Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Ныне всем известно, что за теми людьми никакой вины не водилось. Признано это официально и советскими властями. А ведь большинство следователей и тогда знали, что тем несчастным предъявляются ложные обвинения, что все они мифические враги народа. Знали, но, тем не менее, допрашивали их как самых злостных правонарушителей, совершивших тягчайшие преступления, и не успокаивались до тех пор, пока "преступники" не сознавались в "содеянном". От следователей этого требовали начальники. Невыполнение требований неизбежно вело к аресту и преданию суду.

Во время следствия эти люди содержались во внутренней тюрьме МГБ, которая находилась во дворе. Выход в этот двор имелся только в самом здании управления. Арестованного достаточно было провести через двор, чтобы он попал на допрос к следователю. Все удобства к услугам чекистов!

Как и во всех других городах страны, читинская внутренняя тюрьма МГБ была огорожена каменным высоким забором, скрывавшим от посторонних глаз то, что творилось внутри. Собственно, непосвященные даже догадаться не могли, что такая страшная тюрьма существует в центре города. Арестованных держали в ней до окончания следствия. Свидания с ними не разрешались, передачи не принимались, письма отсюда не отправлялись, а сюда не поступали. Бывало, родственники арестованных наводили справки о их местонахождении. Ответ чекистов неизменно гласил: "Здесь такого-то нет". Только после приговора (если он не был смертным) людей перебрасывали в различные тюрьмы и лагеря знаменитого ГУЛага.

Вернемся, однако, к основной теме моего повествования – к моей работе в отделении "ПК", потому что следователем я, слава Богу, никогда не был, а числился в резерве оперативных работников читинского МГБ, и в управление меня вызывали лишь от случая к случаю, когда испытывали нужду в моих переводческих услугах.

х х х

Что я испытывал, вступая в призрачную кафкианскую жизнь тайного сотрудника «ПК»?

Был я в то время еще очень молодым человеком, жизни как следует не знал, опыта не имел и, как не раз уже подчеркивал, слепо верил в ленинские догмы, почерпнутые из газет, журналов, книг, докладов, из лекций в вечернем университете марксизма-ленинизма… Ну а кроме всего прочего, я был тогда буквально ослеплен характером своей деятельности и даже гордился тем, что принадлежу к избранным, к элите советского общества. Поэтому не сомневался в верности избранного пути.

Кто из нас в детстве, в молодости не увлекался приключенческими, детективны ми романами!? Кого не манили к себе таинственные истории, кто не воображал себя героем, открывающим новые земли, разоблачающим преступников, борющимся со злом? Романтика – вот еще одна причина, почему я, несмотря на все явные неудобства жизни в подполье, сознательно шел на нее.

То, о чем я буду писать дальше, едва ли представляет беллетристический интерес. Но любителям документалистики мои мемуары наверняка понравятся, ибо факты, которые я собираюсь описать, сами по себе разоблачают правду о советском тоталитаризме, самом жестоком, безжалостном режиме на свете, прикрывающемся фразеологией о демократизме, гуманизме, светлом будущем человечества и прочими пустопорожними словами и понятиями.

Итак, советский "черный кабинет". Тайная цензура почтовой корреспонденции.

Выше уже говорилось о том, что помещение отделения "ПК", то есть тайной цензуры, находилось в здании почтамта на станции Чита-11. Как узнал я позднее от сотрудников, ранее работавших в других крупных городах, тайная проверка писем всегда осуществлялась в помещениях почтамта, причем чаще всего на вокзалах или недалеко от вокзалов. Объяснялось это соображениями удобства, к тому же отвечало законам конспирации. Всем известно, что почтовая корреспонденция прибывает в специальных вагонах(как правило, охраняемых) на станции назначения. Обычно все поезда с почтовыми вагонами останавливаются на первом пути. Так более удобно выносить и заносить запломбированные мешки с письмами, которые в большинстве случаев возятся на тележках, на виду у толпы, снующей туда и сюда по перрону. Все нормально: прибыла почта, ее разгружают, в почтовый вагон передают отправления во все концы страны. Никому даже в голову не могла прийти мысль, что в скором времени облеченные специальным доверием люди начнут ковыряться в прибывшей корреспонденции, без ведома и согласия отправителей или получателей читать их письма, то есть, грубо выражаясь, лезть в чужую душу.

