Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Вложение из конверта следовало вынимать осторожно, обязательно над самым столом, обращая при этом внимание на то, чтобы ничего из письма не выпало и не потерялось, особенно небольшие фотографии.

Перлюстрация одного письма продолжалась от двух до четырех минут. В это время никто не имел права подойти к цензору, отвлекать его от работы, которой он занимался. Вообще во время перлюстрации в цензорском зале царила мертвая тишина. Цензоры были поглощены "обрабатываемыми документами", то есть изучением, взвешиванием, оценкой мыслей авторов писем. По характеру почерка опытный цензор мигом определял, к какой категории людей зачислить отправителя и какое письмо у него в руках, – от школьника ли, от старца, от мужчины или женщины. Разумеется, нетрудно было усмотреть также – написано ли оно грамотным человеком или неучем. Уже на основании этих поверхностных наблюдений он был в состоянии сообразить, заслуживает ли данное письмо более серьезного внимания или достаточно его только мельком пробежать. Редкий случай, чтобы что-то существенное ускользнуло от бдительного ока тайного цензора!

Вообще в СССР большинство граждан, имеющих богатый опыт общения с властями предержащими, отлично знают, о чем можно писать в письмах и о чем следует умолчать. Тем более удивительно, что сплошь и рядом умные, умудренные жизнью люди давали вольную волю своим чувствам и мыслям и в своих письмах проявляли недовольство различными явлениями и аспектами советской жизни. Объяснить это явление можно, наверное, довольно просто: уж больно много накапливалось недоуменных вопросов, недовольства, разочарования, гнева, вызванных чудовищными неурядицами жизни, непрекращающимися преступлениями правящей партии. Невмоготу было держать рот на замке, и несчастные советские граждане с риском для жизни делились с друзьями, родственниками, знакомыми всем, что накопилось на душе. Хорошо помню: во множестве писем речь шла о мероприятиях партии и правительства, о проводимых ими беспрерывных кампаниях, таких, как подписка на заем, борьба за досрочное выполнение пятилетнего плана, за подъем производительности труда, повышение урожайности, за героизацию советской драматургии и др. Надо сказать, что рабочие, служащие, колхозники, творческая интеллигенция, за редчайшим исключением, враждебно относились к этим нескончаемым авралам, которые сами по себе являлись красноречивым свидетельством неблагополучия в советской экономике и культуре. Но люди ко всему привыкают. Вот и к кампаниям лжи и террора привыкли и покорно выполняли или делали вид, что выполняют "предначертания" партии и ее "гениального вождя". Противоречивое, сложное отношение народа к своим правителям отражалось в письмах трудящихся.

Во многих из них выражалась признательность КПСС и "лично товарищу Сталину" за счастливую жизнь. Остается лишь гадать, насколько искренними были подобные патриотические послания.

Думается, скорее всего они служили некоей ширмой истинных дум и устремлений их авторов, проще говоря, писались для отвода глаз начальства. Чаще попадались письма, в которых сообщалось о низком уровне жизни, об огромных очередях в продуктовых магазинах и отсутствии в них необходимых товаров; о фактах безхозяйственности, различных неувязках на заводах, очковтирательстве, дутых рекордах и снижении норм выработки; о частых простоях, худениях государственной собственности и беспробудном пьянстве на производстве и в сельскохозяйственных кооперативах; о вопиющем неравенстве между рабочими и колхозниками, с одной стороны, и их начальством, с другой.

Не являлись редкостью письма с откровенным выражением вражды, ненависти к советскому строю, к коммунистической партии. Звучали даже угрозы в адрес "супостатов"…

Я, убежденный коммунист, верой и правдой служивший "партии и народу", впервые столкнулся с такой лавиной недовольства, с таким неприкрытым гневом народным в адрес правителей страны, всего социалистического уклада жизни вообще. Я был потрясен, но все еще цеплялся за старые формулы, когда-то кем-то придуманные для оправдания жесточайших репрессий против недовольных: "враги народа", "троцкисты", "пережитки капитализма", "кулаки", "подкулачники"… Боже мой, сколько же лютых врагов у КПСС, у советского правительства, лично у товарища Сталина! Десятилетиями их истребляют, а они с каждым годом множатся, и несть им числа… До правильного вывода: "Весь народ против партии", однако, мне еще было далеко. Не созрел!

