Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Далее выяснилось, что в связи с конспирацией все сотрудники "ПК" приходят на работу по отдельности, каждый в строго определенное время, точно так же после работы отправляются домой. Нарушение этого графика равносильно нарушению трудовой дисциплины.

– Ни один знакомый вам человек, – продолжал мой новый начальник, – не должен видеть, что вы заходите в это помещение. Ни один! Бывают в жизни непредвиденные обстоятельства. Может случиться, что кто-то из ваших друзей увидит или окликнет вас здесь, у входа в наше учреждение. Это вы обязаны предвидеть и реагировать спокойно и уверенно, в зависимости от обстоятельств. То есть, остановиться, поговорить с ним и постараться по возможности быстрее от него избавиться. Чекистская смекалка и находчивость в каждом отдельном случае должны вам подсказать образ действия. Можно сделать вид, что вы не заметили знакомого, и удалиться от него в противоположном направлении. Бывает, нельзя пройти мимо, тогда приходится сочинить что-то наспех: мол, встречаю кого-то из родных или знакомых, он должен прибыть ближайшим поездом. В случае, если кто-то из знакомых "поймает" вас недалеко от входа в нашу "контору", вам следует под любым предлогом задержаться и подождать, пока он не скроется. Может же у вас развязаться шнурок на ботинке! – тут Новицкий лукаво усмехнулся. – Так вот, в критической ситуации лучше всего, чтоб у вас развязался шнурок, вы нагнетесь и будете его завязывать до тех пор, пока ваш знакомый не исчезнет из поля вашего зрения. Иногда можно остановиться, посмотреть на часы, или вытащить носовой платок, ведь у людей бывает насморк…

Вот так я вступал в совершенно незнакомую мне жизнь тайного советского цензора. Я читал много книг о подпольщиках-коммунистах, о советских разведчиках, действовавших в глубоком тылу врага, смотрел и даже восхищался кинокартинами на эту тему. И вот я сам ушел в подполье, только не во вражеском тылу, не в условиях царского самодержавия, а в собственной родной стране, в городе, где я проживал, притом в самое что ни на есть мирное время, в условиях безраздельной власти КПСС и советского правительства над всей великой советской державой. Я и не подозревал, что такое вообще возможно, а со мной лично – и подавно.

Новицкий, между тем, продолжал пичкать меня все новыми и новыми сногсшибательными сведениями. Вот он и такую мелочь предусмотрел:

– Да, кстати, у вас же должно быть официальное место работы на случай, если кто-то вас спросит, где вы трудитесь. Какое именно, в данном случае не имеет значения, важно, чтоб оно было постоянным и, разумеется, солидным. Ведь может же случиться так, что кто-то из ваших знакомых поинтересуется, кем и где вы служите. Во избежание подозрений вы обязаны ответить без промедления, не задумываясь. Вот почему вам необходимо хорошо знать это учреждение, то есть помнить фамилии его начальника, заместителя, основных сотрудников, его местонахождение, даже расположение кабинетов вдоль коридоров и по этажам. Чтоб не путаться и не мямлить, если вас начнут расспрашивать о работе более подробно. Вам необходимо избрать себе должность в этом учреждении. Мне кажется, лучше всего вам "пристроиться" в горкоме партии или в горкоме комсомола.

В этих организациях нам легче будет обеспечить вам полную конспирацию…

Тут Новицкий сделал короткую паузу, рассчитывая, видимо, на усиление эффекта его откровений. Он был неплохой психолог и тонкий актер и все рассчитал правильно. Обдумывая, переваривая услышанное, я действительно все больше и больше удивлялся и поражался, и священный трепет перед таинственным учреждением, в чертоги которого я вступал, все сильнее овладевал моим неискушенным существом. С разинутым ртом слушал я его, сгорая от любопытства, ведь обо всем, что я узнавал, вчера еще у меня не было ни малейшего представления. Я казался самому себе лилипутом, допущенным в страну великанов, где все не так, как в Лилипутии, где живут лишь очень сильные, судьбой отмеченные существа. Я стану одним из этих избранных! Вчера еще я был уверен, что военный цензор – это уже высшая степень избранности, сегодня убедился, что к советскому Олимпу ведут многие ступени, что с низшей я перескочил на более высокую… Но сколь ко же их, этих ступеней, и каковы же должны быть привилегии тех, кто выше меня, выше Новицкого?..

