Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ
Леопольд Авзегер

«Русское чудо» продолжается. После смерти трех престарелых генсеков молодой М. С. Горбачев энергично приступил к демократизации «самой демократической в мире» страны социализма. Вот уже и критика руководящих деятелей разрешается (в тех же масштабах, что и при И. В. Сталине, то есть исключая Политбюро ЦК КПСС), и личная инициатива поощряется (куда более ограниченная чем во времена ленинского НЭПа), и выборность руководства предприятий, цехов, колхозов, совхозов вводится…

Какие еще последуют шаги? Свобода слова, печати, совести, собраний, демонстраций, забастовок? Право создания других политических партий, противостоящих коммунистической? Право граждан СССР на эмиграцию и заграничные путешествия? Отмена цензуры печати и художественного творчества, а также письменной корреспонденции граждан? Будут предоставлены другие права и свободы, как то: справедливое судопроизводство, отмена паспортного режима с позорной обязательной пропиской, народам СССР предоставят подлинное право на самоопределение вплоть до отделения от СССР? Будет прекращена интервенция в Афганистане, будет покончено с грубым вмешательством во внутренние дела "братских" стран? Будут возвращены захваченные в разные времена территории Китаю, Японии, Румынии, Финляндии и другим соседям?

Поживем – увидим.

А пока ознакомимся с предлагаемой книгой – еще одной в длинной цепи документальных произведений, показывающих звериный оскал знакомой нам системы. Ее автор анализирует, в основном, один-единственный "узкий" вопрос о цензуре почтовой корреспонденции в СССР. Бывший советский военный цензор, затем "негласный" сотрудник МГБ, трудившийся на ниве тайной цензуры внутренней и международной переписки советских граждан, он несомненно является пионером в деле раскрытия тайн одного из самых сокровенных подразделений коммунистического режима. Рассказывая о "делах давно минувших дней", он ясно дает понять, что если за истекшие десятилетия что-то изменилось в советской цензуре, то лишь в сторону расширения ее полномочий и возможностей за счет совершенствования технологии, методов и средств. Те, кто хотя бы немного знакомы с коммунистической идеологией и практикой, несомненно согласятся с его выводами.

В силу неожиданной новизны излагаемых фактов книга читается с неослабевающим интересом и в тысячный раз убеждает маловеров: коммунизм и демократия – несовместимые понятия, а, значит, все усилия нынешнего руководства страны Советов придать своему режиму человеческое лицо – либо добрые намерения идеалистов, которыми "вымощена дорога в ад", либо, что более вероятно, еще одна попытка с негодными средствами ввести в заблуждение собственный народ и международное общественное мнение с единственной целью – еще на десять или тридцать лет оттянуть неизбежный крах.

Григорий ЧЕЛАК

Тайна переписки охраняется законом. (Конституция СССР, ст. 128)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Граница на замке… Тысячи и тысячи километров вспаханных полос, запретных зон, высоких оград из проволочной сетки, увенчанных добротной, давным-давно испытанной на фронтах и в тылу колючей проволокой; тысячи застав, наблюдательных вышек, десятки тысяч пограничников и сторожевых собак; совершеннейшая электронная аппаратура, всевозможное оружие, боеприпасы… Не жалеют в Советском Союзе сил и средств для охраны рубежей могущественнейшей в мире державы. Ее соседи – братские социалистические страны – Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Корея, Китай? Или соседи иные – полуфеодальные, капиталистические – Турция, Иран, Финляндия, Япония?

Полвека назад еще можно было говорить об опасностях извне, подстерегающих СССР. Ныне это смешно. Вот почему закрытые на замок границы Советского Союза наводят на мысль о том, что великое тоталитарное государство не столько страхует себя от внешних врагов, сколько "оберегает" своих подданных-рабов от внешнего "тлетворного влияния", от попыток променять социалистический рай на капиталистический ад. Чуткая ко всем и всяческим изворотам народная молва откликается на любые ухищрения политиканов от марксизма. Ярче, полнее всего советское общественное мнение высказывается в единственном виде творчества, который не может быть взят под жесткий контроль партийных органов, – анекдотах… Вот один из множества таких анекдотов, отвечающих затронутой теме.