Отделения "ПК" были призваны бдительно следить за тем, чтобы все высказывания граждан в письмах соответствовали установкам партийной пропаганды. Только письма, отвечавшие этому основному требованию партии, беспрепятственно пропускались по адресам назначения. А вот послания, содержавшие крамольные мысли, просто-напросто задерживались. Не доходили до адресатов – и баста. Что, мало таких случайных промахов допускают почтовые работники? И если письмо не дошло до адресата – всегда можно свалить на почту.

Следует отметить, что в своей деятельности отделение "ПК" руководствовалось совершенно секретной инструкцией МГБ СССР, беспрепятственно пропускались только письма семейного, бытового, дружеского, интимного содержания, а также разные сведения из партийной печати, радио – без всяких анализов или выводов, неугодных властям. Инструкция обязывала всех цензоров Советского Союза конфисковывать, кроме вышеупомянутой крамолы, еще такие сообщения, как об авариях и катастрофах, эпидемиях, пожарах и стихийных бедствиях, депортациях, массовой смертности, низком жизненном уровне советских людей или восхваления западного образа жизни, религиозную пропаганду и т. д. и т. п. Эта инструкция постоянно пополнялась новыми запретами.

Иногда, мысленно сравнивая цензуру "ПК" с цензурой "Лит", я прихожу к неопровержимому выводу, что в "Лит" тоже действовала эта совершенно секретная инструкция МГБ. Ведь действия их цензоров идентичны с нашими. Недаром в советской печати так редко попадаются сообщения о воздушных катастрофах, наводнениях, землетрясениях, эпидемиях, падеже скота, что же касается данных о росте преступности, смертности и тому подобных, то их и вовсе не найти, и это не случайно. Ведь, согласно коммунистической пропаганде, это свидетельство загнивания буржуазного общества.

Особое отчаяние звучало в письмах колхозников, людей, доведенных до последней степени нищеты советской властью, задавшейся целью вытравить из них ту мелкобуржуазную сущность, которую усмотрел в них вождь мирового пролетариата В. И. Ленин. У них бесцеремонно отнимали последний кусок хлеба, их эксплуатировали так, как не эксплуатировал ни один кровопийца-помещик.

Поэтому и письма этих людей, как зеркало, отражали их настроение – озлобленность, ненависть, страх, растерянность. По своему содержанию жалобы колхозников походили одна на другую. Колхозники писали не только о своих личных бедствиях и страданиях, но и в целом о нищете и убожестве колхозной деревни. Открыто признавались, что задарма не желают вкалывать, что их силком выгоняют на работу, что колхозный труд не обеспечивает их даже коркой хлеба, что на трудодень получают от ста до двухсот граммов зерна, а чтоб обеспечить семью хотя бы картофелем и капустой, вынуждены вручную обрабатывать свой приусадебный участок. Жалобы на председателей были явлением даже не обычным, а закономерным, что не удивительно, ибо председателей колхозникам навязывали "сверху", из отставленных партийных деятелей районного масштаба, мало что смысливших в сельском хозяйстве, зато успешно разбазаривавших и без того убогую колхозную собственность. Колхозникам нечего было терять, тем и объясняется их предельная откровенность. Надо учесть, что в те лихие годы так называемые исправительно-трудовые лагеря, то есть концлагеря печально знаменитого ГУЛага, огромному большинству колхозников представлялись спасительным оазисом, где хоть положенную пайку хлеба работяге выдавали ежедневно. Не в пример колхозу!

В "ПК", естественно, подобные письма квали-фвдировались как "антисоветские" или "антико. Л-хозные", что, в сущности, было одно и то же. На них составлялись "спецсообщения" в управление МГБ.

Говорят, у лжи короткие ноги. Пардон, я не совсем согласен. Советская ложь – особая ложь. Ноги у нее ой-ой какие длинные! Она перешагнула через границы СССР и широко зашагала по странам и континентам, вербуя чудовищному диктаторскому советскому режиму все новых и новых адептов. Я неправ, господа коммунисты западных стран, государств третьего мира? Я лгу, господа социалисты разных мастей, господа "зеленые", борцы "за мир", "за охрану окружающей среды"? Тогда объясните мне, пожалуйста, почему вы, наивные, неискушенные, доверчивые люди, так слепо верите миролюбивым заявлениям советского правительства? Почему пропагандируете советский образ жизни?

