Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Через парочку деньков повстречался мне еще один старый товарищ, преподаватель торгового техникума. И после обстоятельного разговора о былых временах, после вороха воспоминаний о живых и погибших – на тебе, все то же: "А знаешь, Леопольд, тут о тебе недавно справки наводили, всю твою прежнюю жизнь выясняли". Все трое в один голос умоляли никому ни слова не говорить об их откровениях, объясняя свою просьбу тем, что с них была взята подписка о неразглашении – никому, никогда. Впоследствии, уже в Чите, мне еще не раз пришлось слышать подобные признания, но я уже не удивлялся, так как понял, что недоверие, подозрительность – основной принцип работы чекистов, которым отлично известна всенародная "любовь" к ним и которые поэтому живут в вечном страхе перед возможностью разглашения их тайн, на их лексиконе, – "предательства".

Вот когда мне стало совершенно ясно, что те два дня, которые я провел в читинском областном отделении МГБ, заполняя полнометражные анкеты, были только началом проверки моей деятельности, благонадежности, что впоследствии органы еще долго, по существу всю мою жизнь в Советском Союзе, кропотливо собирали и будут собирать всевозможные данные обо мне. Так поступали они по отношению ко всем своим сотрудникам без исключения. В следственной практике прокуратуры и органов есть такое понятие – "подозреваемое лицо". Теперь я могу смело заявить: не было в органах более подозреваемых лиц, чем их собственные сотрудники.

Как ни старались мои коллеги, в Дрогобыче им, по-видимому, так и не удалось отыскать компрометирующих меня материалов. Это стало мне ясно через некоторое время после возвращения в Читу, когда меня пригласил к себе в кабинет мой начальник Черенка и сообщил, что руководство отдела намерено поручить мне новую, чрезвычайно ответственную работу – негласную проверку писем. Он тут же меня предупредил, что о моем новом назначении не должен знать абсолютно никто, в том числе и мои товарищи из отделения военной цензуры, что новая моя работа будет гораздо более сложной, чем прежняя, поэтому от меня потребуются дополнительные усилия и максимальное рвение и старательность.

Надо сказать: никто не делал особого секрета из того факта, что существовала военная цензура. В конце концов, дело это можно было понять, оправдать необходимостью сохранения так называемой военной тайны, ведь и в демократических государствах при чрезвычайных обстоятельствах не задумывались вводить цензуру. Проверку, которую мне предстояло осуществлять, по словам Черенка, следовало сохранять в абсолютной тайне – письма вскрывать таким образом, чтобы никто никогда не мог заподозрить, что они подвергались перлюстрации. В мои обязанности войдет контроль за содержанием корреспонденции жителей города Читы, его окрестностей, колхозников нашего района, граждан, переписывающихся со своими родственниками, друзьями, проживающими в западных районах страны. При проверке этой корреспонденции необходимо было руководствоваться совершенно иной инструкцией.

О деталях моей будущей работы Черенка говорил в самых общих чертах, останавливаясь, в основном, на чисто технических вопросах. Дело в том, что я формально оставался еще в штатах военной цензуры, и лишь когда у меня появлялось свободное время, раз-два в неделю, мне приносили вскрытые уже письма для их тайной проверки. Это был своего рода испытательный срок, в течение которого ко мне еще приглядывались, так как не были полностью уверены, что я достоин ступить в таинственный мир, носящий интригующее название "тайная советская цензура".

О, далеко не каждый допускался в ее великолепные чертоги! Надо было завоевать особое доверие, чтобы удостоиться такой чести!

Анализируя события того времени, я прихожу к выводу, что на мою дальнейшую судьбу в тот памятный год повлияли некоторые изменения в моей личной жизни, я был МОЛОДЫМ холостяком, вел вольный образ жизни, но, по роду своей деятельности, был вынужден в основном вращаться в определенном кругу "избранных". В конце концов и у меня наступила пора, которая рано или поздно приходит ко всем молодым людям: мне пришлась по душе девушка, с которой я вместе работал, и я на ней женился. Ее дядя Андрей Николаевич Сергеев, у которого она проживала до замужества, был, как я уже упоминал, начальником военной цензуры, под его-то крылышком оба мы и работали. Я уверен, что именно этот "лояльный" брак, то есть счастливое парование чекиста с чекисткой, воспитанной в старой чекистской семье, и определил мою дальнейшую судьбу. Я стал своим в "дружной" семье работников госбезопасности, теперь мне можно было больше (но, разумеется, не полностью) доверять.