Беседуют двое. Один спрашивает: "Что бы ты сделал, если бы вдруг открыли все границы и всем желающим разрешили бы эмигрировать?" Другой, не задумываясь, отвечает: "Залез бы на дерево". "На дерево? Но почему?" – следует недоуменный вопрос. "Чтоб не задавили", – резонный ответ.

Пуще всего на свете "ум, честь и совесть нашей эпохи" – КПСС боится правды. Правды о том, что творилось и творится в стране, правды о нищенской жизни трудящихся в СССР в сравнении с жизнью тружеников Запада, правды о советском тоталитаризме и великих демократиях свободного мира.

Но правда, что птица, границ не знает. С первых же дней торжества большевистского террора в России она пробивалась сквозь железный занавес, опущенный коммунистами-ленинцами на советских границах… Верить ей не желали. Прекраснодушные политиканы, левые всех опенков больше прислушивались к демагогическим панегирикам коммунистических пропагандистов, славивших счастливую жизнь братских народов в стране победившего социализма. Грубый произвол, жестокий террор, полнейшее беззаконие свирепствовали на одной шестой части суши, об этом вопили газеты и радио западных стран, но широкая мировая общественность оставалась равнодушной к 10 судьбам миллионов, томившихся за колючей проволокой, зверски замученных, расстрелянных, умиравших от голода, холода и болезней. Наступил 1953-й год. В Советском Союзе произошли некоторые изменения, которые привели к новой – третьей эмиграции. Сотни тысяч бывших советских граждан оказались на Западе, среди них немало писателей, журналистов, деятелей искусства, ученых, религиозных деятелей. Они, живые свидетели "коммунистического чуда", заговорили во весь голос. Их страстные речи, пламенные статьи, глубоко аргументированные художественные и публицистические работы оставить без внимания, казалось бы, невозможно. И в самом деле, наиболее честные, передовые общественные и политические деятели Запада пересмотрели свое отношение к СССР, переосмыслили прошлое и решительно высказались против коммунистического империализма, против "светлого будущего", уготованного миру кремлевскими фюрерами. И все же, даже сейчас, после того, как мир узнал об архипелаге ГУЛаг, о полунищенской жизни в колхозах и совхозах, о серятине буден советских рабочих и служащих, об антигуманной борьбе КПСС и КГБ с инакомыслящими, о психушках и дикой травле верующих, – даже сейчас мировое общественное мнение, по сути дела, продолжает дремать и благодушествовать. Стыдно сказать, но здесь, в Израиле, мне не раз задавали удивительный вопрос: "Скажите, неужели это правда, – то, что описал Солженицын в "Архипелаге ГУЛаг"?

Поистине, имеющий уши да слышит… Боюсь, многие прекраснодушные караси-идеалисты опомнятся лишь тогда, когда окажутся в пасти щуки.

Очень многое известно ныне о Советском Союзе. Но много тайн еще хранят сейфы коммунистической охранки. Будут ли когда-нибудь открыты для исследователей архивы самой одиозной организации на Земле – КГБ? Сомнительно. Что ж, тем более обязаны мы, побывавшие в пасти щуки и чудом из нее вырвавшиеся, способствовать разоблачению бесчеловечного режима, открывать глаза карасям-идеалистам на истинный характер щучьей пропаганды в омуте "самого прогрессивного" коммунистического мира, как, впрочем, и далеко за пределами этого омута.

Одну из тайн партии и ее цепного пса – КГБ, о которой до сих пор, по-моему, никто еще не писал, я и собираюсь открыть, осветить в своих воспоминаниях. Это тайна о работе советских органов госбезопасности в области цензуры почтовой корреспонденции. В течение семи лет я принимал непосредственное участие в этой "благородной работе". Понятно, она мне знакома в мельчайших деталях, стало быть, я вправе выразить надежду, что все, описанное мною, не вызовет у читателей сомнений.

Думается, мало кто сталкивался с вопросами проверки почтовой корреспонденции. Даже искушенные советские люди, из-за отсутствия информации по данному вопросу, не могут иметь какого-либо четкого представления о характере этого тайного контроля, хотя многие из них, несомненно, догадывались о его существовании. В силу ряда обстоятельств я стал сотрудником советских органов госбезопасности: работал вначале военным цензором, а затем тайным цензором внутренней и международной корреспонденции. Был уволен во время массовой чистки, когда органы безопасности приняли решение окончательно избавиться от сотрудников-евреев.

