работали также моя жена, ее сестра, двоюродные сестры, а их дядя (у которого до замужества проживала моя супруга), майор Андрей Николаевич Сергеев занимал пост начальника отделения военной цензуры № 115 и был нашим непосредственным главным начальником.

В любом другом учреждении семейственность не допускалась, даже каралась. В органах она поощрялась. МГБ охотно принимал на работу родственников своих сотрудников, прежде всего их сыновей, дочерей, сестер, братьев, жен, внуков. Считалось, что наследственная преемственность в деле охраны государственных интересов приносит самые хорошие результаты. Упорно, методично создавалась особая каста чекистов, связанная круговой порукой родства.

В читинском областном управлении МГБ работа длилась по двенадцать часов в сутки, нередко и больше: восемь – днем, четыре – вечером. У цензоров же был восьмичасовый рабочий день. Вот почему многие сотрудники управления старались пристроить своих жен именно в цензуру, это давало им возможность по вечерам заниматься домашним хозяйством, воспитывать детей. Но, повторяю, главным в данном принципе подбора кадров считалось сохранение секретности – основы основ всей работы органов госбезопасности. Именно с целью предотвращения утечки сведений руководящие органы МГБ шли на всяческое поощрение семейственности. Простой пример: если муж работает в управлении МГБ, а жена, скажем, в военной цензуре, то вряд ли он станет ее расспрашивать, чем она занималась на службе, так же, впрочем, как и она его. Для счастливой супружеской пары такие беседы не представляют интереса хотя бы потому, что оба слишком много знают о роде деятельности друг друга. К тому же, повторяю это, в течение всей жизни работникам органов безопасности вдалбливают мысль о святости молчания, о пользе замкнутости, о нежелательности проявления какого бы то ни было любопытства по поводу деятельности товарища по работе. Молчание во всем, что касалось органов, становилось, таким образом, их условным рефлексом. Иное дело, если, скажем, один из супругов, допустим, муж, не имеет отношения к органам. Это чужой человек, посторонний, которого, конечно же, не может не одолевать любопытство и который поэтому обязательно станет допытываться, чем занимается в служебное время его половина.

Так обстояло дело в нашем читинском управлении госбезопасности. Куда ни кинь взгляд, всюду родственники. Вот примеры. Начальником отделения тайной письменной цензуры был капитан Федор Игнатьевич Новицкий, с которым вскоре меня свела судьба. Его жена Маруся работала в военной цензуре. Начальником международного отделения письменной цензуры – лейтенант Пуликов, чья жена Лена ходила в сотрудниках тайной цензуры. Начальником областного отдела "А" (архив) – полковник Катков, его сын вместе с женой трудились в военной цензуре. Майор Хру-лев заведывал отделением пятого отдела, жена его была тайным цензором. Подполковник Бугай возглавлял отдел кадров, его жена Вера Галицкая и сестра Матрена Бугай числились негласными цензорами. Таких случаев – великое множество.

ВОЕННАЯ ЦЕНЗУРА

Согласно приказа отдела кадров областного управления МГБ я получил направление в отдел "В". Что представлял собой этот отдел, чем он занимался, я знаю досконально, ибо работал во всех отделениях его.

Отдел "В" существует во всех областных управлениях МГБ – КГБ. Ему вменена в обязанность проверка письменной корреспонденции – как внутренней, так и международной. Работает он в тесном контакте с другими оперативными отделами МГБ – КГБ, а та: кже с отделами "В" других областей… Читинский отдел "В" имел три отделения, которые находились в разных местах города:

1. Отделение военной цензуры.

2. Тайная письменная цензура, или "ПК".

3. Международное отделение письменной цензуры.

Чем занимались эти отделения, каковы были обязанности их работников?

Военная цензура проверяла письма военнослужащих, находившихся за пределами СССР.

Тайная письменная цензура перлюстрировала частные письма граждан, пересылаемые по почте.

Международное отделение занималось перлюстрацией всей входящей и исходящей международной корреспонденции.