В своей просторной квартире дядя-начальник устроил племяннице богатую свадьбу. Гостей он приглашал сам. Конечно же, то были, в основном, его сослуживцы – начальники отделов, отделений областного управления МГБ. Был праздничный день – 1-е мая, гуляли до утра. Пышные тосты следовали один за другим. Особенно мне запомнился один, его провозгласил заместитель начальника отдела кадров майор Мурыгин: "За славных советских чекистов, за новую чекистскую семью!" На полном серьезе, без малейших сомнений в исключительности судеб тех, кто сидел за столом…

После этой свадьбы передо мной чуть шире приоткрылись массивные двери читинского МГБ. Мне разрешили войти в само волчье логово, куда допускались только самые-самые… Ей-Богу, высокое доверие приятно щекотало мое самолюбие!

ТАЙНАЯ СОВЕТСКАЯ ЦЕНЗУРА

Итак, я подхожу вплотную к главной теме моих мемуаров. Вскользь уже упоминалось, что за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека на то, что в СССР практикуется цензура письменной корреспонденции. Наоборот, ее наличие всячески отрицалось, и вообще на данную тему не принято было говорить. Если возникало щекотливое положение, – например, на политзанятиях или на лекции кто-то затрагивал этот вопрос, партийные, советские работники молниеносно ссылались на «сталинскую» конституцию, гарантировавшую сохранение тайны переписки. Конечно, многие этому не верили, хорошо зная, что пресловутая конституция никем не соблюдается, что ее демократические установления далеки от повседневной практики, как небо от земли. Но вступать в споры никто не отважился, так как любое возражение немедленно приравнивалось к попытке «подрыва советской демократии», а что это такое – отлично знал любой советский гражданин.

Короче говоря, для многих советских граждан существование тайной цензуры было секретом Полишинеля. Но едва ли хоть один из "непосвященных" представлял себе, как она осуществляется на самом деле, как организована, кому доверена, где "заседает" и каким образом действует при различных обстоятельствах, не говоря уже о том, каковы последствия ее нужной и важной деятельности. Осветить все эти вопросы в состоянии только тот, кто лично принимал участие в "тихой" цензурной работе. Так вот, мне довелось преданно трудиться на разных участках этой совершенно секретной службы, по каковой причине я в мельчайших деталях знаком со всей процедурой негласной перлюстрации корреспонденции в Советском Союзе. Разоблачение скрытой от глаз людских возни кротов, именуемых тайными или негласными цензорами, я думаю, не может не заинтересовать всех людей доброй воли, которым о чем-то говорят такие "рудиментарные" понятия, как "права человека", "свобода волеизъявления" и т. д. Я готов выступить свидетелем на любом процессе, где пойдет речь о нарушении в СССР одного из элементарнейших прав человека – права на сохранение тайны переписки. Я готов представить доказательства, что у гражданина СССР такого права нет, хотя законом оно ему гарантировано.

Касаясь вопроса о цензуре, о ее тайной деятельности, необходимо подчеркнуть, что условия для ее существования и успешного функционирования имеются только в тоталитарных государствах, где власть находится в руках кучки "вождей", опирающихся на могучие полицейские силы, призванные подавлять малейшие поползновения граждан к свету – то есть к свободе, демократии, законности.

В царской России тоже существовала тайная перлюстрация писем. Учреждение, которое осуществляло контроль за мыслями и чувствами граждан, получило красноречивое название – "Черный кабинет". Оно существовало вплоть до конца февраля 1917-го года, когда было ликвидировано демократической революцией. С этого времени и вплоть до 1935-го в Советском Союзе не было цензуры писем.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление от темы. Я не собираюсь писать историю пресловутого "ПК" (политического контроля), это мои личные воспоминания, в которых я рассказываю лишь то, в чем лично принимал участие, что известно мне в связи с моей работой, из собственного опыта, так сказать. Мое утверждение о том, что лишь в 1935-м году возобновили свою деятельность "черные кабинеты", основано на знакомстве с тайной инструкцией МГБ, а также на утверждениях начальства.