А мой новый начальник продолжал меня ошарашивать все новыми и новыми сведениями:

– В жизни советских людей имеются еще отдельные недостатки и трудности, и некоторые граждане болезненно реагируют на них. Большинство из них воздержано на язык, не болтает лишнего, но зато в письмах позволяет себе высказывать то, о чем устно заикаться не осмеливается. Так распространяется клевета на нашу партию, на наш социалистический строй. Наша с вами задача как раз в том и состоит, чтобы выявить всех тех, кто мыслит по-иному и эти мысли выплескивает на бумагу. Вы же сами наблюдали: с глазу на глаз люди многое не решаются высказать вслух, держат, как говорится, язык за зубами; может быть, вы даже замечали, что нередки случаи, когда такие людишки вслух высказывают очень даже лестные мысли о нашей стране, о партии и товарище Сталине. Совсем другое дело, когда они берутся за перо. В письме они не лицемерят, пишут все, что на душе лежит, искренне открывают душу, высказывают все самое сокровенное. Тут тебе и обиды, и недовольство, и жалобы на окружающую действительность, и ругань в адрес того или иного партийного или советского деятеля. Все доверяют письмам, веря, что тайна переписки соблюдается. Этого психологического фактора нельзя не учитывать нам, сотрудникам "ПК". С помощью нашего политического контроля мы имеем возможность проникнуть в тайные замыслы людей, убедиться в их благонадежности или, наоборот, в их враждебности партии и социализму. Для нас, представителей советских органов госбезопасности, это важнейший источник информации. Леопольд Ионасович, ты (вот мы уже и на брудершафт выпили!), может быть, слышал, что на Западе созданы такие хитроумные аппараты – детекторы лжи, с их помощью полиция прокрадывается в души людей. Нашим людям не нужны никакие детекторы. Русский человек сам о себе все расскажет, всю душу изольет в письме, надо только уметь прочесть это письмо. Наш советский цензор обязан быть хорошим психологом, он должен читать даже между строк. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Да, я уже понимал, что негласная цензура – это отмычка, при помощи которой советские органы госбезопасности тайно прокрадываются в души людей, читают их мысли, чтобы потом их же откровенность обратить против них самих.

Граждане Советского Союза лишены той правдивой информации, которую в изобилии получают жители свободных стран Запада. Советс ких людей пичкают ложью, вот почему они рано или поздно проникаются недоверием к отечественным печатным органам, радио, телевидению. Высказывать свои сомнения, подозрения, убеждения вслух – крайне опасно, это знают даже школьники. Совсем другое дело излиться в письме к другу или подруге, на верность которых можно положиться.

Довольно скоро я убедился, что в откровениях Новицкого содержалась немалая доля истины. Он был опытным чекистом и дело свое изучил до тонкостей, о которых простым смертным никогда не догадаться.

О чем только не писали люди друг другу, какие только тайны не поверяли, не подозревая, что на читинском почтамте (как и во множестве других мест страны) существует специальная группа "подпольщиков", главной и единственной заботой которых является выуживание этих тайн и использование их против неосторожных авторов писем!

Пожалуй, больше всего повергло меня в изумление то, что сказал Новицкий в заключение своей беседы со мной.

– В нашем служебном лексиконе, – вещал он, – не должны существовать такие слова, как "цензура", "письма", "проверка". Забудьте их навсегда, для нас с вами их нет. Не цензура у нас здесь, а политический контроль, и к нам в руки попадают не письма, а документы, которые мы, опять же, не проверяем, а обрабатываем. Все, что мы читаем, просматриваем, посылаем в другие отделы на проверку, все это обработанные или обрабатываемые нами документы, которыми ведает наше учреждение…

Кстати, никогда я не слышал впоследствии, чтобы из уст наших сотрудников хоть разочек вырвалось какое-либо из этих слов: "цензура", "письма", "проверка корреспонденции"… Эти понятия просто-напросто были вычеркнуты из памяти людей, занятых соответствующими действиями. Словно их в природе не существовало! Но они были, их можно было без труда найти в любом словаре, отсюда можно сделать вывод, что их боялись, так как их употребление бросило бы черную тень на всю тайную деятельность советской цензуры. Вместо них употребляли обтекаемые, ничего никому не говорящие словечки и фразы, такие, например: "Все документы уже обработаны", "Это задержанные документы " и т. д.