Но прежде всего письма поступают на почтамт. Там на конвертах и на открытках гасят марки, занимаются сортировкой корреспонденции… Так вот, между двумя процессами – гашением марок и сортировкой – все письма уходили на тайную проверку. Так было не только с поступающей корреспонденцией, но и с отправляемой, собранной в почтовых ящиках Читы, а также сел Читинской области.

Примечательно, что работники почтамта никакого отношения к этому грязному делу не имеют. Более того, подавляющее большинство из них даже не подозревает о манипуляциях тайных цензоров, производимых в такой близости от их рабочих мест, что, казалось бы, не знать об этом невозможно. А они не знали, я авторитетно утверждаю это. Просто-напросто понятия не имели о том, что творится рядышком, у них под носом. Более того, они были уверены – и заверяли в том всех своих знакомых, – что никакая проверка писем вообще невозможна, ибо прямо от них корреспонденция отправляется по адресам, а кроме того, никто посторонний к ним в отделы не заходил, да и места для посторонних не было. В этом мог убедиться любой желающий. Такая уверенность почтовых работников свидетельствует об их близорукости, с одной стороны, и о хитроумии чекистов, – с другой: если уж почтовики, работающие в десятке метров от тайных цензоров, не могли ни о чем догадаться, то что говорить о простых людях, не имевших никакого отношения к почтовому ведомству!

На станции Чита, например, почтовые работники имели свой главный вход со стороны привокзального перрона. Через этот вход каждое утро работники почтамта совершенно открыто, группами и в одиночку, шли в свое учреждение. Вход в помещение "ПК" находился в другой стороне. На перрон мы вообще попасть не могли. Благодаря этому создавалось впечатление, что люди, входящие в здание почтамта с другой стороны, вообще никакого отношения к нему не имеют. А чтобы создать иллюзию, что входят они вообще не в служебное помещение, а в какой-то жилой дом, туда никогда больше двух человек разом в одно и то же время не имели права входить. Кроме того, для лучшей маскировки у входа в "ПК" была специально оборудована пристройка из досок площадью 2х2 метра, нечто вроде тамбура, где на стенах висели никому не нужные старые вещи: сломанная лестница, дырявое ведро, ободранный веник… Пристройка имела дверь, которая никогда не закрывалась. Собственно, и зам-ка-то в той двери не было. Внутри было темно, что создавало впечатление заброшенности этого странного помещения. Разумеется, у входа в это учреждение не было никакой вывески.

Каждый из нас, сотрудников "ПК", знал, что в досках тамбура проделаны специальные отверстия, через которые в дневное время можно окинуть взглядом окрестности, прежде чем выйти на свет Божий. Ведь, не дай Бог, наткнешься ненароком на знакомого! Прежде чем выйти на улицу из тамбура, каждый из нас смотрел в эти щели, убеждался, что поблизости нет знакомых, и лишь после этого окончательно покидал конспиративное помещение "ПК". Но основное назначение пристройки заключалось в другом: на одной из ее внутренних стен выделялся столб, к которому были прикреплены доски, а на том столбе, со стороны, примыкающей к стене, находился почти совершенно незаметный; искусно оборудованный сигнальный звонок. Он был так замаскирован, что пользоваться им мог только тот, кому уже было известно место его нахождения. Но для полной конспирации и этого оказалось недостаточно. Существовал у нас и свой код. Чтобы открылась перед тобой заветная дверь, следовало дать два очень коротких звонка. Лишь после этого вахтер распахивал перед тобою сей сезам, и ты входил в помещение тайной цензуры. А во входной двери тоже не было внутреннего замка, и открыть ее мог только вахтер, изнутри. Вахтеры, понятно, сменяясь, дежурили там круглосуточно, они выполняли и роль охранников, ибо, как вы сами понимаете, в "ПК" имелось, что скрывать от посторонних глаз.

Чтобы дать читателю представление о том, насколько эффективной была такая конспирация, скажу лишь, что за все время моей работы в "ПК" не было ни одного случая проникновения туда постороннего человека. Даже попытки проникновения… Просто-напросто никому в голову не приходило, что за обшарпанным тамбуром может что-то такое скрываться.

