Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Весьма показательной в этом смысле была также история полковника Протасенко, начальника второго отдела. Всюду и везде он проявлял активность, чаще других выступал на партсобраниях, высокопарно говорил о высоких требованиях, которые партия предъявляет советским чекистам. Протасенко любил щегольнуть знанием трудом классиков и, понятно, отца-основателя ЧК Феликса Дзержинского. Вслед за нашим общим шефом, правда, не без малозаметных искажений, он обожал повторять: "Чекист должен иметь горячее сердце, чистые руки и чистую совесть". Если бы он так назойливо не выскакивал где нужно и не нужно, я бы наверняка не запомнил, как кончилась его карьера.

Полковник Протасенко был обвинен не более, не менее как… в присвоении государственных средств. Во время обсуждения его персонального дела на партийном собрании выявились любопытные детали. Всем сотрудникам органов госбезопасности известно: их всемогущее министерство располагает солидными суммами так называемых "неподотчетных средств". Эти деньги чекисты распределяют как они считают нужным, никого не ставя в известность, на что они истрачены, кому именно вручены. Что ж, не секрет, куда они шли, эти иудины серебреники: прежде всего их получали за известные услуги тайные осведомители МГБ – КГБ. Кроме того, их употребляли на всякого рода непредвиденные расходы своих сотрудников, водивших в рестораны "нужных" людей, разъезжавших на такси и т. п. Вот эти-то неподотчетные деньги как раз и присваивал верный чекист, рыцарь без страха и упрека полковник Протасенко. Нет сомнения в том, что и другие ответственные работники органов грели руки на подобных махинациях и что поэтому делишки бравого полковника никогда бы не были раскрыты, если бы под него не начал подкапываться сам начальник областного управления МГБ. По его указанию провели тайную ревизию неподотчетных средств, в результате которой и были вскрыты злоупотребления Про-тасенко.

На партийном собрании, главным "героем" которого он оказался, Протасенко даже не пытался сохранить подобие чувства собственного достоинства. Он увиливал от ответов, скрытничал, подличал, ссылался на секретность своей работы, вспоминал старые заслуги, взывал к чувству справедливости товарищей. Его поведение еще больше восстановило "честных" чекистов против него. Один за другим выступали они и в один голос клеймили лгуна. Впрочем, весь пафос их речей прежде и прежде всего объяснялся древним, как мир, инстинктом, повелевавшим пнуть ногой лежачего: в МГБ этот фашистскочекистский инстинкт был развит, как нигде.

Подобные расправы с неугодными проходили в порядке так называемой партийной критики. Вроде бы честно, открыто, благопристойно. Между тем, они являлись ничем иным как жестокой борьбой за безбедное существование, за карьеру, за личное благополучие. Характерно: сам начальник МГБ на том собрании не проронил ни слова, хотя все знали, что именно он единственный его инициатор и вдохновитель. Словом, Протасенко был исключен из партии, уволен из органов, но, несмотря на присвоение огромных сумм, под суд его не отдали. Объясняется это просто: судить чекиста-казнокрада – значит запятнать честь мундира советских органов. Кстати, точно такая же практика принята в высших кругах правящей коммунистической партии Советского Союза: достаточно вспомнить бравшего взятки крупными бриллиантами Мжаванадзе, бывшего первого секретаря ЦК компартии Грузии. Его с почетом проводили на пенсию, предоставили дачу под Москвой, подальше от глаз родного народа, которому многое, очень многое он мог бы поведать…

Чем больше думаю о былых временах, тем отчетливей понимаю: мы, сотрудники МГБ, жили какой-то призрачной, потусторонней жизнью. Мы не могли себе позволить иметь друзей, говорить, что в голову взбредет, ездить куда хочется, даже случайных любовниц заводить или просто флиртовать.

В конце сороковых сотрудники "ПК", как правило, вместе отмечали все праздники. В "складчине" принимало участие и начальство. Собирались мы на квартире нашей сотрудницы Гришиной, чей муж был негласным сотрудником пятого отдела. Наши жены все заранее приготовляли, столы ломились от яств и напитков. Конечно, вели мы себя тихо, соответственно занимаемому нами положению: веселились, танцевали, фотограф "ПК" Солодухин фотографировал всех на память… Словом, казалось бы, придраться не к чему.