Долгое время я хранил молчание об этом периоде своей жизни. Были у меня на то чисто личные причины. Когда-то я обязался никому никогда не рассказывать о своей работе в органах. Дело, однако, не в этой клятве, которую я никогда не считал священной, ибо глупо безмерно соблюдать клятву, данную клятвопреступникам. Главная причина моего молчания более проста: "болтливостью" я мог нанести ущерб людям, которых любил или уважал. В своей слепой ярости КГБ может дойти до самых невероятных акций против ни в чем не повинных людей – уж это-то я отлично усвоил за время своей службы в славных рядах чекистов.

Ныне в Советском Союзе нет больше людей, которым мои мемуары могли бы причинить вред. Стало быть, я могу безбоязненно рассказать все, что знаю, все, о чем, я убежден, не имею морального права умалчивать.

Хочу предварить тему несколькими общими замечаниями.

Существование негласной цензуры писем в Советском Союзе тщательно скрывалось и скрывается не только от мировой общественности, но и от советского народа. Справедливости ради следует отдать должное органам: вот уже 50 лет в СССР свирепствует тайная цензура, однако до сих пор им удается держать в тайне специфику секретной деятельности "черного кабинета". Впрочем, выше я уже отмечал, что правда не знает границ: гэбэ в последние десятилетия допускает промах за промахом, а в наше бурное время любой, даже самый незначительный просчет ведет к серьезным последствиям, скрыть которые невозможно. Так мир узнал о преступлениях Сталина и его сатрапов, о движении инакомыслящих в СССР, о "психушках", о зверствах советских оккупационных войск в Афганистане.

Настало время приоткрыть завесу тайны деятельности "черного кабинета" в Советском Союзе, до сих пор так тщательно скрываемой от мировой общественности, упорно опровергаем ой советскими официальными органами, политическими и общественными деятелями страны. Насколько мне известно, предшественников у меня нет. Мой труд пока – первое и единственное описание структуры, методов и форм деятельности негласной цензуры почтовой корреспонденции. Многие подробности выветрились из моей памяти, но основное помнится в деталях, ибо семь лет – это добрый кусочек жизни, да какой! Ни слова вымысла в моих мемуарах нет, все факты достоверны, даже почти все имена соответствуют действительности. Моя цель – довести до сведения широкой общественности правду о работе по перлюстрации писем в СССР, рассказать – где и как это делается, кто ею занимается и кто за нее несет главную ответственность.

В Советском Союзе об этой работе не принято ни говорить, ни писать. Тема перлюстрации, подобно строжайшей военной тайне, находится под запретом. Еще бы! Ведь едва ли можно представить себе нечто более отвратительное, чем систематическая проверка корреспонденции собственных граждан, свидетельствующая о полном недоверии к их политической, моральной благонадежности. Стыдно КПСС и КГБ открыто признать факт вопиющего нарушения собственной конституции, своих международных обязательств…

Я полностью отдаю себе отчет в том, что мои воспоминания бросают тень на мою биографию. Что поделаешь!? Как говорится, из песни слова не выкинешь. Во имя правды, справедливости приходится порой поступаться даже собственным душевным покоем. Лучше сделать это поздно, чем никогда. Ну а пресловутый камень пускай первым бросит в меня тот, кто сам, живя в условиях жестокого тоталитаризм а, сумел сохранить в полной неприкосновенности чистую совесть и незапятнанный мундир.

В ПЛЕНУ ЛОЖНЫХ ИДЕАЛОВ

В 1956 году, перед выездом из СССР в Польшу, я должен был явиться в Дрогобычский горком партии и сдать там свой партийный билет. Этот билет я получил в 1944 году на фронте. В то время я был молодым идеалистом, верил в прогрессивность социалистического общества, не сомневался в подлинности дружбы народов СССР, в неизбежности наступления коммунизма на Земле. В основе моего мировоззрения лежала мечта о счастливом будущем в СССР, где власть принадлежит народу, где все равны перед законом, где каждому воздается по труду, а в недалеком будущем будет воздаваться по потребностям. Не было у меня никаких сомнений в справедливости, демократичности социалистического строя, который должен принести счастье всем гражданам без исключения.