Такова вкратце характеристика деятельности каждого из трех отделений. А сейчас попытаемся разобраться в ней подробнее. Начнем с военной цензуры.

Примерно до конца 1947 года в городе Чите было два отделения военной цензуры – № 10 и № 115. Находились они в разных концах города. После ликвидации отделения № 115 все его сотрудники были переведены в другие отделы и отделения читинского МГБ. Переводили с одного места на другое, с гласной работы на совершенно секретную, но никого не уволили по сокращению штатов или по другим статьям. Надо заметить, что в советских органах госбезопасности были кадры постоянные, и вообще никого не увольняли по сокращению штатов. Впервые такой прецедент возник несколько лет спустя, когда во имя "чистоты рядов" было решено избавиться от сотрудников-евреев. Но об этом речь впередм.

Все, кого вместе со мной направили в отдел "В", были зачислены на должность цензора военной цензуры № 115. Для одмноких работников там было общежитие, работала столовая. Почти все сотрудники проживали на территории, отведенной военной цензуре. Она представляла собой огороженный колючей проволокой участок, круглосуточно охраняемый ответственным дежурным. Без разрешения дежурного вход на территорию отделения был воспрещен. Этот цербер был облачен в чекистскую форму, на рукаве у него была обязательная красная повязка. Обычно охрану несли офицеры, снабженные пистолетами, что, по замыслу "сценаристов", вызывало у посторонних уважение и рефлекс немедленного подчинения любому предупреждению или требованию дежурного, чей внешний вид как бы подчеркивал, что военная цензура – это организация, на которую распространяются все нормы армейской жизни.

О каждом происшествии на территории военной цензуры дежурный обязан был немедленно докладывать в областное управление МГБ, которому он непосредственно подчинялся.

Само название "военная цензура" дает полное представление о роде занятий этого "института": она проверяла письма военнослужащих, дабы предотвратить утечку секретной информации из частей и подразделений. Но мало кому известно, что, быть может, еще в большей степени она занималась перлюстрацией писем, получаемых военнослужащими.

Будучи принятым в военную цензуру, я сразу же попал в так называемую "национальную группу". Здесь проверялись письма, написанные на разных языках. Ни одно из направленных в группу писем не могло проскользнуть без проверки.

Известно, что СССР является многонациональным государством. Понятно, что большинство военнослужащих – как солдат, так и офицеров – писало письма на родном языке. Для тщательной проверки всех этих писем и была создана при военной цензуре отдельная "национальная группа". Так что пестрая мозаика из сотни языков страны, населенной сотней разных народов и народностей, никоим образом не могла служить преградой в крайне важном деле проверки воинской корреспонденции.

В мои обязанности входила проверка писем на украинском, польском, немецком языках, а также на идиш.!lo понятным причинам, письма на идиш или немецком были явлением редким. Лишь иногда попадались листки, отправители которых, желая что-то скрыть от бдительного ока русского цензора, вставляли несколько слов на упомянутых языках. Зато на украинском писем было великое множество, и немалая их часть попадала на проверку ко мне.

Ежедневно комендант военной цензуры принимал мешки писем, поступающие к нам за колючую проволоку из "внешнего мира". Комендант передавал мешки оперуполномоченному, который и распределял их между цензорами. Каждый цензор, приходя на работу, получал штамп с формулой "Проверено военной цензурой" и с его личным номером. Кроме того, ему вручались ножницы, клей и два больших пустых конверта. На одном конверте стояла надпись: "Для изъятия текста", на другом – "Для оперативного использования".

Обязанности цензора, в общем-то, оказались нехитрыми. Приступая к работе с "орудиями производства" в руках, он ножницами срезал борт конверта, делая это с максимальной осторожностью, чтобы не повредить вложение, то есть само письмо. Затем проверял написанное отправителем. Разумеется, существовало строгое "разделение труда": русские цензоры проверяли письма, написанные по-русски, но если в каком-либо из них содержалось хоть одно нерусское слово, он направлял это письмо по назначению, то есть в "национальную группу"; в последней трудились цензоры, читавшие письма на многочисленных языках народов СССР.