Но вот в 1950 году, сразу же после встречи нового года, нас собрал у себя Новицкий. Он сказал, что о нашей новогодней пирушке стало известно в областном управлении МГБ, что за организацию этой встречи его крепко поругали и категорически запретили впредь проведение любых "сборищ". Начальник отдела и другие ответственные сотрудники из областного МГБ недоумевали, как это он, начальник отделения, который должен подавать пример в соблюдении правил конспирации, согласился участвовать в общих вечерах негласных сотрудников и даже допускал их фотографирование. Ему же должно быть хорошо известно, что массовые снимки тайных сотрудников делать ни в коем случае не разрешается.

На том наши веселые пирушки прекратились.

Само понятие "дружба" исключалось там начисто. Можно даже сказать определеннее: отношения между сотрудниками базировались не на верности и дружбе, а на пренебрежении к этим понятиям, идеалам. Дух непрекращающейся взаимной подозрительности властвовал в нашей среде самодержавно. И в нашей "буче боевой, кипучей" царил страх: каждый боялся слежки, подсиживания, доносов, процветавших, наверное, пышнее в нашем учреждении, чем в других, потому что у нас было за что "бороться". Чины, звания, путевки, премии, отпуска, командировки, оклады – все, решительно все у нас было выше, а потому завиднее, желаннее. Поэтому никто из нас не имел гарантии на неприкосновенность, и "дамоклов меч", который нами был занесен над головами других, мог поразить и любого из нас…

Как же "карающий меч революции" оборачивался против нас? Кое-какие примеры я привел выше. Но есть и примеры пострашнее. Они, в общем-то, описаны, в литературе. Вспомните судьбу многих "славных чекистов", уничтоженных своими же коллегами по приказу свыше или даже без оного – за "предательство", "шпионаж", за другие грешки или безо всякой вины вообще. Не о них речь. Я располагаю другими примерами, которые и приведу здесь в качестве доказательства бесчеловечности, жестокости, глупости и тупости органов госбезопасности Советского Союза.

Во время борьбы с "космополитизмом", когда от всех нас требовалось проявление высочайшей бдительности для выявления космополитов и антипатриотов, из органов без всяких видимых оснований были уволены начальник второго отдела подполковник Ропский (его дальнейшая судьба мне неизвестна) и начальник отделения этого отдела майор Голуб. С майором Голубом я был хорошо знаком, и хотя мы работали на разных участках, иногда встречались и обменивались несколькими дружескими словами. Способствовало этому то обстоятельство, что он почти всегда носил штатскую одежду. Однажды мы вот так, случайно, вновь встретились на улице. Он очень обрадовался и, вроде бы шутя, сказал: "Вот и прекрасно, что я тебя вижу. Нам обязательно надо попрощаться". Ему было известно, где я работаю и почему избегаю появляться в общественных местах, вот почему он предложил занять в ресторане отдельный "кабинет", где можно будет свободно поговорить. Я заметил, что вид у него жалкий, подавленный. И все же его рассказ оказался для меня в высшей степени неожиданным. Но в его искренности сомневаться не приходилось. Выпив "для храбрости", Голуб со мной заговорил вполне откровенно и "под большим секретом" рассказал, что оба они, он и подполковник Ропский, уволены из органов и исключены из партии без всяких оснований, только за то, что "борцы против космополитизма" обязаны были и в своих рядах обнаружить и "обезвредить" хотя бы парочку врагов. Тут он произнес на идиш: "Вас кэн мэн махн?" (Что поделаешь?) и горестно пожал плечами, после чего добавил, что теперь с волчьим билетом должен возвращаться на родину, в Киев.

Вот такой был казус, и я тогда пожалел "беднягу". Очень скоро, однако, жалость испарилась: я понял, сколько дел состряпали эти двое на невинных людей за время своей работы в МГБ, сколько жизней искалечили. Жалеть их только за то, что они были евреями? Дико ведь, неправда ли? Два еврея возглавляли деятельность самого оперативного отдела управления МГБ, откуда людей отправляли не в Киев, на родину, а прямехонько на острова архипелага ГУЛаг. Ведь им же еще сказочно повезло: не пытали их, не судили за совершенные беззакония, а просто-напросто выгнали взашей – гуляй, делай что хочешь.