Вспомните знаменитый сталинский лозунг: "Жить стало лучше, жить стало веселее"? Он бьш произнесен в 1935 году, после жестокого голода, охватившего всю страну в результате насильственной коллективизации. А голод 1946–1947 годов? А война в Корее? А интервенция в Венгрии, затем в Польше, Чехословакии? А афганская авантюра Брежнева? Доколе же? – позволительно спросить вас, ярых защитников Советского Союза и его террористического режима, бескомпромиссных борцов с американским империализмом.

Неужто вам надо вкусить прелестей;;развитого социализма", чтобы убедиться в человечности, уюте, демократизме империалистического Запада?

Состояние сельского хозяйства в СССР всегда было плачевное, но лживая советская пропаганда только и говорила о грандиозных успехах передового колхозного строя. Организовались Всесоюзные выставки, демонстрировались такие достижения, которые колхозам даже и не снились. Эта цветущая жизнь колхозников показана была в кинокартине "Кубанские казаки".

После появления на экранах кинотеатров СССР этого насквозь лживого фильма поток негодующих писем просто-таки захлестнул "бедных" цензоров.

В них писалось о "потемкинских деревнях " советской власти, задавался, в различных вариациях, один и тот же вопрос: "Где вы найдете во всей стране такой колхоз? Если бы у нас было хоть несколько десятков таких хозяйств, страна не знала бы перебоев в снабжении сельскохозяйственной продукцией, не было бы очередей в магазинах". Некоторые жители городов недоумевали: "Если колхозникам так здорово живется, зачем они приезжают в город, простаивают в очередях, чтобы купить буханку хлеба?"

Люди, отправлявшие подобные письма из Читы и области, наверное, полагали, что, проживая в Забайкалье, в местах, отведенных для ссыльнопоселенцев, они уже ничем не рискуют, что терять им, "кроме своих цепей", нечего. Фатальное заблуждение! Им предстояло убедиться в том, что есть нечто и похуже в арсенале советской пенитенциарной системы, нежели ссылка в отдаленные места. А о том, чтобы они в этом убедились, заботилась тайная цензура МГБ. Правда, та самая правда, которой некогда меня просил следовать секретарь Дрогобычского горкома партии товарищ Козлов, – там, как и в любом другом уголке необъятной страны подавлялась в зародыше, выжигалась каленым железом, расстреливалась из пулеметов. Знаете ли вы об этом, господа западные коммунисты, социалисты, "зеленые" и прочие?

Да, несмотря на суровые климатические условия, Забайкалье еще не было "седьмым кругом ада" гениального Данте. Думается, дальнейшее мое повествование убедит в этом даже отчаянных скептиков.

Так как колхозники не желали трудиться в колхозах, во время уборочных или посевных кампаний им в помощь направлялись тысячи горожан – учащихся и учителей, служащих и рабочих. Существенную помощь земледельцам они, разумеется, оказать не могли. Зато своими глазами видели "расцвет колхозного строя" и возвращались домой с резко антисоветскими настроениями, которые и выплескивали в своих письмах. Что ж, у нас в "ПК" их письма рассматривались как "клеветнические измышления на советский строй", авторов "разрабатывали оперативно", после чего чекисты их хватали, сажали в тюрьмы или лагеря "на перевоспитание". Многие оттуда уже не возвращались.

х х х

Среди общего потока писем попадались и такие, которые я бы назвал поучительными. Гражданам свободного Запада трудно понять, почему советские люди постоянно заполняют разнообразные анкеты, строчат автобиографии, просят характеристики. Эти документы обязательно надо заполнять, предъявлять при поступлении на работу, на учебу, при получении паспорта, в случае выезда в туристическую поездку за границу, даже в «братскую» социалистическую страну… Граждане СССР привыкли к подобной практике и, не задумываясь, заполняют и заполняют требуемые бумаги. Нередко случается так, что со временем они уже начинают считать нецелесообразным все о себе сообщать, кое что забывают, кое что пытаются утаить. Делается это, понятно, без всякого злого умысла, «просто так». «Бдительное око» поддерживает постоянную, неослабевающую связь с отделами кадров всех без исключения предприятий, учреждений, вузов, колхозов, совхозов страны. Не будет ошибкой утверждение, что работники отделов кадров, все до единого, являются одновременно и сотрудниками МГБ – КГБ, причем вовсе не секретными, а самыми что ни на есть «штатными», поэтому они охотно, по долгу службы или же по «призванию», поставляют органам всю необходимую им информацию. А органы внимательно следят за правильностью ответов в анкетах, сравнивают разные анкеты одного и того же лица, заполненные в разное время, выискивают несоответствия, после чего «виновнику» приходится объяснять, почему он дает лживые сведения о себе.