Конечно, я тогда не мог предвидеть, что в будущем мне понадобятся более подробные сведения на данную тему, поэтому и не уделял ей должного внимания, то есть никаких материалов не копил. Кроме того, надо иметь в виду, что нам, пешкам, и не полагалось знать больше, чем записано в инструкции или сказано начальством. Любопытствовать, проявлять назойливость, расспрашивать о вещах, нас не касающихся, было крайне опасно даже для сотрудников органов.

Я предвижу, что некоторые читатели не согласятся с моим утверждением о введении тайной цензуры почтовой корреспонденции в СССР только с 1935-го года. Ж. А. Медведев, например, писал мне в связи со сказанным: "Я думаю, что цензура международной почты была и до 1935 года. Выборочная цензура внутренней почты, очевидно, также существовала всегда, так как в определенных случаях (при санкции прокурора) она не противоречит закону, а входит в систему следствия (за подозреваемыми преступниками). Военная цензура, очевидно, в ограниченной форме, была таюке и до 1935 года, а также цензура ссыльных, диппочты и т. д., возможно, что "черные кабинеты" были в разных ведомствах, и позже их объединили".

Конечно, всем известно, что в СССР ложь является непременным орудием как в международной политике, так и в политике внутренней, что по этой причине даже тайным инструкциям высоких советских учреждений верить слепо нельзя. Вот почему, мне кажется, вполне можно согласиться с авторитетным мнением Ж. А. Медведева о том, что какие-то формы тайной проверки корреспонденции существовали и до 1935-го года. А почему именно 1935-й? Вероятно потому, что органам выпала счастливая возможность оправдать возобновление деятельности "черных кабинетов" в связи с пресловутым убийством Кирова, которое прямо-таки взывало к "усилению борьбы с вражескими элементами". В этой борьбе определенная роль была отведена и тайной цензуре. Сталинская провокация с убийством Кирова развязала руки органам, началась дикая расправа с "врагами", в числе которых наверняка оказались и те, кто работал на перлюстрации писем до 1935-го года. Слишком много они знали".

Но на данную тему нет никаких достоверных документов. Лишь когда заговорят тайные архивы МГБ – КГБ, тайное станет явным. Но когда еще это будет".

Повторяю, до, 1935-го года в СССР официально не было цензуры писем, то есть не существовало такого учреждения, которое занималось бы перлюстрацией корреспонденции. О "черных кабинетах" царских времен даже не упоминается, и это не случайно: органам выгодно, чтобы советский народ ничего не знал о существовании цензуры вообще, даже если речь идет о царской цензуре. Лучше не возбуждать интерес к подобным вопросам и тем самым не вызывать лишних подозрений, что в СССР тоже не исключена возможность такого рода проверки.

Между прочим, на всех инструктажах, которые были со мной проведены – а их множество, – никогда ни словом не упоминалось о какой-либо деятельности "черных кабинетов". Как будто их никогда и не существовало. И это понятно. Ведь если бы пришлось говорить о "черных кабинетах", непременно нужно было бы для сопоставления упомянуть, кем и как они были организованы, где и как производилась перлюстрация и т. д. Не исключено, что выявилась бы полная тождественность тайной цензуры времен "проклятого царизма" с нашей, родной, советской. А, может, блаженной памяти царский "черный кабинет" предстал бы в виде этакого невинного ангелочка в сравнении с "народным, рабоче-крестьянским"?

А и в самом деле. Как мне стало известно, "черные кабинеты" времен самодержавия действовали только в крупных городах, в каждом из них заседало от двух до шести сотрудников, а проверке подлежали не письма обыкновенных граждан, а лишь переписка небольшого числа. "бунтарей", преимущественно из высших сословий, которых держала на примете царская охранка. И основное: в обязанности тогдашнего "черного кабинета" входила ТОЛЬКО ПРОВЕРКА письменной корреспонденции. Свирепым царским цензорам строго-настрого запрещалось конфисковывать подозрительные письма, изымать текст из них. Они могли лишь делать выписки и подавать куда следует докладные записки со своими соображениями о содержании того или иного письма. Полная констрация была основным условием успешной деятельности старорежимных "черных кабинетов". Ниже я подробно остановлюсь на работе советского "черного кабинета", и читатель сможет воочию убедиться в том, до какого совершенства довели его органы МГБ, а также в том, что всякое сопоставление двух родственных учреждений тайной цензуры – царской и советской – будет не в пользу второй, более того, явится как бы обвинительным заключением для всех ее сотрудников и ее высокопоставленного начальства.