Помнится, вместе со мной в отделении "ПК" работали сестры-комсомолки Нина и Тамара Даниловы. Обе были активистками, хорошо занимались в сети партийного просвещения, с удовольствием посещали комсомольские собрания, выполняли какие-то общественные поручения. У обоих были идеально чистые анкеты. Мать жила вместе с ними, отец, как явствовало из документов, погиб в годы Отечественной войны в борьбе с немецкими фашистами. Мало ли было в те годы подобных судеб! Но вот в 1950 году в ясном небе грянул гром. Неожиданно на их имя из Западной Германии пришло письмо: отец, оказывается, жив, а не убит, был в плену, а после окончания войны оказался в ФРГ. Одолела его ностальгия, соскучился за детьми, вот и спрашивал у жены и дочерей совета, как ему быстрее вернуться к ним – в семью, домой.

Письмо, как положено, попало в международное отделение, в руки товарищей по работе сестер Даниловых, проверявших международную корреспонденцию в двух соседних комнатах. И что же? Верные воспитанницы комсомола, получив его, немедленно настрочили заявления о том, что отказываются от отца – предателя родины. Их мать даже в ЗАГС обратилась, требуя оформить ей развод с "таким" мужем.

Ничего, однако, не помогло. О чрезвычайном происшествии с сестрами Даниловыми тут же было сообщено в отдел кадров, в тот же день их вызвали и без лишних сантиментов уволили из органов. Но это еще не все. Уже после увольнения их заставили написать отцу ответ следующего содержания: что живут они прекрасно, ни в чем нужды не испытывают; что вообще в стране уровень жизни сейчас гораздо выше довоенного; что рады весточке от отца, который, оказывается, жив-здоров и намерен к ним приехать; что огорчены его долгими страданиями вдали от них и надеются, ждут – не дождутся встречи с ним".

Только после того, как такое письмо было отправлено в Германию, сотрудники МГБ сочли вопрос временно исчерпанным, а свою миссию – выполненной: теперь они знали, что хотя их жертва еще далеко-далеко, но над ней уже навис карающий меч советских органов.

Впоследствии я не раз задумывался над этим трагическим случаем. Ведь речь шла о жизни и смерти наших товарищей по работе, ведь могло же случиться и так: поскольку в "ПК" у сестер Даниловых врагов не было, а были вроде бы одни только друзья, мог же кто-нибудь из группы "Списки" передать им в руки злополучное письмо, вместо того чтобы отправлять его в международное отделение. Были все шансы, что об этой маленькой хитрости никто не узнает. Никаких трудностей не составило бы также отправить без проверки ответное письмо отцу с просьбой прекратить всякие попытки списаться с ними, то есть не калечить жизнь жене и дочерям. Увы, утопические сны! Я ведь не раз уже говорил о том, что элементарные человеческие чувства сотрудники советских органов обязаны были жестоко подавлять прежде всего в самих себе. Нас воспитывали не на принципах любви, сострадания, верности, дружбы, а в пренебрежении этими идеалами, в презрении к ним. Вот почему рука сотрудника группы "Списки" даже не дрогнула, передавая письмо, адресованное сестрам Даниловым, цензорам из международного отделения, хотя он наверняка догадывался о том, что его поступок предопределяет судьбу этих девушек.

Был в моей работе и такой случай. Однажды я получил из отдела "В" несколько писем на польском языке и на идиш, присланные, если память мне не изменяет, из Хабаровска. Соответствующий цензор находился в отпуску, а я его замещал. Я эти письма отправил адресатам, а в "меморандуме" по их поводу написал, как обычно принято в подобных случаях: "Документы семейного содержания, оперативной ценности не представляют, направлены по "А" (адресу) ".