Однажды попалось мне любопытное письмо, касающееся анкетных данных. Автор советовал своему другу всегда иметь у себя дома несколько экземпляров автобиографии, разумеется, идентичных. Только так, писал он, можно избежать всяких расхождений в этих документах, а, стало быть, и неприятностей с властями.

Случались в нашей работе и сюрпризы. В списках "ПК" числился гражданин Иванов (фамилию позабыл, поэтому называю его условно). Он был под постоянным наблюдением оперативных работников или тайных агентов Пятого отдела. За ним ходили по пятам. Как-то оперативников заинтересовал неожиданный приезд к Иванову неизвестного лица, по-видимому издалека. Подозрения усилились, когда выяснилось, что гость проживал в доме без всякой прописки (что строго запрещалось советскими законами). Вечером, под предлогом проверки документов, явилась милиция, которая и задержала Иванова за проживание без прописки. В ходе следствия оказалось, что Иванов совершил крупную растрату и сбежал с прежнего места жительства. Кстати, у него изъяли целый чемодан денег. Конечно, это случайность, ведь уголовными преступлениями МГБ не занималось. Но случайность показательная: бдительность МГБ – выше всяких человеческих возможностей.

Бывало и такое: жители СССР, будучи напуганы произволом и догадываясь инстинктивно о наличии письменной цензуры, стремились всяческими ухищрениями ее обойти, обвести вокруг пальца. С этой целью они пускались в эксперименты. Некоторые, например, считали, что достаточно бросить письмо в почтовый ящик другого города, другой области, лучше всего в Москве – лично, если случится там быть, или через кого-то из знакомых, отправляющихся в столицу. Откуда им, беднягам, было знать, что органами госбезопасности и такие случаи предусмотрены?! Тщательно, строже, чем обычно, "обрабатывались" именно такие "документы". Их вылавливала группа "Списки" соответствующего города и, если в них содержалось хоть что-нибудь, представлявшее интерес для чекистов, возвращала по месту жительства автора, но возвращала уже с соответствующей сопроводи-ловкой (препроводиловкой), в которой указывалось, что "документ" направляется для "оперативного использования". Возвращалось такое письмо по вполне понятной причине, ибо подразумевалось, что в городе, где проживает и трудится его автор, он может и должен стать объектом пристального "наблюдения" и соответствующей "разработки".

Были и такие, которые писали анонимные письма или письма с вымышленными адресами отправителей, полагая, что таким путем все следы будут заметены для цензоров, а получатель по почерку, по содержанию письма догадается, от кого оно. Напрасный труд! Таким хитрецам не было известно, что группа "Списки" изучала характер и особенности каждого почерка письма от человека, числившегося у них в списках. И если это было письмо от такого зарегистрированного человека, то вероятность его доставки адресату сводилась к нулю. Из нижеприведенного примера читатель сможет убедиться, что эта система проверки писем продолжает действовать и ныне.

Владимир Гусаров в своей книге "Мой папа убил Михоэлса" (отец Гусарова был в то время первым секретарем ЦК компартии Белоруссии) на странице 327 пишет о своих неудачных попытках обмануть "ПК" (не знаю, как оно сейчас называете" …Но до тех пор, пока им в руки не попала "Докладная записка", меня не трогали. Чекист Скобелев лепетал какую-то чушь, дескать, сам не знает, откуда она у них взялась, но я-то знал, я послал ее письмом Эрнсту Махновецкому (обратный адрес я давно уже "лепил от фонаря", и корреспонденцию свою, как правило, старался отправлять не из Москвы, но все эти маленькие хитрости не спасли). Махновецкий послания не получил, оно получилось на столе у Скобелева".

Впрочем, о том, как цензура вылавливала крамолу, мы еще поговорим. Здесь же хочется отметить, что партии, а, стало быть, и органам не нужны были мыслящие личности, способные, по Демокриту и Марксу, "все подвергать сомнению". Сомнение, как известно, приводит к анализу, а поверхностный даже анализ советского образа жизни неизбежно приводил к неверию в его жизнеспособность и, в потенции, мог привести к открытому выступлению против партии. Вот почему партия всеми силами стремилась воспитывать народ в духе бараньей покорности, телячьего повиновения. Любая мысль, противоречившая "учению" вождей, привлекала к себе внимание органов.