Итак, примем за аксиому: в СССР "черный кабинет" начал свою деятельность после убийства Кирова и перед началом массовых репрессий 1937-го года. В те времена функции органов госбезопасности, естественно, всячески расширялись. Понятно, что в преддверии массовых процессов, казней, убийств мастерам заплечных дел понадобилась и эффективная, хорошо организованная, всеобъемлющая тайная цензура, которая могла бы поставлять документы, изобличающие козни всех и всяческих "врагов народа". Словно в насмешку, именно в то время торжественно, пышно отмечается рождение "самой демократической в мире" сталинской конституции, 128-я статья которой торжественно гарантировала всем гражданам страны советов соблюдение тайны переписки и многие другие немыслимые права. Нет сомнения, что составители этого "основного закона" знали, что вот уже около двух лет в невиданных масштабах производится тайная проверка частной корреспонденции. Впрочем, чего они не знали? Не знали, что нет ни свободы слова, ни свободы печати, ни свободы собраний, ни прочих демократических свобод, также гарантированных этим липовым документом, предшественником такой же лживой, лицемерной конституции брежневской?

Конечно же, в советских условиях такое позорящее честь мундира название, как "черный кабинет", не могло быть принято. Слово "цензура" для обозначения нового учреждения также не подходило, ведь великая "конституция " отрицала, запрещала позорные пережитки прошлого. Вот почему появилось новое советское учреждение под невинным названием "Политический к онтроль", сокращенно – "ПК". Название новое, суть – прежняя.

Кстати, не ташне обратить внимание читателей на тот несомненный факт, что возобновившаяся негласная проверка почтовой корреспонденции в СССР шла вразрез не только с конституцией, но и с подписанной Советским Союзом Декларацией прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1948 году. В статье 12 этой Декларации прямо говорится об обязательстве стран – участниц соблюдать тайну переписки. Как бывший сотрудник советских органов безопасности и бывший работник тайной письменной цензуры, я со всей ответственностью обвиняю Советский Союз в том, что он нарушил и продолжает нарушать свои международные обязательства, превращая подписанные им документы в пустые клочки бумаги. Факты, приводимые мною ниже, подтверждают, что подпись представителя СССР – явная насмешка над ООН, над ее многочисленными членами, издевательство над собственными гражданами. Подмахивая этот документ, точно так же, как позднее пресловутое Хельсинкское соглашение, Советский Союз никогда даже не помышцял его выполнять. Вот почему так неудобен для советских властей Комитет защиты прав человека. Вот почему вся сила советской власти обрушивается на тех, кто осмеливается заикаться о необходимости соблюдения прав человека внутри страны. Вот почему безапелляционно отвергаются все попытки зарубежных политических и общественных деятелей взять под защиту того или иного брошенного за колючую проволоку "диссидента" – это, с точки зрения правителей СССР, вмешательство во внутренние дела страны.

СССР охотно принимает любые прогрессивные обязательства, но это отнюдь не значит, что он собирается их выполнять.

В заключение этого рассуждения хочу сказать, что ответственным за все нарушения элементарных прав человека прежде всего является политбюро ЦК КПСС, установившее в стране тоталитарный режим, плюющее на собственные законы и на международные соглашения.

Как я уже говорил, вначале моя работа в "ПК" представляла собой совместительство с деятельностью в военной цензуре. Раз или два в неделю, сидя за рабочим столом в кабинете Черенко или в отделе "В", я получал письма для тайной проверки. Судя по всему, такая постановка дела не очень устраивала мое начальство: явно нарушался один из важнейших принципов тайной цензуры – конспирация.