На следующий день старший уполномоченный отдела капитан Р. В. Гольденберг во время случайной (или не случайной) встречи спросила меня, почему я не перевел несколько строк из письма на идиш. До тех пор я был уверен, что она ни читать, ни писать на этом языке не умеет. (Кстати, мы с ней состояли в дружбе – настолько, насколько это вообще возможно было в нашем милом учреждении). Она пристально посмотрела на меня, дав понять, что ей все известно, и тихо сказала: "Ты же знаешь, что я тебя уважаю, а поэтому прошу: будь осторожен и внимателен".

Да, в упомянутом ею письме содержалось несколько строк, к которым при желании очень даже легко можно было придраться. Я упоминаю об этом факте только потому, чтобы показать, что иногда можно было поступать не так, как положено по инструкции.

То не был единственный случай "умолчания" в моей цензорской работе. Когда я стал старшим группы (украинской), ко мне часто обращались коллеги, не знакомые с украинским. Таким образом, от меня зависела судьба многих писем, а, стало быть, и их авторов. По долгу службы я был обязан руководствоваться исключительно требованиями инструкции в их оценке. Случалось, однако, что мне трудно было поступить против совести и я отправлял адресатам письма, подлежавшие изъятию. Я уже упоминал: то были письма спецпереселенцев, моих земляков, в глубине души я жалел этих несчастных и по мере сил старался им помочь. Если не помочь, то по крайней мере – не усугублять их и без того отчаянное положение. Я знал эту среду и никак не мог считать "вражеским" письмо старухи о их жизни, полной бедствий и страданий. Во многих случаях я стал даже сомневаться в правильности действий органов, мне казалось, что среди сосланных есть много ни в чем неповинных людей… и снова оговариваюсь, дабы никто не обвинил меня, что я корчу из себя героя: подобные "крамольные" письма я отсылал адресатам лишь в тех редких случаях, когда бывал стопроцентно уверен, что мое "преступление" не будет обнаружено. А такая опасность существовала почти ежеминутно. Впрочем, распространяться на этот счет не буду, дабы не получить сейчас, тридцать три года спустя, взыскание от КГБ.

Повторяю, все эти мои размышления вслух вызваны лишь трагической судьбой сестер Даниловых. Да, их можно было спасти, утаив то письмо. Вместе с тем, надо знать царившие нравы и не делать опрометчивых выводов. Существовало много подводных камней, о которых простой человек не может даже догадаться. Допустим, сотрудник группы "Списки" из жалости отдал бы сестрам письмо, попросив их сохранить его поступок в тайне. Была ли у него гарантия, что честные комсомолки сами не откроются начальству, что будет означать и конец его карьеры? А сестры Даниловы – могли они стопроцентно доверять товарищу, ведавшему списками? А если он провокатор? И потом, с какой стати тот сотрудник, в понятиях которого отец Даниловых был предателем родины, должен его покрывать и ставить под удар не только карьеру свою, но и жизнь?

Вот какие пироги, дорогой читатель!

Еще одна, не менее характерная история, разыгравшаяся на моих глазах. В областном управлении МГБ, в отделе "А" (архив) много лет работала Мария Николаевна Сергеева. В глазах начальства у нее была безупречная репутация, а до пенсии ей оставалось "трубить" не больше двух лет. К тому времени у нее подрос сын, получил аттестат зрелости и по окончании школы был принят в органы. Таким путем молодые сотрудники органов избегают призыва в армию.

Словом, все шло как по накатанной колее. Трагедия разразилась совершенно неожиданно. Внезапно выяснилось, что сын Сергеевой уже долгое время встречается с девушкой, живет с ней, и та ждет от него ребенка. Сергеева решила по возможности быстрее устроить свадьбу, но поскольку сын к тому времени уже работал в органах, анкетные данные его будущей жены подлежали проверке. Тут-то и заварилась каша. В ходе проверки выяснилось, что невеста происходит из семьи репрессированных. Причем репрессированы были не ее родители, а дед, которого сразу же после революции выслали в Читинскую область. Все равно скандал!

Мать и сын были приглашены к секретарю партийной организации и в отдел кадров, где им недвусмысленно было сказано: если сын женится, то и он сам, и мать будут уволены из органов.