Как правило, "национальная группа" задерживала "для оперативного использования" больше писем, чем русская группа. Это происходило по той простой причине, что большинство солдат нерусской национальности в своем развитии отставали от русских, поэтому не предполагали, что их письма, написанные на родном языке, будут подвергнуты строжайшей проверке. Случалось и такое: русские военнослужащие, мало-мальски владеющие иностранным языком, пытались перехитрить цензора, вписывая в текст своего письма предложение-другое на немецком, польском или французском. С подобными случаями мне приходилось сталкиваться довольно часто и позже, работая тайным цензором. Разумеется, отправители прекрасно знали, что их хитрость может вызвать подозрение, но все же в глубине УШИ таили надежду, что цензор не обратит внимания на несколько непонятных ему слов и пропустит письмо по адресу. Как бы не так!

Цензоры "национальной группы" сами занимались изъятием запрещенного текста, переводили "задержанные" письма на русский язык и самостоятельно решали их дальнейшую судьбу. Ведь кроме них никто не знал данного языка.

В русской группе все эти операции входили в обязанность оперуполномоченного. Там цензор занимался исключительно цензурированием, то есть проверкой писем. После окончания проверки на конверте необходимо было поставить штамп цензора с его личным номером. Затем письма заклеивались, ими заполнялись пустые мешки, которые отправлялись на почту для почтовой обработки и последующей отправки по адресам. После окончания рабочего дня цензор сдавал оперуполномоченному свой инструмент, а также конверты с задержанными письмами.

Военная цензура отличалась необыкновенной жесткостью. Любые сведения, имевшие касательство к армейским событиям, считались военной тайной. Военнослужащим даже намеком запрещалось сообщать кому бы то ни было место своего нахождения, род войск, их численность, вооружение и т. п. Понятно, отправители великолепно знали, какие именно сведения считаются военной тайной. И все-таки нет-нет да и пытались нарушить свой воинский долг, присягу. Именно на подобные письма, где "несознательные" солдаты открывали посторонним, то есть своим родным или близким в общем-то совершенно безобидные "тайны", военные цензоры обязаны были обращать свое главное внимание. Их складывали в конверт "Для оперативного использования", или, как принято было выражаться в цензуре, "для оперативной разработки". Наверное, многим гражданам Советского Союза известно, чем обычно заканчивались эти "оперативные разработки".

Особенно свирепствовала военная цензура в годы войны. Она существовала совершенно легально, штамп "Проверено военной цензурой" отшлепывался на всех письмах без исключения. Личный цензорский номер давал органам госбезопасности возможность в любое время узнать, кто проверял то или иное письмо. В военное время такие меры предосторожности, в общем-то, можно понять. Кстати, хотя всем солдатам, всему советскому народу было хорошо известно о существовании строжайшей цензуры, даже в те годы находились люди, которые проверяли бдительность цензоров. Как правило, первые такие письма отправителей пропускались по адресу с целью проследить за дальнейшей перепиской, выявить связи, прощупать корреспондентов. Затем следовала неминуемая развязка: "шпионы", "диверсанты", "вредители", "враги народа", даже просто безобидные "болтуны" подвергались суровой каре военного трибунала, на заседаниях которого задержанные письма служили в качестве улики, вещественного доказательства, обвинительного документа.

Преклоняясь перед мужеством, умом и талантом великого русского писателя Александра Исаевича Солженицына, я часто задаюсь вопросом: как это он, боевой офицер, несомненно знавший, что все его письма вскрываются и тщательно проверяются, осмелился в послании к другу критиковать Сталина? Объяснение может быть только одно: в своей ненависти к диктатору и его бесчисленным преступлениям он дошел до того высочайшего состояния духа, когда молчать уже невозможно, когда позор былого страха, низость вечного конформизма искупаются безоглядной жертвенностью. Ныне всем известно, что именно письма были причиной его ареста и осуждения. Впрочем, если следовать жестокой букве русской поговорки "нет худа без добра", то необходимо признать, что благодаря бдительности безвестного военного цензора мир впоследствии узнал об ужасах архипелага ГУЛаг. Вместе с тем, страшно подумать, что в СССР только такой ценой можно написать правдивое, полноценное художественное произведение…