Вход в наше неприметное учреждение находился с непроезжей части улицы. Никогда там не было автомашин, выход на перрон строго запрещался, а потому и народ сюда не валил. Все было предусмотрено, все до мелочей обдумано и так сделано, что придраться к чему-либо не представлялось возможным. По всем правилам строжайшей конспирации. Взять хотя бы окна нашего "ПК". Снабженные двойными рамами, они были наглухо забиты, никогда не открывались. Вентиляция в те времена считалась непозволительной роскошью, поэтому помещение никогда не проветривалось, и в летнее время в нем стоял густой спертый воздух. Лишь крохотные форточки можно было открывать, но их явно не хватало для проветривания, к тому же отворять их разрешалось лишь тогда, когда в комнате находились сотрудники. По ночам – ни в коем случае. При открытых форточках запрещалось громко разговаривать – чтобы снаружи не услышали голосов и не догадались о нашем существовании.

Изнутри окна были затянуты плотными шторами, так что снаружи никто к нам заглянуть не мог. В цензорском зале во время рабочего дня горели яркие лампочки. Были случаи, когда пьяные стучали в наши окна, даже во входную дверь, но так как им никто не отвечал, никто не отзывался на стук, словно никого "дома" нет, они, постучав, постояв немного, удалялись не солоно хлебавши.

Сейчас расскажу, как же с почтамта письма передавались в наше отделение "ПК". Происходило это чрезвычайно просто, так просто, что никто на это даже внимания не обращал.

Как я уже отмечал, мешки с корреспонденцией из почтовых вагонов, а также письма, собранные в городе, доставлялись в почтамт для гашения марок и дальнейшей отправки адресатам. У входа в помещение, куда поступала вся корреспонденция, висело объявление: "Посторонним вход воспрещен". Непосвященные не совсем понимали, чем вызван такой строгий запрет: подумаешь, какие-то письма, которые там штемпелюют и сортируют! А чтобы оправдать запрет, была сочинена легенда, будто ранее поступало великое множество жалоб на потерю писем, будто так и не удалось определить, кто виновен в халатном отношении к делу, кого следует наказать, а поэтому, мол, приняты соответствующие меры, и одна из них – запрет посторонним входить в рабочее помещение. Будто бы именно со времени запрета доставка наладилась, так как почтовики могут работать внимательнее, не опасаясь вторжения нежелательных людей.

Именно оттуда, из зала, где осуществлялись самые невинные почтовые операции, и поступали письма в "ПК". После гашения почтовых марок все письма бросали в специальные деревянные ящики размером 80х40. Эти ящики открыто стояли на столах, за которыми трудились почтовики, преимущественно женщины. Под одним из столов в стене была прорублена брешь размером 90х90 сантиметров. Люк сделали с таким расчетом, чтобы можно было протащить в него два ящика, доставленные один на другой. В обычное время люк был закрыт наглухо – с обеих сторон двумя раздвижными фанерными дверцами. В определенные часы, однако, дверцы раздвигались и очередные два ящика с письмами уплывали через них в помещение, которое не имело ничего общего ни с почтой, ни с почтовыми работниками.

Процесс передачи писем на перлюстрацию проходил совершенно секретно. Я уже упоминал, что почтовики понятия не имели о том, что происходит за стеной их зала. Это их не касалось, а проявлять повышенный интерес в данном вопросе было опасно. Только несколько работников, занятых на сортировке писем, были в курсе дела. Они-то и передавали ящики в люк, хотя сами едва ли имели представление – для чего именно. Не иначе как они прошли инструктаж, ибо излишнего любопытства не проявляли и никогда не болтали о том, чем занимаются. Вели они себя так, как положено: молча заполняли ящики, молча ставили их в замаскированный люк. На этом их миссия кончалась. Мне известно, что они давали подписку о неразглашении, а молчание их просто-напросто покупалось: время от времени им выдавались какие-то денежные премии. Чем не сексоты, то есть секретные сотрудники?

Стена с люком была единственной, отделяющей почтамт от помещения тайной цензуры. Других точек соприкосновения с почтой у нас не имелось. Мне также известно, что эту стену строили специально выделенные органами рабочие, причем она состояла из двух стен, пустое пространство между которыми было заполнено древесными опилками, это гарантировало ее абсолютную звуконепроницаемость.