Насколько я помню, парень был привязан к девушке и ни за что не соглашался расстаться с ней. Он готов был даже на величайшую жертву ради нее – уход из МГБ. Но как быть с матерью, для которой увольнение было сопряжено с потерей пенсии? Вот перед какой дикой дилеммой оказались двое честных людей. И что же? Мать и сын остались служить в органах, а бедная невеста, не без помощи читинского МГБ, превратилась в мать-одиночку, судьба которой (вследствие ее "подмоченного" прошлого) мало кого волновала.

Это только один из бесчисленных примеров того, как органы МГБ беспардонно вмешивались в личную жизнь своих сотрудников, не считаясь ни с привязанностью, ни с любовью, ни с семейным или человеческим долгом. Кстати, ниже будет сказано и о том, как это бесцеремонное вторжение испытал на себе автор этих строк.

Припоминается мне и такой случай. Цензором военной цензуры № 10 работал некий лейтенант Калашников. Однажды на партийном собрании он покритиковал действия старшего уполномоченного капитана Черныш. Критика была справедливой, Черныш обещала учесть замечания и исправить свои ошибки. Но злобу на "критикана" затаила. И как только появилась возможность отомстить "коллеге", она не остановилась перед тем, чтобы исковеркать ему всю жизнь. Дело было пустячное, его могло бы и не быть: все "преступление" Калашникова заключалось в том, что он явился на работу из отпуска с трехдневным опозданием. В те времена единственным средством передвижения с Запада страны на Дальний Восток была железная дорога, а она, я уже упоминал, работала из рук вон плохо. Поэтому ничего удивительного в опоздании Калашникова не было. Многие опаздывали, и начальство в таких случаях лишь требовало объяснительную записку о причинах, на чем дело обычно и кончалось. Более того, за те дни "вынужденного прогула" нам даже платили зарплату.

Но такие и подобные им случаи могли стать и предлогом для сведения тачных счетов. Капитан Черныш не упустила шанса отомстить Калашникову, который не сомневался, что никакого преступления не совершил. По ее настоянию на него завели "дело". Он не только был уволен с работы, исключен из партии, но за "грубое нарушение" трудовой дисциплины получил еще пять лет ссылки. Впоследствии, как вольнонаемный, работал мастером на шахте Кадала, там, куда были сосланы западные украинцы. Поскольку он не являлся "социально-чуждым элементом", его назначили их начальником. Нет сомнения в том, что там он выполнял всевозможные задания своих бывших товарищей по работе.

Вспоминается свадьба сестры моей жены Клавдии Шмаковой. Она выходила замуж за старшего лейтенанта авиации Николая Петрушенко, и на этот брак ею было получено специальное разрешение, конечно, не письменное, а устное, от отдела кадров МГБ.

Свадьба проходила с большой помпой, пригласили нового начальника отдела "В", подполковника Семакова. Подняв тост за здоровье и счастье новобрачных, он сказал следующее:

И жених, и невеста нами проверены, мы рады, что они входят в нашу офицерскую семью, и убеждены, что они станут достойными членами этой славной семьи.

Когда-то в царской России закон не разрешал офицеру жениться без согласия командования.

Тот же закон, по существу, действовал и в МГБ, под пристальным оком которого каждый из чекистов находился до последнего своего вздоха.

Еще с дореволюционных времен Читинская область была местом ссылки политических заключенных. Эту славную традицию царского самодержавного правительства продолжала советская власть. Я уже рассказывал, что сюда, на вечное поселение, были отправлены десятки тысяч людей из Западной Украины. Среди ссыльных было также много грузин и армян, высланных в Забайкалье после второй мировой войны. Они вели широкую переписку с родными, все их письма, естественно, проверялись, и для негласной работы над этими письмами из Армении в читинское отделение "ПК" был направлен коммунист Живокьян, в прошлом в течение многих лет находившийся на партийной работе. Хорошо помню: то был образованный, интеллигентный человек, и этой своей интеллигентностью он выделялся из среды работников цензуры.

И вот однажды меня приглашают на закрытое партийное собрание, где разбирается персональное дело коммуниста Живокьяна. Последовало обычное в таких случаях решение: исключить из партии и уволить из органов МГБ.

В чем же состояло его преступление?