Покидая страну, я уже отлично знал, что мои юношеские идеалы были эфемерными. То было время разоблачения так называемого культа личности Сталина, а вместе с ним и лживости коммунистических идеалов. На своей шкуре я испытал произвол властей, на тысячах примеров убедился в беззаконии, царящем в огромной стране, в отсутствии всяких демократических свобод. Вместо пресловутой дружбы народов видел великорусский шовинизм, национальную рознь, разгул антисемитизма, отнюдь не "бытового", а государственного, планомерного и упорного, рассчитанного на то, чтобы по возможности быстрее уничтожить все еврейское, а тех, кто этому станет сопротивляться, истребить физически. Я понимал уже и то, что единственным виновником бесчисленных преступлений, совершенных в стране, являлась правящая коммунистическая партия Советского Союза, поэтому не считал уже честью быть ее членом и был рад возможности избавиться от своего позорного партийного билета.

Так вот, когда я отдал свой партийный билет и все было кончено, секретарь горкома "товарищ" Козлов, выполняя, как ему казалось, свой партийный долг, решил сказать мне несколько напутственных слов. Он поведал буквально следующее: "Я надеюсь, товарищ Авзегер, что, находясь за пределами нашей родины, вы не станете клеветать на Советский Союз, а, наоборот, будете защищать нашу страну от нападков ее врагов. Я хотел бы, чтобы вы говорили правду, толь ко правду о Советском Союзе, так, как этому учила нас с вами наша славная коммунистическая партия".

Крепко запомнил я эти вещие слова и решил следовать завету "товарища" Козлова. Правду вы хотите? Так получайте ее, дорогие "товарищи", хватайте ее пригоршнями, лопатами, ковшами экс каваторов! Хлебайте ее, ешьте, жрите, подавитесь ею!

Какая ирония судьбы! Трубят на всех перекрестках о правде те, кто люто ее ненавидят, чья власть целиком зиждется на самой беспардонной лжи, чье существование без этой лжи просто представить себе невозможно. Распинаются о правде те, что изгнали из родной страны автора правдивого "Архипелага ГУЛаг", преследовали святого правдолюбца академика, бросают в тюрьмы, лагеря, психушки всякого, кто осмелится вымолвить хоть одно слово той самой правды… Иезуитское лицемерие – детская игра по сравнению с придуманными КПСС играми, для которых, кажется, и слов-то в русском языке еще не придумано. Язык, как известно из славных работ основоположников марксизма-ленинизма, в числе которых в свое время был и "великий ученый", знавший толк во всех науках, И. В. Сталин, всегда отстает от жизни, не поспевает за ней, плетется в хвосте. Давайте назовем это явление старческим маразмом разлагающейся партии, которой, будем надеяться, недолго уже дано отравлять атмосферу миазмами своего распада.

Если эта книга попадет в руки работников органов безопасности страны Советов или высокопоставленных партийных чиновников, мои мемуары, сомнений в том нет, будут квалифицированы как "злостная клевета на светлую советскую действительность". Правда честных людей для них – клевета, их клевета – чистейшая правда. Все смешалось, перепуталось в головах господкоммунистов, и свою путаницу они беспардонно навязывают несчастному, забитому, живущему в вечной нужде советскому народу, благо покорен он и молчалив, терпелив и вынослив, как ни один народ на свете. Но всякому терпению приходит конец, и тогда…

Правда все-таки одна, и она проложит себе дорогу и к очерствевшим, задубевшим сердцам советских людей. Любая попытка помочь ускорению этого процесса – дело чести людей доброй воли в пределах СССР и за его рубежами.

Я родился, провел свои детские и юношеские годы в упомянутом уже городе Дрогобыче, расположенном в так называемой Западной Украине, то есть на территории, принадлежавшей до 1939 года Польше. Мои родители были верующими евреями и соблюдали все традиции. Дома у нас разговаривали только на языке идиш. Как и другие дети ортодоксальных евреев, в детстве я посещал хедер, и никому даже в голову тогда не могло прийти, что в будущем я, мальчик из приличной еврейской семьи, стану членом коммунистической партии, партии безбожников, отрицающих религию, ничего на свете не признающих, кроме своих узко партийных догм.

У жизни, однако, свои законы. Они-то и определили мое мировоззрение на ближайшие пятнадцать лет.