Я был предупрежден Новицким: все то, что станет мне известно из писем, ни в коем случае не подлежит огласке, не может являться темой для разговоров или выступлений, даже на партийных собраниях. По-видимому, его обязанностью было также напомнить об ограничениях в отношении спиртных напитков. Ни в коем случае нельзя напиваться в общественных местах, а также строго запрещается приносить и распивать алкогольные напитки в помещении "ПК". Тут же улыбаясь добавил: "Дома, втихомолку, можно с другом раздавить бутылку… "

Под конец Новицкий вновь, на сей раз более подробно, стал расспрашивать меня о моей личной жизни. Ничего нет удивительного, что после такого инструктажа я стал осторожен и, отвечая на вопросы, призадумывался над каждым словом, прежде чем его вымолвить. Поди догадайся, куда он клонит, что ему от меня надо! Это, конечно, от его внимания не ускользнуло.

Он поглядел мне в глаза и, улыбаясь, заметил:

– Все будет хорошо, незачем волноваться.

И чтобы расположить меня к себе, завоевать мое доверие, дружеским тоном сообщил мне, что органы позаботятся о моем благополучии, что уже дано указание выделить нам другую квартиру, побольше площадью, где мы с женой будем избавлены от необходимости готовить на коммунальной кухне. Тут же я узнал еще одну приятную новость: меня повысили в должности. Отныне я уже не цензор, а переводчик, и в случае необходимости любой отдел читинского МГБ сможет воспользоваться моими услугами. Разумеется, подчеркнул Новицкий, высокое доверие органов надо будет оправдать самоотверженным трудом.

Двуликий Янус. Вот кто я отныне. Человек с двумя лицами. Не двуличный, а с двумя лицами. Улавливаете разницу? Одно лицо – для родственников, знакомых, друзей-приятелей, другое – истинное – для товарищей по работе, начальства. В кругу близких я – просто хороший парень, работающий в каком-то там горкоме, готовый помочь в беде, побеседовать, посоветовать, посочувствовать… В своем учреждении я – тайный цензор, которому поручено чрезвычайно важное для страны дело осуществления "политического контроля" писем советских граждан.

Сдержанность. Осторожность. Внимание. Замкнутость. Вот какие основные черты характера должен был я отныне воспитывать в себе прежде всего. Теперь я уже не имел права пойти с товарищами в ресторан. Правда, прямого запрета на подобные увеселительные мероприятия не существовало. Но они нам не рекомендовались, а уж если что-то в органах "не рекомендуется", то лучше считать это запретным плодом, а то ведь и до беды недалеко!

Упаси меня Бог, скажем, встать на защиту соседки, которую избивает ее пьяный муж. Никаких недоразумений с соседями по квартире! Не приведи Господь одернуть зарвавшегося хулигана в очереди. Никакого благородства в общественных местах! Я есть и меня нет!

Стоило где-то вспыхнуть скандалу – я обязан был тотчас же ретироваться. Ходить на работу мне следовало осторожно, с оглядкой, чтобы не заметил меня кто-либо из знакомых. У меня была выдуманная должность в горкоме партии, мнимый начальник, мнимые сотрудники, и я обязан был помнить об этой второй, выдуманной моей жизни так же четко, как и о первой, всамделишной.

Вспоминая сейчас тот первый обстоятельный инструктаж в кабинете Новицкого, я пытаюсь разобраться в чувствах, им вызванных. Хорошо помню: с одной стороны, я был огорчен необходимостью постоянной дьявольской конспирации во всей моей дальнейшей жизни, ведь перспектива притворства в отношениях с людьми, необхо димость ограничивать себя во всех радостях жизни, и без того немногочисленных на том посту, который я занимал, едва ли могла радовать. С другой стороны, однако, я был чрезвычайно польщен, рад признанию моих заслуг, оказанному мне доверию. Отныне я принадлежал к небольшой группе секретных сотрудников МГБ. Многим ли выпадает такая "удача"? Может быть, одному из десяти тысяч моих сограждан дано такое счастье!

Было бы ошибкой думать, что тайная жизнь негласных сотрудников, глубокая конспирация всей их деятельности служили лишь для отвода глаз окружающих. Нет, дело обстояло далеко не так просто, и наше руководство довольно часто использовало нас для самых разнообразных ролей. Помнится, во время войны в Корее туда выехала делегация Всемирного конгресса сторонников мира. Проездом она побывала в Москве, а далее, по пути следования в Северную Корею, останавливалась во многих городах страны, в частности, в Свердловске, Новосибирске, Иркутске и Чите. Советское правительство, политбюро ЦК КПСС поставили перед партийными и советскими органами важнейшую задачу – ознакомить высоких гостей с "точкой зрения рядовых советских тружеников" на агрессивную войну американского империализма в Корее. При этом требовалось разыграть спектакль "возмущения" рабочих и крестьян наглыми действиями агрессоров против миролюбивого народа маленькой страны, избравшей социалистический путь развития и героически борющейся за свое право "на независимость, демократию, светлое коммунистическое будущее", навязать "борцам за мир" свою точку зрения на корейские события и для этого не жалеть сил и средств. Одновременно следовало всячески внушать им наши, советские понятия о том, как им лучше осуществлять у себя дома борьбу за мир, за дружбу народов, за прогресс.