О том, что людям, независимо от чина и ранга, свойственен такой невинный порок, как любопытство, хорошо известно всем. Так вот, любопытством грешили и работники "ПК". Уж кому-кому, но им для удовлетворения этой страстишки были созданы все условия.

Уже упоминалось, что группа "Списки" просматривала все письма. Однако в обязанности ее работников вовсе не входила их читка. Напротив, им даже строго запрещалось этим заниматься. Читка считалась прерогативой других лиц, а именно цензоров. Но как было им, обыкновенным смертным, удержаться от соблазна? Особенно если на конверте стояла фамилия друга или врага? Как было не задержать, не вскрыть затем, от всех незаметно, и не пробежать глазами любопытное посланьице, из которого можно было почерпнуть столько интересных сведений? Им тоже хотелось узнать сокровенные мысли, намерения своих подруг, соседей, знакомых, ведь иного пути для этого не было! А узнав, разве не чувствуешь свое превосходство над "простыми смертными", свое чуть ли не божественное всесилие?

Я не берусь утверждать, что почерпнутые из писем сведения не использовались ими во зло авторам. Скорее даже наоборот: несомненно использовались. Правда, при этом приходилось соблюдать величайшую осторожность, чтобы "жертвы" не догадались об источнике осведомленности новоявленных "всезнаек", ибо это грозило крупнейшими неприятностями. Вы скажете, что такие поступки аморальны? Позвольте, чем они аморальнее работы тайных цензоров, всего огромного аппарата МГБ – КГБ, призванного заниматься исключительно выявлением образа мыслей советских граждан и суровым наказанием инакомыслящих? То, что дозволено в государственном масштабе, несомненно, становится и прерогативой отдельной подловатой личности, поэтому бороться, искоренять надо прежде всего не маленький порок данной личности, а огромное, вселенское преступление института, наделившего хилую личность правом свершать беззаконие.

Сейчас скажу несколько слов о самом себе. У меня тоже были друзья, родственники, с которыми я переписывался, причем довольно активно. Всю корреспонденцию я получал на "до востребования". Это объяснялось тем, что мы с женой много работали, квартира наша была заперта, отчего письма некому было получать. Надо учесть, что в те времена далеко не все дома были снабжены почтовыми ящиками, как сегодня. Там же, где ящики имелись, "работало" хулиганье: вытаскивали письма или поджигали их.

Так вот, мы не являлись исключением из общего правила. И наши письма подлежали проверке, и нам не шибко доверяла советская власть и ее органы. Я помню случаи, когда во время работы или до ее начала кто-нибудь из группы "Списки" (иногда даже собственная жена сотрудника цензуры, работавшая в группе), так сказать, по дружбе приносил цензору его личное послание. И со мной такое бывало, ведь и моя супруга одно время трудилась в той группе. Конечно, официально этого ни в коем случае делать не разрешалось, но где ж это жизнь умещается в официально ей отведенные рамки! Что ж, приходилось играть с органами в прятки. Я вскрывал свое собственное письмо, делал вид, что внимательно знакомлюсь с его содержанием, после чего опять возвращал в группу "Списки" для отправки по адресу. Если бы я этого не делал, в почтовом отделе "До востребования" заметили бы, что в мой адрес уже не поступают почтовые отправления, чем были бы нарушены святые правила конспирации, во-первых, и железные законы органов, во-вторых.

Через день-два, когда я получал на почте уже знакомое мне письмо, я прежде всего изображал радость. Затем, на виду у девушки, сидевшей в окошке, смотрел, от кого оно, после чего отходил в сторону и делал вид, что читаю его. Я обязан был поступать так, как в аналогичных случаях поступают все нормальные люди.

Наш рабочий день был строго регламентирован. В течение пятидесяти минут мы усиленно занимались перлюстрацией. В это время все мысли, чувства, действия, описанные в письмах, подвергались цензорскому анализу. Затем следовал десятиминутный перерыв, во время которого можно было покурить, перекусить, немного размяться, послушать политинформацию, почитать газету. Однако из конспиративных соображений строжайше запрещалось выходить на улицу. После перерыва вновь воцарялась в нашем зале глубокая тишина, столь необходимая при выполнении такой тонкой, такой нужной и важной работы, как перлюстрация чужих писем. И так – в течение всего восьмичасового рабочего дня.

А что, мы тоже были совслужшцими, и на нас распространялись передовые, гуманнейшие советские законы об охране труда!