К слову, существовало у нас еще одно неписанное правило: ходить на привокзальную площадь только в случае крайней необходимости, а с почтовыми работниками вообще не якшаться. Это правило мы строго соблюдали. Связь с почтамтом поддерживалась только в случае крайней необходимости, да и то лишь начальником отделения "ПК" Федором Игнатьевичем Новицким. С уверенностью можно даже сказать следующее: подбор кадров "ПК" велся с таким расчетом, чтобы среди его сотрудников не было ни одного, имеющего знакомства на почтамте.

У нас в тайной цензуре имелись специальные сотрудники, которые принимали от почтовиков ящики с письмами. Они составляли отдельную группу, известную под названием "Списки".

Почему? Дело тут нехитрое. В комнате, куда прежде всего попадали ящики с письмами и где работала группа "Списки", хранились совершенно секретные списки людей, находившихся под наблюдением оперативных работников областного управления МГБ. Все без исключения письма, посланные в адрес этих подозрительных людей, равно как и от них исходящие, следовало немедленно задерживать и в отдельном конверте отдавать старшему группы. Изолированная комната всегда бывала заперта изнутри, вход в нее строго воспрещался всем, в том числе оперативным работникам "ПК". Могли входить туда только лишь начальник отделения и сами работники группы "Списки". Объяснялась такая строгость тем, что фамилии людей, попавших в списки, не имели права знать даже работники "ПК", не входящие в группу "Списки".

Основная задача этой группы заключалась в отборе писем согласно секретным спискам, присланным из областного управления МГБ, а также отборе писем для перлюстрации. Ни одно письмо не могло миновать сотрудников группы "Списки", а так как письма на почтамт доставлялись круглосуточно, то и сотрудники этой группы вынуждены были трудиться в три смены.

Списки людей, взятых под наблюдение оперативниками МГБ, утверждались начальником областного управления. Каждые три месяца поступали новые списки, обновлялись фамилии, но были, разумеется, и такие, которые по истечении трех месяцев перекочевывали в новые списки. Бывало также, что после утверждения этих списков в них добавляли несколько новых фамилий. Хранились там также отдельные списки людей, разыскиваемых органами МГБ. На них был объявлен всесоюзный розыск и, понятно, любая информация о них, которую только удалось бы раздобыть, представляла для органов большую ценность. В распоряжении работников этой группы имелись все образцы почерков любителей строчить анонимные послания, доносы, а также составителей листовок.

Как правило, в группе "Списки" были заняты молодые или бездетные сотрудники, и это объясняется просто: быть может, некоторые из них "в политическом отношении " не отличались "подкованностью" (прошу прощения за язык, но именно такие выражения в ходу среди высокопоставленных деятелей страны Советов), но зато обладали феноменальной памятью, а именно данное качество превыше всего ценилось в них. Для того, чтобы успешно справляться со своими обязанностями, они должны были знать имена, фамилии, адреса сотен людей, находившихся под наблюдением органов, знать характеры почерков, даже запоминать отдельные буквы анонимок, листовок, лозунгов, плакатов, чтобы легче было выявить их авторов.

В дни, когда из областного управления МГБ поступали новые списки, сотрудники этой группы приходили на работу на несколько часов раньше, с тем, чтобы начать изучение новых списков. Иногда им приходилось вызубривать наизусть до шестисот – восьмисот фамилий. В обязанность этой группы входил также отбор всех писем для международного отделения, а также писем для тайной перлюстрации. Притом отбирать надо было не вслепую, а собачьим нюхом вылавливать письма, представлявшие, как у нас выражались, "оперативный интерес".

В первую очередь отбирались анонимные письма, письма без обратного адреса, с адресами, напечатанными на машинке, письма, отправленные на "до востребования", заказные письма с искаженным почерком или, наоборот, написанные чересчур четко либо печатными буквами, или заклеенные самодельным клеем. Если вместо фамилии отправителя стояла закорючка, это уже считалось подозрительным, и письмо без долгих раздумий направлялось на проверку. Предполагалось, что в перечисленных видах писем авторы хотят что-то скрыть от бдительного цензорского глаза.