Дело в том, что в Польше к концу тридцатых годов свирепствовал жуткий антисемитизм. Естественной реакцией на него явилась мечта еврейского населения о свободе, равноправии и справедливости. Поскольку в самой Речи Посполитой евреи изверились в светлом будущем для себя и своих детей, часть из них примкнула к сионистскому движению, поставив себе цель содействовать возрождению еврейского государства в Палестине с тем, чтобы тотчас же или со временем переселиться на землю предков. Такие евреи активно участвовали в деятельности различных сионистских организаций.

Вместе с тем было немало евреев, которых сионистские идеалы не волновали, не притягивали. Угроза со стороны западного соседа, близость соседа восточного, сулившего небывалые свободы всем, кто примет его веру, определяли тяготение части еврейской молодежи к идеалам социалистическим.

Каюсь, я был в числе последних. Для меня и многих мне подобных, толь ко Советский Союз представлялся страной, где возможно правильное решение еврейского вопроса. Вот почему наши взоры были устремлены в сторону первой в мире социалистической страны. Мы видели себя борцами за светлое будущее, против всякого угнетения и насилия, рыцарями без страха и упрека, осиянными нимбом святости и героизма. Простые, доступные идеалы коммунистов – мир, братство, равенство, дружба народов – казались нам квинтэссенцией земной мудрости, легко достижимым, недалеким будущим всего человечества.

Выплескивая сейчас на многотерпеливый лист бумаги всю эту коммунистическую тарабарщину, я грустно улыбаюсь. Но от стыда не краснею. Кто в молодости не заблуждался? А ведь, в отличие от многих, очень многих нынешних коммунистических руководителей, я тогда, в тридцать девятом, и много лет спустя свято верил в то, что делал. Да и можно ли отрицать привлекательность лозунгов коммунистов для незрелых юнцов вроде меня, не способных еще к самостоятельному мышлению, зато способных на слепую, безоглядную веру в такие простые, такие, казалось бы, легко осуществимые идеи?! Ведь и сейчас, после всего, что было, миллионы людей во всем мире все еще продолжают верить в некое счастье, которое, по их глубокому убеждению, способны им дать только коммунисты. И не секрет, что сила коммунистов как раз в том и состоит, что они, в отличие от других партий, выдвигают, не задумываясь, демагогические, но явно способные увлечь массы лозунги.

Короче говоря, я был революционным романтиком и, как множество моих сверстников-евреев, не сумел устоять перед привлекательностью большевизма, потому что евреи, будучи нацией угнетенных, всегда жили в надежде на приход Мессии-избавителя. Поскольку Мессия не очень-то спешил выполнить возложенную на него Господом миссию, мудрено ли было уверовать в ткемессию – компартию?

Наверное, у евреев это в крови – мечтать о справедливости для всех людей на земле, прежде всего без различия национальной принадлежности. К этому их побуждало бесправное положение в странах рассеяния, таких, как Польша, Румыния, Венгрия, даже цивилизованные Австрия, Чехословакия, Франция. Сознательно или бессознательно, именно мечта о равноправии с другими народами приводила евреев в ряды коммунистических партий, во многих из которых они составляли большинство. А ведь коммунисты прежде всего били именно по этой больной струне.

В 1939 году гитлеровская Германия напала на Польшу. На основании "дружеского пакта", подписанного Молотовым и Риббентропом, Красная Армия заняла Западную Украину. Для еврейского населения этого региона приход Советов не был бедствием. Напротив, в свете оккупации Австрии, Чехословакии и западных областей Польши гитлеровскими войсками со всеми вытекающими отсюда для евреев последствиями, советский "аншлюс" можно даже считать прогрессивным явлением, несмотря на его предательский по отношению к растерзанной Польше характер.

Во всяком случае именно так это событие и было расценено евреями, в частности, лично мною. В родном Дрогобыче я с радостью встретил "освободителей", в награду за верность быстро получил от них работу по специальности, после чего активно включился в общественную жизнь и одним из первых в городе вступил в комсомол. Все это во многом определило мою дальнейшую судьбу.