Вояж "миротворцев" по России и Сибири можно в полном смысле слова назвать триумфальным. Всюду их встречали восторженно, как самых желанных гостей, в их честь устраивались роскошные банкеты, призванные вызвать у них впечатление о богатой жизни, о безбедном существовании тружеников страны социализма. Традиционное русское гостеприимство всегда использовалось советскими властями предержащими как могучее оружие воздействия на психику наивных иностранцев, как средство подкупа, улещивания, задабривания. Увы, древний, как мир, принцип "на дармовщину пьют и нищие, и миллионеры" здравствует и поныне.

В Чите также был дан большой банкет в честь "дорогих гостей", который проходил по заранее составленному сценарию МГБ. На него была приглашена тщательно подобранная публика из числа представителей партийных, профсоюзных и общественных организаций города, а также передовых рабочих, новаторов производства различных читинских предприятий – гордость и опора советской власти, социалистического строя. Лично мне не выпала честь принять участие в этом грандиозном спектакле. Но буквально на второй день после его благополучного завершения встретил я в городе своего друга Василия Петрова, с которым трудился в отделении военной цензуры № 115 и чья жена продолжала трудиться вместе с моей супругой в негласном отделении "ПК". После ликвидации отделения военной цензуры Петрова перевели в пятый отдел управления МГБ, где он, в качестве негласного работника, следил за ходом ликвидации гоминьдановского консульства в Чите.

Так вот, с первых же слов после традиционных приветствий Петров пожаловался на невыносимую головную боль. Как принято в таких случаях, мы с ним заглянули в какой-то буфет – опохмелиться. Прямо у стойки, подальше от нескромных глаз и ушей, выпили за встречу. После чего Петров рассказал мне, как старому другу, о причине своей головной боли. Так я узнал, что накануне вечером он присутствовал на приеме в честь делегации сторонников мира, где крепенько выпил, по его собственным словам, – "переборщил". Петров рассказал; что был поражен роскошью этого приема, на котором присутствовали, в основном, сотрудники МГБ, исполнявшие, подобно актерам на театральных подмостках, самые разнообразные, неожиданные роли. Сам он был передовиком производства читинского машиностроительного завода. Начальство из областного управления поручило ему выступить с приветственной речью, и он вдохновенно рассказывал гостям, как, не покладая рук, трудится над выполнением и перевыполнением пятилетнего плана, как, будучи высококвалифицированным фрезеровщиком, распределяет вместе с женой по статьям расходов свой высокий заработок, которого хватает буквально на все, не исключая ежемесячных вкладов в сберегательную кассу. Разумеется, похвастал он и своей просторной квартирой, и высокооплачиваемой работой супруги… Под конец Петров проинформировал простачков-миротворцев о том, что он в высшей степени доволен своей жизнью и работой, за что, вместе со всем советским народом, от всего сердца благодарит родную коммунистическую партию и лично товарища Сталина. Но, – сказал он, – одно только событие омрачает его светлую жизнь: война в Корее, которую развязали американские агрессоры. Сердце его разрывается, когда он думает о гибели тысяч и тысяч ни в чем не повинных женщин, стариков и детей. Позор американским империалистам и их южнокорейским марионеткам! – патетически восклицал он, потрясая кулаком в воздухе. – Да здравствует мир во всем мире!

Знакомый почерк, не правда ли?