Кроме "подозрительных" писем, необходимо было также отбирать для проверки письма великого множества жителей города и его окрестностей. Работники МГБ отлично знали, что в Чите, вокруг нее проживают десятки, сотни тысяч "антисоветских элементов" – заключенные, бывшие и нынешние ссыльные, поселенцы, а эти люди, разумеется, не могут питать симпатий к Советской власти, отчего их и следует постоянно держать под наблюдением.

По вышеизложенным причинам в "ПК" был составлен особый график, сводившийся к следующему: в установленное время производилась полная проверка писем, исходящих из одного района, с одного предприятия, колхоза или, скажем, от работников науки, искусства. По истечении определенного времени, благодаря такой методе, удавалось выявить, какие именно слои населения в большей степени поражены вирусом недовольства. На основе собранных таким образом материалов составлялись специальные сообщения для управления МГБ. В отдельных случаях, если это касалось неполадок в работе колхозов или учреждений, спецсообщения составлялись также для первого секретаря обкома партии. Однако даже сей высокопоставленный, облеченный высочайшим доверием чинуша не знал, каким путем добыта поставляемая ему ценная информация. Затем такой же проверке подвергался другой район города, другое крупное предприятие, учреждение, колхоз. Так постепенно охватывалось проверкой все население города и области – поголовно.

Само собой разумеется, что при этом всегда производилась соответствующая фильтрация, после которой некоторые из авторов писем начинали "разрабатываться" органами.

Были, однако, письма, которые не отбирались для перлюстрации. Например, предложения, жалобы, рапорты, даже осуждения, направленные в адрес ЦК КПСС, правительства, Верховного Совета СССР, в редакции центральных газет. Чекисты в данном случае руководствовались совершенно здравым соображением, что адресаты облечены высоким доверием и сами во всем разберутся: положат полученное письмо под сукно, то есть в «долгий ящик», каким-то образом используют его в своей работе, направят вышестоящему начальству или, если сочтут нужным, передадут… в МГБ. Мне, например, хорошо известно, что в отделы писем редакций газет и журналов периодически наведываются работники органов. Там их уже ждут заранее подобранные листки, написанные доверчивыми трудящимися, письма которых так ждут в любой редакции. Некоторые из этих писем, прежде всего анонимные, очень интересуют чекистов, которые и прихватывают их с собой. Обычно эти письма или их фотокопии попадали потом к нам в «ПК», в группу «Списки», для идентификации их авторов.

Все отобранные группой "Списки" письма передавались старшему группы. Те из них, которые были написаны лицами, чьи фамилии фигурировали в наших "проскрипционных" списках, вкладывались в специальные конверты и переправлялись в областное управление МГБ. Их дальнейшая судьба решалась там, в управлении, где оперативные работники тщательно их изучали и, в зависимости от обстановки, определяли, как с ними быть. Большинство этих писем возвращалось к нам, они вновь попадали в группу "Списки", откуда вместе с другими возвращались на почтамт. В скором времени адресат получал свое письмо, не подозревая, что на пути к нему оно прошло через множество нескромных рук и читалось множеством опытных глаз. Но часть писем никогда не возвращалась. Оставалось только догадываться об участи, постигшей их авторов или адресатов, а может быть, тех и других, вместе взятых.

Остальные отобранные письма, представлявшие "оперативный интерес", направлялись на "вскрытие" (хирургическая терминология, не правда ли? Так ведь и операции с письмами производились часто хирургические!). Особое внимание уделялось так называемым анонимкам, "порочившим" советский общественный и государственный строй, советскую действительность. Главное в работе с ними было запомнить характер почерка автора, по почерку его и разыскивали и чаще всего находили. В читинском "ПК" имелся сотрудник, который занимался исключительно выявлением авторов анонимных писем, плакатов или листовок. Тот факт, что на это богоугодное дело был выделен специальный человек, свидетельствует о немалочисленности подобных антисоветских документов. Фамилия сотрудника – лейтенант Легостаев. Он прошел специальные курсы в Хабаровске, обладал хорошей памятью и ревностно исполнял порученное дело. Лейтенант Легостаев знал наизусть особенности почерков, даже отдельных букв анонимок. Получая отобранные письма, он внимательно изучал, проверял их характерные особенности, каждое письмо сверяя с хранившимися у него копиями анонимок. Какие же то были характерные особенности? Мелочи, но по ним нередко разоблачали анонимщиков. Например: написана ли дата и в каком месте письма (в начале, FJ конце, с правой стороны или с левой); назван ли город, каким почерком (женским, ученическим, старческим); имеются ли специфические буквы… И так далее.