Вскрытые письма уносили в областное управление МГБ, где помещался отдел "В", оттуда, на виду у сотрудников, забирали в отделение военной цензуры, где опять же никаких условий для их тайной проверки не было. Не с кем было даже согласовать некоторые вопросы, требовавшие уточнения. К тому же это приводило к задержке писем, их нельзя было вовремя отправить по назначению, что также не могло не вызывать недовольства начальников. С другой стороны, мое добросовестное отношение к порученному делу, а также возросшее доверие ко мне (ведь я уже был "свой" человек, сам начальник военной цензуры состоял со мной в родстве) исключали всякое подозрение, что я могу оказаться "не тем" человеком, укрепляли веру в меня как в надежного работника, которому можно доверить самую сложную секретную миссию.

В один прекрасный день меня снова вызвал мой непосредственный начальник и старый приятель Петя Черенко и сообщил, что очень сожалеет, но вынужден со мной расстаться, так как уже окончательно решен вопрос о моем переводе на негласную работу. При этом он выразил надежду, что наши дружеские отношения не прекратятся, что мы по-прежнему будем вместе встречать праздники, отмечать семейные торжества. Тут же он сообщил мне, что со мной желает поговорить мой будущий начальник Федор Игнатьевич Новицкий. С ним я должен встретиться в установленном месте, в центре Читы, а что делать дальше, – Новицкий объяснит мне сам.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Что ж за работа меня ожидает, если даже мой непосредственный будущий начальник не решается или не имеет права пригласить меня к себе в кабинет на беседу!?

С Новицким я был знаком довольно хорошо. Мы вместе ходили на занятия в вечерний университет марксизма-ленинизма. Иногда встречались случайно в отделе "В", то есть в здании управления читинского МГБ. Тем более странной выглядела затеянная конспирация!

Когда в назначенный час я пришел в условленное место, он уже поджидал меня. Подарил мне дружескую улыбку, крепко пожал руку, после чего, на ходу беседуя о том, о сем, мы не спеша пошли в направлении станции Чита II. К делу он перешел с помощью шутки. Он сказал:

– С момента нашей встречи вы уже находитесь при исполнении служебных обязанностей.

И тут же добавил, что свой инструктаж начнет немедленно, по пути следования на новое место работы. Попросив внимательно его слушать, он тихим голосом начал говорить о вещах, о которых я до тех пор не имел понятия. Уже после первых его слов я навострил уши и стал слушать с обостренным вниманием и нескрываемым любопытством. Он просвещал меня:

– С момента нашей встречи вы уже негласный сотрудник нашего отделения, поэтому вам следует выработать в себе навыки соблюдения строжайшей конспирации. Никогда и нигде вы не имеете права забывать об этом первейшем правиле вашего поведения в обществе. Конспирация, конспирация и еще раз конспирация! Вот мы с вами сейчас направляемся к месту нашей работы. Оба мы обязаны вести себя так, чтобы никто из друзей или знакомых не знал, куда мы идем. Особенно тщательно мы должны следить за тем, lf-обы ни одна живая душа не заметила, куда мы входим, то есть, чтобы никто не догадался, в каком здании находится наше учреждение…

И тут Новицкий начал спокойно объяснять мне, как необходимо себя вести, чтобы избежать ненужных встреч, чтоб никем не замеченным войти в законспирированное учреждение.

– Главное, – говорил он, – это правильный переход улицы с учетом обозрения окружающей местности, благодаря чему можно издали заметить людей, встречи с которыми следует избегать. Заметив знакомого, следует остановиться, дать ему возможность исчезнуть из поля зрения, затем, скосив глаза, внимательно поглядеть по сторонам – нет ли поблизости еще кого-нибудь, и лишь убедившись, что путь свободен, продолжать движение. По дороге на работу вы обязаны быть стопроцентно уверенным, что никакой слежки за вами нет…

Я был прилежным учеником и старался изо всех сил постичь науку Новицкого и других моих начальников. Кстати, должен сказать, что впоследствии вновь приобретенные навыки мне пригодились, с их помощью мне удавалось устанавливать наличие слежки за мной, и я знал, как избавляться от агентов КГБ.

Но вернемся к нашему повествованию. Мы с Новицким подошли к вокзалу. Он не спеша оглянулся кругом, личным примером показывая мне, как надо на практике применять полученные теоретические знания, и, убедившись, что нас никто не выслеживает (о Боже, а кому мы нужны были?!), ввел меня в специальное помещение здания привокзального почтамта.