У заграничных гостей имелись свои переводчики, они добросовестно доводили до сведения высокопоставленных общественных деятелей откровения "простого рабочего человека" и те улыбались и одобрительно кивали головами. Ни один из них не усомнился в искренности выступавшего, как и многих других записных ораторов, поднимавших великолепные тосты за здоровье гостей, за успех их благородного дела, за мир и дружбу между народами. Проглотив развесистую чекистскую клюкву, "миротворцы" по возвращении домой, в свои страны, умиленно разглагольствовали о превосходстве советского образа жизни над образом жизни западным, о миролюбии советских людей и политических деятелей Советского Союза, о грандиозных достижениях трудящихся первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян и тому подобных благоглупостях обо всем, что они "видели собственными глазами и слышали собственными ушами". В качестве доказательства представлялись снимки с подобных банкетов, где крупным планом были сфотографированы не только "труженики" в обнимку с "миротворцами", но и блюда с семгой, красной и черной икрой, поросенок с хреном…

Служба дезинформации в СССР поставлена на широкую ногу. Денег на нее не жалеют, деньги берут из народной казны. Спектакли, подобные описанному выше, продолжают и ныне разыгрываться на сценах крупных городов и "показательных" колхозов страны. И простаки клюют на советскую липу. Часть из них явно подкуплена. Другую часть составляют люди безусловно честные, но до крайности простодушные, любую грубую ложь готовые принять за чистую правду. Ау, господин Ромеш Чандра! К какой группе вы себя причислите?

Крепко-накрепко зажмурив глаза, зарубежные почитатели Советского Союза видят и слышат лишь то, что им говорят и показывают их провожатые из МГБ – КГБ. Они не ездят по стране в одиночестве, без "гидов", не бывают в запущенных селах, покинутых жителями, на городских окраинах, где в канавах валяются пьяные работяги, в коммунальных квартирах, где в одной-единственной комнатушке ютятся пять или восемь полумертвых душ. Невдомек им, почему "гиды" не разрешают отклоняться от заранее разработанных маршрутов. Да, иногда они встречаются, "случайно", разумеется, и в совершенно "естественной обстановке", с некоторыми советскими гражданами, тогда "в непринужденной беседе" им вновь и вновь преподносят подслащенную чекистскую ложь. Да, они знают о диссидентах, о религиозных деятелях, брошенных в тюрьму, о советских лагерях… Но, может быть, неправы все эти борцы за демократические права, за права человека в стране, где так вольготно живется простым труженикам, где и образование, и лечение, и отдых бесплатны, где рядовые рабочие и крестьяне так пылко защищают свою родную власть.

Очковтирательство – движущая сила прогресса в тоталитарной державе, и если заграничные вояжеры или господа западные марксисты восхищающиеся достижениями Советского Союза, вовремя этого не поймут, им в конце концов придется на своей шкуре испытать все прелести социалистического рая. Вот тогда-то и послушаем, что они запоют!

На описанном моим другом Петровым приеме столы ломились от яств и напитков. Так полагается "по протоколу". Гости пили и ели в меру своего аппетита и своих сил, что же касается "передовиков производства", то они вино лишь пригубляли, а от икры воротили рожи: мол, все это у нас в изобилии, а потому до смерти надоело. Но вот банкет закончился, гости покинули зал. Вот тут-то и началось 'раздолье! "Передовики" и "новаторы", составлявшие большинство приглашенных со стороны хозяев, снова заняли места за столами и, ако волки, набросились на закуски и спиртное. Пока все до крошки и до капли не было выпито и съедено, из-за стола никто не поднялся. Теперь можно было расслабиться, распоясаться, и "трудящиеся", прекрасно друг с другом знакомые, делились впечатлениями об устроенном маскараде, наперебой рассказывали друг другу о том, как ловко втирали очки сторонникам мира, как те слушали их с разинутыми ртами. Ах, если б только Ромеш Чандра мог послушать один-единственный такой разговор!

Загул продолжался до глубокой ночи, под конец многие из "братьев-разбойников " уже и на ногах не держались. Что удивительного в том, что у бедняги Петрова разболелась голова с похмелья!

Но "гала-прием" имел и другое продолжение. Через несколько дней меня, как обычно в вечернее время, пригласили в областное управление МГБ, посадили около магнитофона и поручили перевести несколько магнитны-х пленок. То были тайно сделанные записи бесед гостей с хозяевами, гостей с гостями, хозяев с хозяевами. Я должен был перевести разговоры на немецком языке между членами делегации и некоторыми высокопоставленными работниками Читы.

Работа оказалась нелегкой, потому что в зале стоял невообразимый шум, а говорили собеседники быстро, так как не подозревали, что установлена подслушивающая аппаратура и что их речи будут записаны для последующего перевода на русский язык. Мне пришлось перекрутить пленку несколько раз, пока я сделал порученное дело. Таким образом, я еще раз убедился в том, насколько вездесущим, всезнающим стремится быть МГБ. Поистине в этом учреждении не верили никому на свете: ни сторонникам мира из западных коммунистических или прокоммунистических организаций, ни даже собственным партийным работникам, коллегам-чекистам.