Заслугой Легостаева можно считать множество выявленных авторов анонимок. Однако я не дам голову на отрез, поручившись за то, что все "разоблаченные" им граждане действительно являлись авторами анонимок. Ведь не был он высококвалифицированным экспертом, но ему, бедняге, хотелось иметь хорошие показатели в работе, этого требовало от него начальство, кроме того, он, как и другие, мечтал о продвижении по служебной линии, о наградах…

Как бы то ни было, у меня есть все основания утверждать, что письменная цензура в СССР – это единственная в мире организация, где вскрытие и читка чужих писем доведены до уровня подлинного искусства, до совершенства. Я не говорю о нравственной стороне дела, – у МГБ – КГБ имеются свои специфические представления о нравственности, существенно отличающиеся от общепринятых. Речь идет всего лишь об искусстве, о совершенстве, тонкости работы. В "ПК" требовалось не просто вскрывать письма, что любому дураку доступно. "Работать" следовало ювелирно, чтобы никто никогда не догадался о проделанной нами операции. На письме не должно было оставаться ни малейшего следа вскрытия, чтоб даже самый опытный глаз не смог ни к чему придраться. Так вот, мне хорошо известно, что в советской тайной цензуре вскрытие писем находится на высочайшем техническом уровне.

Начну с того, что этой работой в продолжение ряда лет занимались одни и те же люди, набившие себе руку и, без преувеличений, ставшие высококвалифицированными специалистами в своем деле. Не стану вдаваться в тончайшие детали этой дьявольской технологии. Замечу лишь, что для вскрытия писем применялась специальная посуда из нержавеющей стали, заказанная, кстати, не на обычном предприятии, а в собственных мастерских МГБ – ими тоже не было обделено всемогущее ведомство сыска и политического репрессирования КПСС. Мастерские находились в Москве, оттуда мы и получали всю свою передовую "технику". Упомянутая посуда представляла собой герметически закрывающиеся чаны, имеющие сверху отверстие для их заполнения водой.

Кроме того, в них имелись и специальные клапаны для прохождения пара. Письма, подлежащие перлюстрации, клались не на металл, а на специальную марлевую подкладку. Когда вода нагревалась до кипения и пар сквозь отверстия устремлялся вверх, конверты клались на марлю. Пар делал свое дело, после его воздействия на клей письмо открывалось без труда. Кстати, вскрытие производилось не пальцами, а предназначенной для этого тонкого процесса костяной палочкой. Палочку вводили в клапан конверта и… (см. схему 1).

Обычно на конвертах, купленных в магазинах или киосках, слой клея был тонок и, как правило, не доходил даже до конца клапана. С таким "материалом" мы справлялись без лишних хлопот. Но бывало иногда, наши сотрудники сталкивались с самодельными конвертами, заклеенными "домашним" клеем. С ними приходилось повозиться, ибо такой клей не поддавался воздействию пара. Что ж, наши "ученые" цензоры не оставались безоружными и в таких ситуациях. Известно ведь, практика сильнее грамматики. Необходимо было попытаться вскрыть любой клапан – боковой или нижний, какой поддастся. Были у нас разработаны и методы вскрытия наглухо заклеенных конвертов. Их передавали оперуполномоченному Третьяковой, у которой имелась не одна "волшебная" костяная палочка, как у каждого из нас, рядовых цензоров, а целый набор всевозможных "отмычек". Если же не помогали и они и после вскрытия на конверте оставались подозрительные следы, то письмо просто-напросто кон-фисковывалось и уничтожалось. Действовал незыблемый принцип: пусть лучше письмо пропадет, чем минует контроля цензуры или, того хуже, попадет в руки адресата со следами вмешательства "ПК".

В некоторых случаях вскрытие писем при помощи пара имеет свои недостатки. Так, например, при чересчур сильном паре на внутренней стороне конверта остаются оттиски письма, их нетрудно обнаружить. Это прежде всего относится к письмам, написанным чернилами или химическим карандашом. Подобные оттиски являются неопровержимым доказательством того, что письмо прошло через чьи-то посторонние руки.