Вот таким образом я впервые попал в помещение "ПК", отделения тайной цензуры почтовой корреспонденции, куда, начиная с того дня, буду приходить уже каждое утро, а позднее и по вечерам, в строго определенное время, соблюдая при входе все правила конспирации.

Довольно скоро я понял, что для меня началась совершенно иная жизнь, резко отличавшаяся от жизни моих знакомых, всех окружающих меня людей. Я не только обязан был выполнять определенную работу, от меня еще требовалось оставаться невидимым для окружающих. Второе, как оказалось, начальство считало не менее важным, чем первое, подчеркивая, что мы невидимки, что в искусстве оставаться незамеченным – альфа и омега всей нашей деятельности.

С той поры я так усердно старался войти в новую роль, что осторожность стала моей второй натурой. Я так усиленно, так рьяно вновь и вновь отрабатывал все детали поведения "подпольщика", что порой меня даже галлюцинации начинали преследовать. Иногда мне казалось: если бы каждый из нас, тайных цензоров, мог бы на самом деле превратиться в человека-невидимку, начальство охотно превратило бы его в такового, – так велико было желание начальства, выполнявшего, конечно же, указания вышестоящих бонз, сохранить в тайне сам факт нашего существования на земле. Что ж, как нетрудно догадаться, причин для такого желания было хоть отбавляй.

Когда я впервые переступил порог цензорского зала, меня поразила царившая там могильная тишина. Все сидели за своими рабочими столами, все сосредоточенно читали чужие письма. Ни один даже не пошевелился, не поднял голову, чтоб посмотреть, кто проходит мимо. Выучка у цензоров – железная: ничто постороннее не должно отвлекать их от порученного дела, ни к чему и ни к кому проявлять любопытство не положено.

Я был предупрежден Новицким, что и нам надо стараться как можно тише пройти мимо цензоров в его кабинет.

Кабинет у моего нового начальника оказался небольшой. Первое, что бросилось мне в глаза при входе в него, был солидный несгораемый железный шкаф, стоявший в углу. Вскоре я узнал, что именно в том шкафу хранились так называемые "задержанные" письма, которым следовало уделить "оперативное внимание", а также другие любопытные письма, которые Новицкий уносил с собой в отдел "В". Там хранились также совершенно секретные бланки "меморандумов", то есть, грубо говоря, доносов на людей, нарушивших в своей корреспонденции какую-либо священную заповедь тоталитарного советского режима, лежали стопки секретных списков, документов, инструкций.

Весьма любопытно, как Новицкий разъяснял мне практику попирания органами закона о соблюдении тайны переписки, как изворачивался, чтобы преподнести вопиющие действия тайной цензуры в изящной упаковочке какой-то якобы государственной необходимости.

Сидя за своим рабочим столом, под большим портретом Иосифа Виссарионовича, он начал издалека – с конституции, гарантирующей, как известно, гражданам СССР тайну переписки. Говорил он тихо, ласково, вкрадчивым голосом, стараясь создать непринужденную дружескую атмосферу, нередко прерывал серьезный деловой разговор пустяковыми вопросами о моей семье, о моем досуге (как будто все это не было ему известно задолго до того, как он пригласил меня на беседу). Часто делал паузы, как бы желая убедиться в том, что сказанное им прочно залегает в моем сознании.

– И вы, наверное, знаете, Леопольд Ионасович, – задушевно-доверительно продолжал он, как бы не сомневаясь в том, что я полностью разделяю все его убеждения и мнения, – что никому не дано право нарушать тайну переписки. Весь вопрос в том, как лучше обеспечить выполнение на деле всех тонкостей, связанных с этим священным правом, чтобы оно, это право, не оказалось пустым звуком, чтоб отстоять его от посягательств со стороны бесчисленных врагов народа. Задача эта далеко не простая. Вот почему партия решила возложить ее на наши органы, на нас с вами, Леопольд Ионасович. Для этой цели и было создано наше учреждение, получившее кодовое название "ПК", – то есть "политический контроль". Называть это нарушением конституции было бы неправильно и вредно. Скорее, наоборот: политический контроль служит интересам трудящихся, наиболее последовательному выполнению предначертаний нашей конституции. Это почетное задание партии нам с вами и предстоит выполнять. Мы с вами хорошо знаем, что честному советскому человеку нечего бояться "Политического контроля", ему нечего скрывать от партии, которой он безгранично предан, которой доверяет во всем, а поэтому даже не обременяет себя мыслями – существует ли какая-либо цензура или нет…