Всего около двух лет длилось обретенное "счастье". В сорок первом последовало нападение гитлеровской Германии на Советский Союз, и с первого же дня войны мой родной Дрогобыч оказался под угрозой захвата. Как активный комсомолец, я не хотел эвакуироваться. Весьма смутно представляя себе грозившую всем евреям опасность, я мечтал о героических подвигах во славу социалистической родины и желал лишь одного: чтоб меня как добровольца зачислили в ряды Красной Армии, чтоб послали на фронт, где я с оружием в руках смогу сражаться с ненавистным нацизмом. К моему великому удивлению, просьба моя не была удовлетворена. Вообще в военкомате царила полная неразбериха, многочисленных добровольцев даже на прием к военкому не допускали, а советовали эвакуироваться в восточные области страны, где их, якобы, обязательно зачислят в доблестную Красную Армию. Именно тогда я и столкнулся с первым проявлением недоверия властей к собственным гражданам, но не понял этого, как не понял и много позже, после множества других подобных случаев.

Очень скоро стало известно, что Советский Союз вообще не был подготовлен к войне – не хватало вооружения, обмундирования, командного состава. Я вынужден был эвакуироваться и только в начале 1943 года был мобилизован. Я благодарен судьбе, что мне выпала честь с оружием в руках бороться против ненавистного врага – немецких нацистов. Я принимал участие в боях за освобождение Украины, Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии. Все время с оружием в руках находился на передовой. За отвагу и особые заслуги в боях был неоднократно награжден орденами и медалями Советского Союза. Свое участие в войне описывать не стану, тема это особая, но вкратце остановлюсь на освобождении столицы Чехословакии.

Тот день мне не забыть. Он вошел в историю как день победы над немецким фашизмом. До конца дней своих буду помнить, как чехи и словаки встречали нас, своих освободителей. Их радость, их счастье, их улыбки и приветствия были искренними, и я горд тем, что был одним из освободителей Праги. Там, на улицах многострадального города, я вместе с товарищами по оружию, вместе с толпами пражан праздновал великую победу. Не обращая внимания на наш внешний вид, незнакомые люди обнимали и целовали нас, своих избавителей от гитлеровского кошмара. Нас принимали как братьев, веря в наше бескорыстие, в нашу готовность к жертвам во имя интернационализма, великого братства народов. Народ Чехословакии верил нам, и даже самые мрачные пессимисты не могли тогда предсказать, что всего через два десятилетия с хвостиком армия-освободительница вторгнется в страну уже в роли поработительницы, силой оружия ликвидирует законное правительство с его социализмом с "человеческим лицом", а на его место поставит новое, марионеточное, верное кремлевским диктаторам, что "братья" явятся в роли оккупантов и будут встречены с ненавистью и презрением тем самым народом, которому когда-то принесли на броне своих танков избавление.

Страшные годы войны миновали. Союзники вынудили фашистских варваров капитулировать. Так закончилась гитлеровская авантюра в Европе. Ликвидация очага агрессии на Дальнем Востоке теперь стала делом времени. Советский Союз, "верный своему союзническому долгу", а на самом деле мечтавший об экспансии на восток и на юг, объявил войну империалистической Японии. С Запада на Восток были поспешно переброшены воинские соединения, имевшие богатейший боевой опыт, в том числе и весь наш Второй Украинский фронт. Сначала в Монголии, потом в Манчжурии я принимал участие в боях, освобождал Мукден, Порт-Артур и другие города.

После установления окончательного мира на всей планете наши воинские соединения были отведены в Забайкальский военный округ. В пустые, заброшенные казармы вновь прибыли солдаты. Я очутился в глухомани, где кроме воинских частей живой души не было. Зима в тех краях длинная и суровая. Мороз доходит до 50 градусов ниже нуля, поэтому в казармах стоял пронизывающий холод. Кормили солдат – хуже некуда, к тому же безжалостно гоняли на строевые и боевые учения, требуя железную воинскую дисциплину. Уставное требование о "безоговорочном выполнении всех приказов командира" превращало солдат в некие живые механизмы, хуже, – в скотину, послушно следующую за пастухом. Вот там-то я и познал весь ужас будней нашей армии, по сравнению с которым фронтовая вольница казалась раем. Не знаю, чем бы кончилась моя мирная воинская служба, если бы не внезапный коренной перелом в моей жизни, перелом, о котором я не думал, не гадал. Бывают же в жизни чудеса! Впрочем, едва ли можно считать чудом некую случайность, изменившую всю мою жизнь, которую, как я теперь хорошо понимаю, даже счастливой назвать никак нельзя.