Читателю, наверное, описанная мною технология вскрытия писем покажется скучноватой материей. Но я не могу обойти "прозу" нашей жизни, поскольку без нее останется недоказанным тот важнейший факт, что МГБ – КГБ относится к своей тайной письменной цензуре и ко всему, что с ней связано, с величайшей серьезностью, заботясь о ее профессионализме. Я не удивлюсь, если кто-то из моих более высокопоставленных коллег, имевших доступ к информации, которая до меня не доходила, когда-нибудь поведает миру, что у органов был даже научно-исследовательский институт, занимавшийся усовершенствованием старых и изысканием новых методов перлюстрации корреспонденции. Если этот факт нуждается в доказательстве, то другой ясен, как Божий день: без тончайшей, совершенно секретной письменной цензуры советская тайная полиция, то бишь МГБ – КГБ, не мыслит своего существования.

х х х

В нашем отделении «ПК» трудилось всего 78 человек. То были постоянные кадры, редко покидавшие насиженные места. Сокращения штатов не бывали. Штат мог только увеличиваться, так как работы не убавлялась, а, наоборот, с каждым годом становилось все больше. Между сотрудниками существовало строгое разделение труда, весь состав подразделялся на группы. Вот они по названиям в количественному составу:

Оперативный состав………… шесть человек

Группа "Списки"………….. десять человек

Группа "Вскрытие"………. четыре человека

Фото– и химобработка………. три человека

Цензорская группа…… пятьдесят пять человек

Кроме того, как я уже упоминал, имелся у нас также специально подобранный человек, занимавшийся исключительно анонимными письмами и листовками. Была, понятно, и охрана, тоже постоянная.

Это был основной костяк "ПК" и, как мы убедимся ниже, от нас нередко зависела не только судьба писем, но также и судьба их авторов.

Общий график работы был составлен с таким расчетом, чтобы свести к минимуму простои персонала учреждения. График предусматривал распорядок дня. Строго устанавливалось время прихода и ухода с работы каждой группы и каждого сотрудника в отдельности. Притом все было сделано так, чтобы в одно и то же время более двух человек в помещение "ПК" войти не могло. Первыми в "закуток-предбанник", то есть в описанный мною ранее тамбур, входили сотрудники группы "Списки". Они готовили для всего "ПК" фронт работы и являлись обычно в шесть утра. В половине седьмого начинала свою работу группа "Вскрытие", занимавшаяся вскрытием и последующей заклейкой корреспонденции. Затем, с шести тридцати до шести сорока пяти являлось начальство, с интервалами в две-три минуты приходили в это же время оперуполномоченные, старшие групп, переводчики. И, наконец, с семь до восьми один за другим, с теми же интервалами, являлись цензоры. Таким образом, к восьми утра цензорский аппарат Читы на полную мощность разворачивал свою деятельность.

Как осуществлялась на деле тайная проверка корреспонденции? Как выглядела технология перлюстрации?

Приступая к работе, цензор уже находил на своем столе определенное количество вскрытых писем. Согласно правилам служебного распорядка, кроме этих "документов " он не имел права класть на стол никаких посторонних предметов. В столе имелось несколько перегородок, и все "задержанные" письма складывались в них. Отдельно накапливались "документы" для "оперативного использования", отдельно – для химической проверки, отдельно – "до выяснения" и т. д. Особое значение придавалось чистоте рабочего места. Приступая к занятиям, цензор обязан был прежде всего дочиста протереть стол и вымыть руки – это делалось для того, чтобы на письмах ни в коем случае не оставались следы, в том числе видимые отпечатки пальцев проверяющего.

При извлечении вложения из конверта необходимо было обратить внимание на то, чтобы после проверки оно было положено обратно в конверт в прежнем виде, то есть такой-то стороной кверху, сложенное по всем прежним загибам. Внимание, наблюдательность считались неотъемлемыми качествами цензора, без них он и шагу ступить не мог. Так, нам вменялось в обязанность обращать внимание на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиск штампа гашения марок, на следы клея на клапанах, на оттиски на вложении после написания адреса отправителем, на чернильные оттиски после парового вскрытия и т. п. Все указанные "мелочи" служили нам ориентирами, которыми мы руководствовались, вкладывая вложение обратно в конверт.