Вот так мой новый начальник начал вводить меня в курс дела. Верил ли он сам в то, что говорил? Едва ли. Как десятки тысяч других советских служащих, он заставлял себя верить, иного выхода ни у кого не было. Такова условность правды в стране лжи.

Я, в свою очередь, как и подобает сотруднику органов, не стал анализировать, насколько логично, верно, морально, приемлемо все то, что говорил мой начальник. К тому времени я тоже усвоил более чем сомнительную истину о морали, провозглашенную нашим вождем и учителем В. И. Лениным: "Морально то, что полезно партии". Дешево, выгодно, удобно! Незачем думать. За нас думает фюрер! Если вскрытие и тайное чтение чужих писем практикуется с разрешения, по поручению партии, – я буду безоговорочно выполнять ее поручение, в данном случае поручение ее "органов", что одно и то же. Мы, члены партии, – ее колесики и винтики, нам положено выполнять, а не рассуждать. Такая простая, прозрачная формула жизни! Ни тебе мучительных сомнений, ни угрызений совести – ничего! Не люди, – автоматы!

Все это я осознал значительно позже. Тогда же мне не приходила в голову никакая крамола. Я искренне верил или заставлял себя верить, закрывать глаза на все, что творилось вокруг, не впускать в сердце змею сомнения. Как могло быть иначе, когда ежедневно, ежечасно в тебя вдалбливали такие истины: "Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи", "Партия никогда не ошибается", "Партия и народ едины"… Хвала Господу, если в подобных условиях не станешь круглым идиотом!

Беседа продолжалась. Новицкий неторопливо знакомил меня с новыми требованиями, а требования эти были столь фантастичными, что я стал слушать его с некоторым недоверием.

Как я уже говорил, главным принципом, которому я обязан был теперь неукоснительно подчиняться, был принцип абсолютной, полнейшей секретности не только моей работы, но и частной, сугубо личной жизни. Казалось немыслимым осуществление всех диких требований Новицкого. Между тем, он шаг за шагом доказывал мне, что это не только возможно, но и необходимо.

– Начнем с конспирации в быту, – говорил Новицкий. – Запомните, наши органы никому не прощают нарушения правил конспирации. Постоянно памятуя об этом, вам придется строить свое поведение в быту таким образом, чтобы стать как можно более незаметным человеком. Ни в коем случае не следует заводить новых знакомств. Поддерживать старые можно, но желательно – только те, которые необходимы. О себе ничего не рассказывать. При встречах с соседями надо ограничиваться только краткими приветствиями, нет надобности с ними сближаться. Контакты с внешним миром не запрещены, но вообще-то для нас они нежелательны, поэтому под разными предлогами их следует избегать. Чем меньше людей с вами знакомы, – тем лучше. Пуще огня избегайте скандалов в квартире или в очередях. Никаких ссор, судов с соседями. Вы есть, но в то же время вас как бы и не должно быть…

Фактические сотрудники тайной цензуры считались работниками органов госбезопасности, но в здание областного управления МГБ, кроме начальника отделения Новицкого, его заместителя и начальника международного отделения, никто из них не имел права входить. Только они имели пропуска, дававшие право на вход в "святую святых". Такой порядок, опять же, объяснялся требованиями конспирации: никто не должен был догадываться, что между каждым из нас, тайных цензоров, в отдельности и тем грозным учреждением может существовать какая-то связь. Впоследствии я тоже получил пропуск на право входа в здание читинского МГБ, но только в вечернее время.

Особенно строго следовало соблюдать конспирацию, связанную с местом нашей работы.

– Запомните, товарищ Авзегер, – сразу же перешел на официальный тон Новицкий, как только коснулея этого вопроса, – никто на свете – ни ваши родственники, ни друзья, даже самые близкие и преданные, – не должен знать о нашем существовании, а также о месте нашего нахождения.