Начальником отделения военной цензуры № 115 был уже упомянутый мною майор Андрей Николаевич Сергеев, а его заместителем – жуткий пьянчуга майор Алтухов, вечно ходивший "под мухой". Всю работу отделения взвалила на свои плечи старший оперуполномоченный, капитан Рива Львовна Гольденберг. Она работала на перлюстрации писем с первых дней официального существования цензуры, то есть с 1935-го года. У начальства Рина Львовна пользовалась непререкаемым авторитетом, именно она, а не майор Сергеев, фактически заправляла всей работой отделения военной цензуры. После ликвидации этого отделения она была переброшена в отдел "В", где, также неофициально, числилась в руководительницах. Ей было – доверено давать оценку письмам, оформлять всю корреспонденцию отдела, следить за точным выполнением инструкций. Она поддерживала связь со всеми отделениями отдела и часто уезжала в командировки для налаживания деятельности районных пунктов, где также имелись люди, занимавшиеся проверкой корреспонденции. Этому "благородному" делу она отдавала себя без остатка, увлекая за собой других. Теперь я с улыбкой думаю о том, что можно быть энтузиастом перлюстрации. Оказывается, можно! Можно, если верить в необходимость, святость такого рода занятий. А она верила, рьяно исполняла свои обязанности, фанатически следя за тем, чтобы ничто не ускользнуло от зоркого ока ее учреждения. Она могла трудиться сутками напролет, возможно, именно поэтому ее личная жизнь не сложилась, замуж она так и не вышла. А я-то? Далеко ли я от нее ушел? Не был ли я тоже таким энтузиастом, романтиком цензуры корреспонденции? Ведь без веры в правоту своего дела в органах не удержаться!

Я не случайно так подробно остановился на "положительных" качествах старшего оперуполномоченного Ривы Львовны Гольденберг. Едва ли у МГБ – КГБ когда-нибудь были или будут такие преданные, толковые, самоотверженные работники. Увы, это малопочтенное учреждение подобно Кроносу, пожирающему своих детей. Невзирая ни на какие заслуги, Рива Львовна была без всякой жалости выброшена из родной ей стихии, когда настало время, сочтенное Сталиным подходящим для этого богоугодного дела: по тому самому пятому пункту анкеты, из-за которого, слава Богу! – были выметены из чекистских рядов все евреи, не исключая меня.

Коммунист Рива Львовна Гольденберг работала не за страх, а за совесть. Коммунистами или комсомольцами были все до единого цензоры МГБ, однако далеко не все они обладали такими же качествами, как эта железная женщина. Имелось среди них немало лодырей, неучей, даже пьяниц. Как их заставить трудиться с таким же рвением, как Рива Львовна? Как повысить до апогея их бдительность? Их прилежание? Их "пропускную способность"?

С этой целью в Цензуре была придумана дьявольская система кнута и пряника. С одной стороны, – повышенные оклады, жирные пайки, внеочередность в получении жилья и т. д., с другой – хитроумные провокации. Последнее требует объяснения. Так вот, цензору, среди сотен других, подбрасывалось письмо с явным разглашением военной тайны или, хуже того, – с антисоветскими высказываниями. По окончании работы конверты просматривались. Если указанного письма в них не обнаруживали, устраивали дополнительную проверку… Проштрафившегося цензора ждали крупные неприятности – в лучшем случае демобилизация, увольнение с работы, в худшем… Все понятно, не правда ли? Провокационный метод слежки за работой цензоров применялся также и в тайной цензуре, и все цензоры знали, что в любое время начальство может подложить им свинью, а, стало быть, из кожи вон лезли, стараясь перещеголять друг друга в бдительности.

Как уже отмечалось, сам факт существования военной цензуры не держался в тайне. В большом секрете держалась структура этого маленького отростка больших органов, его состав. В самом деле, что за люди трудились здесь?