При негласной проверке исходящей из Читы корреспонденции было обнаружено письмо, посланное семьей репрессированных армян. В конверте лежала фотография Живокьяна, снятого рядом с репрессированным. Вот, собственно, и все. На партийном собрании выяснилось, что незнакомец был другом детства Живокьяна. Они не виделись много лет, и когда случайно встретились на одной из улиц Читы, тот пригласил Живокьяна к себе в гости. По словам Живокьяна, он и не подозревал, что его друг репрессирован, а потому не отказался от приглашения. Приняли его очень хорошо, как водится во всем Союзе, изрядно выпили, после чего решили сфотографироваться.

Между прочим, многие не любили Живокьяна. Скорее всего, именно потому, что он выделялся своей культурой и образованностью. Мне кажется, что и начальство не благоволило к нему, даже не очень ему доверяло, как бы опасаясь подвоха с его стороны. Действительно, интеллектуал (настоящий, конечно) едва ли в состоянии долго терпеть варварские гэбистские законы – антигуманные, невежественные, грубые по форме своей и по содержанию. Кстати, я уже говорил о том, что в МГБ в те годы интеллектуалов не брали. Сейчас времена изменились, в КГБ работают только выпускники высших учебных заведений. Но, странное дело, они не интеллектуалы. Я говорю вполне серьезно. Приняв дух и букву внутренних законов КГБ, человек, будь у него хоть три вузовских диплома, перестает быть интеллектуалом. Ибо допросы, обыски, конфискация рукописей у писателей, слежка за умонастроением людей не только формально, но и по существу превращают людей, занимающихся подобными делами, в примитивные механизмы, в роботов. Вот почему бывшим советским людям показались столь нелепыми наивные надежды западных политиков и журналистов на то, что бывший шеф КГБ Андропов – "интеллигентный", да еще сверх того и "либеральный" политический деятель. К счастью, покойный Юрий Владимирович сам постарался побыстрее рассеять эти иллюзии.

Случай с Живокьяном запал в мою память. Я часто думал о его беде, но лишь после ухода из органов меня осенило: а не была ли вся его история ловкой провокацией? Если нет, то каким образом фотография могла оказаться у работников КГБ? Опыт в устройстве всяких провокационных дел у органов огромнейший, почему же им было не подложить маленькую свинку неугодному человечку, одним своим присутствием в рядах "славных рыцарей революции" вносящий диссонанс в их хорошо спевшемся хоре? Никакими фактами я, понятно, не располагаю, но уж больно было шито белыми нитками то давнее "персональное дело".

Если я неправ, то как объяснить другой случай, приключившийся лично со мной? Было это в начале моей карьеры, перед выездом в отпуск на родину, в Дрогобыч. Однажды я получил пачку писем, направленных специально для меня в отдельном конверте. То были письма на польском языке и на идиш. Проверяя их, я обратил внимание на то, что в одном из этих писем фамилия получателя идентична моей. Должен сказать, что фамилия у меня редкая, ни разу прежде мне не приходилось слышать ее в других местах. И вот, пожалуйста! Объявился однофамилец, да где бы вы думали? В городе Черновцы, совсем недалеко от Дрогобыча, куда мне в скором времени предстояло отправиться в отпуск.

По-видимому, органам любопытно было проследить за моей реакцией на данное письмо. Узнать, запишу ли я в блокнотик интригующий адрес, сделаю ли попытку письменно связаться с однофамильцем или во время отпуска постараюсь навестить его, чтобы узнать, не состоит ли он со мной в родстве. Дело ведь происходило в первые послевоенные годы, когда евреи с ожесточением в сердцах искали уцелевших родственников. Словом, начальство хотело меня прощупать – заслуживаю ли я доверия. Безусловно, за мной следили во время читки упомянутого письма. Не исключено, что получатель его был сотрудником органов, принявшим на время мою фамилию. Если бы я к нему явился в Черновцах, быть бы и мне, подобно Живокьяну, героем персонального дела. Увы, я обманул надежды моих начальников, в Черновцы не поехал…

Есть все основания думать, что меня провоцировали. Если я ошибаюсь, то почему позднее никогда больше не поступало ко мне писем на имя черновицкого Авзегера?