В начале февраля 1946 года в наше подразделение прибыли из Читы два офицера, в распоряжение которых была немедленно отведена отдельная комната в штабе батальона. По их обмундированию трудно было определить, к какому роду войск они принадлежат, но по манерам, выправке чувствовалось, что они кадровые военные. Когда меня, после нескольких других бойцов, пригласили на беседу в их кабинет, я догадался по вопросам, которые мне задавали, что офицеры эти принадлежат к советской разведке. Вели они себя совершенно непринужденно, по-дружески, непрестанно шутили, давая мне понять, что и я должен себя чувствовать свободно, так как наша беседа как бы нас уравнивает, исключая всякое деление на чины-звания, а, стало быть, и воинскую субординацию. Но дружба дружбой, а служба службой. Миссию свою они выполняли неукоснительно: как бы между прочим задавали мне множество вопросов, касающихся в основном моей биографии, – где и когда я родился, живы ли родители, чем занимаются родственники, нет ли родичей за границей… Особенно они интересовались моим образованием, еще больше – знанием языков. В самом конце беседы поинтересовались, согласен ли я переехать в Читу, где находится штаб Забайкальского военного округа, для дальнейшего прохождения воинской службы. При этом они, разумеется, не упомянули, в каком именно подразделении мне предстоит служить, чем заниматься. Согласно армейским порядкам, на перевод военнослужащего в другое подразделение не требуется его согласия. У меня же явно испрашивали согласия, причем без обиняков намекали на то, что в новой моей роли мне будут созданы куда лучшие условия, чем те, которые приняты в нашем подразделении. Чем только не соблазняли неискушенного паренька двое демонов-искусителей! Обещали мне; например, что вскоре после переезда в Читу я смогу взять отпуск и совершить иутешествие к себе на родину, в Дрогобыч, разумеется, сулили хорошее питание, даже заработок…

Я не устоял перед великим соблазном, ибо терять мне, как говорится, кроме своих цепей, было нечего – мне осточертели и холод в казарме, и отвратительное питание, и изолированность части от внешнего мира, и солдатская муштра. Я принял их предложение. После чего они тут же попросили меня никому не рассказывать о нашей встрече и о нашем разговоре и пообещали очень скоро прислать из Читы вызов на мое имя.

Следует сказать несколько слов об этих офицерах, с которыми впоследствии я сошелся довольно близко. Оба они были сотрудниками органов госбезопасности: старший лейтенант Сергей Иванов работал в должности инспектора отдела кадров читинского областного управления МГБ; лейтенант Петр Черненко занимал должность руководителя национальной группы отделения военной цензуры № 115. С Петром Черненко у меня сложились особенно теплые, дружеские отношения, длившиеся несколько лет, пока мы оба работали в одном и том же отделе и жили по соседству. По вечерам он, бывало, заглядывал ко мне, я частенько навещал его, мы дружили семьями, вместе встречали праздники, выпивали, беседовали на самые разнообразные темы. Но вот что характерно: хотя наши жены тоже работали в органах и, подобно нам, многое знали, во многое были посвящены, мы, казалось бы, неразлучные друзья, о работе ни разу даже не заикнулись в этих дружеских беседах. В той среде, куда я попал, говорить о работе было категорически запрещено.

Именно Петр Черненко встретил меня на читинском вокзале, куда я прибыл для "дальнейшего прохождения воинской службы". Он-то и повел меня в читинское областное управление МГБ, где мне предстояло оформить прием на работу. – в то время (может, и ныне) большое четырехэтажное здание, целиком отданное на откуп дальневосточным чекистам. Как я вскоре убедился, это здание по тем временам было самым большим и самым лучшим в городе.

Для меня был заказан пропуск в отдел кадров, находившийся на втором этаже. Рядом с отделом кадров помещались финансовый отдел и бухгалтерия. В тот первый день я заметил также, что на первом этаже располагался обширный отдел "А", то есть архивный, а также огромный зал для проведения партийных собраний, торжественных заседаний, приемов, лекций и разнообразных других мероприятий. Именно тогда, в первый же день знакомства с новой моей работой, я понял, как солидно, основательно поставлено дело в МГБ. С внутренним трепетом я убедился в том, что это исключительное учреждение, на которое партия и правительство не жалеют средств, что структура, организация этого учреждения близки к совершенству, а авторитет его и влияние – к безграничности.