Большинство военных цензоров имело офицерское звание, что же касается образования, то среднего было вполне достаточно. Изъятием текстов занимались оперативные работники с солидным стажем цензурирования. В своей деятельности они руководствовались инструкцией, которую знали наизусть. Вот почему мнение советского обывателя о том, что в цензуре сидят законченные идиоты, ничего общего с действительностью не имеет. Конечно, интеллектуалы там не работали, однако профессионалами, хорошо знающими свое дело, советских цензоров считать будет вполне справедливо.

На собственном опыте работы в "национальной группе" я убедился в том, что многообразие языков народов СССР, других стран мира отнюдь не мешало плодотворной, слаженной деятельности цензуры. В нашей группе, которой руководил мой "крестный отец" Петр Черненко, имелись цензоры, владевшие почти всеми языками страны: татарским, узбекским, казахским, бурятским, якутским, монгольским, чувашским, мордовским, грузинским, армянским, молдавским, венгерским, польским, немецким… Мой сосед по столу лейтенант Ахмед Бахтин успешно справлялся с письмами на всех языках тюркской группы.

И все же у нас, как и в других областях страны, не хватало людей, знающих наиболее редкие, трудные языки. Случалось также, что цензор уезжал в отпуск, заболевал. В таких случаях возникала надобность проверки писем в других местах, то есть в соседних, родственных; отделениях цензуры. В связи с этим была разработана совершенная система взаимопомощи. В каждом областном отделе "В", а также во всех его отделениях хранился полный список цензоров с указанием языков, которыми они владели и местом их службы. На основании этих списков мы знали, например, что цензоры, владевшие татарским, находились в Москве, Хабаровске, Казани, Чите; знатоки грузинского – в Москве, Тбилиси, Ленинграде, Чите. И так далее.

В Чите не было цензора, владевшего китайским языком, зато он был в Хабаровске. Если возникала необходимость в его помощи, письма с соответствующей сопроводиловкой пересылались в Хабаровск. Конечно, такие "процедуры" отнимали массу времени, письма "трудящихся " попадали к адресатам с фантастическими задержками, но что такое двух– или трехнедельное опоздание в доставке корреспонденции, когда на карту поставлена безопасность государства!

Упомянутыми списками пользовались все отделы и отделения "В", в том числе и негласные. Разумеется, в масштабах всей огромной страны Советов с тысячами милых учреждений, подобных нашему.

Безупречную работу военной цензуры можно проиллюстрировать на примере нашей деятельности во время войны в Корее. В те месяцы я уже работал в другом месте, но некоторые письма военнослужащих и советников, оказывавших "братскую помощь" корейским товарищам, проходили через мои руки. За редким исключением, в этих посланиях отправители всеми доступными им способами старались сообщить получателям место своего нахождения. Как правило, военнослужащие прибегали к помощи известного им иностранного языка или не слишком распространенного языка какого-либо из советских народов. Бедняги! Неведомо было им, что бдительная цензура стоит на страже их собственных интересов и слова непроверенного не пропустит! Поскольку я был единственным знатоком немецкого, корреспонденция с вкрапленными в нее немецкими словами или предложениями направлялась ко мне, а я, надо сказать, был хорошо проинструктирован, даже строго предупрежден о необходимости тщательнейшей ее проверки и, честно признаюсь, добросовестно выполнял свои обязанности.

Еще до начала военных действий в Корее туда из Забайкальского военного округа были направлены различные воинские соединения. В основном то были инженерно-технические войска, а также авиационные и зенитные подразделения, которые прикрывали с воздуха столицу Северной Кореи город Пхеньян и некоторые другие крупные объекты. В немалом числе находились в этой стране также инструкторы, советники нашего командования, они консультировали командование северокорейской армии, заботились о ее бесперебойном снабжении всеми необходимыми боеприпасами, снаряжением и, разумеется, вооружением. Вся неограниченная помощь "миролюбивого" советского государства корейским братьям оказывалась с единственной целью – для ведения победоносной войны против американского империализма, окопавшегося на земле Южной Кореи, которую и предстояло "проглотить", то есть насильственно присоединить к Корее коммунистической.