В наше сверхзасекреченное учреждение, как было уже сказано, посторонние не заходили. Мы в него имели доступ лишь в рабочее время да в дни проведения партийных собраний или занятий по повышению нашего идейно-политического уровня. Все работники "ПК" обязаны были заниматься в разных кружках, согласно партийного графика. По мысли великих теоретиков марксизма-ленинизма, сидевших в Москве и оттуда "спускавших" всяческие указания в низы, кружки партийной учебы должны были формировать коммунистическое мировоззрение у советских людей, стало быть, и у нас, сотрудников "ПК". А коммунистическое мировоззрение само по себе подразумевало преданность партии и советской власти. Кроме того, в рабочее время, в минуты перерывов, практиковались читки центральных газет, политинформации. Все указанные мероприятия проводились исключительно силами коммунистов нашей организации. Посторонние инструкторы, лекторы, партийные работники нас не посещали. Считалось, что политическая цензура облечена высоким доверием, поэтому незачем другим партийным или советским организациям вмешиваться в ее дела. На самом же деле, видимо, такое положение было принято, исходя все из тех же соображений сверхконспирации.

В Советском Союзе обычно говорят: "Все мы ходим под горкомом или райкомом". А вот работники "ПК" не ходили ни под одной из названных организаций. Партийная организация "ПК" стояла на спецучете у первого секретаря горкома партии Пахомова. Лишь он и его заместитель, второй секретарь Орлов, знали о существовании нашего тайного учреждения.

Однажды Пахомов изъявил желание присутствовать на нашем отчетно-выборном партийном собрании. Даже на такой невинный шаг высокопоставленного лица необходимо было получить разрешение областного управления МГБ. Соблюдая правила конспирации, привезли его вечером к нам, так что он даже не смог как следует разглядеть закуток, в который вошел. Пожаловал он в сопровождении начальника отделения Новицкого. Можно сказать, – под конвоем. Замаскированным кодовым звонком Новицкий при высочайшем госте не воспользовался. Условленным стуком он поскребся в дверь, которую и отворил вахтер. К приходу гостя внутри все было приведено в полный боевой порядок: "орудия производства" убраны, столы и шкафы опечатаны, помещение группы "Списки" заперто изнутри. То был единственный случай за все годы моей работы, когда "посторонний" переступил порог нашего святилища. Посторонним был первый секретарь читинского горкома партии.

Помнится, как, войдя в помещение, секретарь Пахомов взглянул на незнакомые серьезные лица присутствовавших, что-то такое, должно быть, на них прочел, потому что мгновенно утратил свой хозяйский начальственный вид, стал каким-то робким и неуверенным в себе. Это особенно проявилось во время его выступления. Говорил он медленно, часто делал паузы, тщательно подбирал каждое слово для построения тех фраз, из которых состояла его бледная казенная речь. Он поминутно оговаривался, что не знает специфики нашей работы, поэтому считает себя не вправе в нее вмешиваться, что хочет лишь коснуться деятельности сети партийного просвещения. Кстати, на том собрании никто из выступающих не обмолвился о негласной цензорской работе. Если бы после собрания кто-либо спросил бы секретаря горкома партии, чем конкретно занимаются коммунисты, работающие в этом учреждении, он очутился бы в затруднительном положении, не зная, что ответить. Но кто посмел бы задать такой вопрос? У меня даже создалось впечатление – и у других наших коммунистов тоже, – что во время собрания бедный Пахомов об одном только и мечтал как бы побыстрее покинуть наше столь секретное помещение и вновь очутиться на вольном воздухе.

Обычно на наших партийных собраниях много говорилось о неполадках в работе, о мерах по их устранению. Но такие высказывания никогда не заносились в протокол. В протоколах в разных вариантах лишь повторялись штампы о преданности родной коммунистической партии, о готовности выполнить все ее задания. При этом всегда подчеркивалась роль и значение органов в борьбе с врагами советского народа, упоминалось, что МГБ – это карающая сила, щит и меч революции, обезвредившая множество шпионов и диверсантов, а также врагов народа. Трескотня ужасающая, без конкретных фактов, без единой фамилии. Кончались собрания тем, что присутствующие, разумеется, единогласно, одобряли правильную линию партии, после чего бесшумно покидали конспиративное помещение.