Не знаю, куда пошел мой перевод. Скорее всего на "оперативную разработку " в недра МГБ, где взвешивались каждое слово, каждая шутка, где все-все-все шло затем в личные досье участников встречи.

К слову, много позднее, уже на Украине, мне довелось встретиться с одним старым коллегой-чекистом. В сильном подпитии он открыл мне тайну из тайн: оказывается, в столице каждой республики, каждой области работники МГБ – КГБ имеют детально разработанные планы молниеносного ареста всех без исключения членов центральных комитетов, областных комитетов партии в случае, если те станут вдруг замышлять какие-то националистические или иные козни против кремлевского руководства.

Я упоминал, что в нашей среде запрещалось говорить о работе. Запрет, как правило, соблюдался, но не без исключений из правила. Вспомним хотя бы случай с Петровым. Вот еще один пример.

Моим заместителем был некий Филипп Чалый. Как-то он обратился ко мне с просьбой одолжить ему маленький чемоданчик и тут же принялся мне рассказывать, для чего он ему нужен. Оказалось, начальство поручило ему встретиться с неизвестными людьми, к встрече его готовили оперативные работники МГБ. А неизвестными были не более и не менее как активные украинские националисты, которых предстояло "разговорить" в одной из читинских гостиниц. Сам Чалый был украинцем, хорошо говорил на родном языке, стало быть, по мнению руководства МГБ, мог завоевать доверие собеседников. Для встречи была отведена специальная комната (кстати, такие помещения предусмотрены во всех крупных гостиницах), где разговор записывался на магнитофонную плен ку. Чалый якобы находился в Чите проездом, в чемодане у него, кроме пары белья и прочей мелочи, были две бутылки водки и закуска.

Встреча происходила в субботу и воскресенье. Разумеется, я никакого любопытства не проявлял, а когда Чалый возвратил мне чемодан, я не стал ни о чем его расспрашивать. Он же сказал мне, что крепенько выпил и, думает, с заданием справился, ведь ему разрешалось говорить и антисоветские речи, что должно было вселить доверие к нему в душах собеседников. Еще он бросил вскользь, что создавал вместе с собеседниками подпольную украинскую организацию. Чем кончилось это дело, мне неизвестно, но представить себе – нетрудно.

В областное управление МГБ меня вызывали довольно часто. Правда, исключительно по вечерам, чтобы никто не заметил этих посещений. У меня был специальный пропуск с указанием имени, фамилии, отчества и номера. О том, что я тайный сотрудник МГБ, – в пропуске ни слова. Негласные сотрудники не имели никаких документов, подтверждавших их принадлежность к органам, и, как правило, им строго воспрещался вход в читинское управление МГБ. В виде исключения у меня имелся пропуск, но какое учреждение его выдало, в нем не значилось. Если бы я его потерял и он очутился бы в руках постороннего человека, тот оказался бы в затруднительном положении, так как не знал бы, где искать владельца потерянного документа (см. фоторепродукцию пропуска).

Входя в вестибюль управления, каждый сотрудник органов, независимо от чина и ранга, обязан был предъявить вахтеру свое удостоверение личности. Я предъявлял пропуск. Вахтер внимательно смотрел на фотографию, затем сверял с нею мое лицо, после чего возвращал и вежливо говорил: "Пожалуйста!" Кстати, таков был норматив поведения всех без исключения вахтеров МГБ, для них имелась специальная инструкция, которую они неукоснительно соблюдали. Например, вахтер Серов, ранее работавший на этой же должности в военной цензуре, бывший моим соседом и прекрасно знавший меня, все равно требовал, чтоб я показал ему документ. Если кто-либо забыл прихватить с собой пропуск или удостоверение, его ни в коем случае не пропускали на работу. Эта система проверки удостоверений личности, пропусков делает невозможным проникновение посторонних лиц в здание. За точностью выполнения инструкции сурово следил сам товарищ Сталин, присутствовавший в вестибюле в виде огромного бюста, установленного на солидном постаменте, к которому вела красная ковровая дорожка.

Я всегда старался побыстрее миновать вестибюль, потому что именно там не исключалась встреча с "нежелательными" людьми. Широкая лестница, также устланная ковровой дорожкой, вела наверх, в коридоры с многочисленными рабочими кабинетами по бокам. В одной из тех комнатушек я нередко занимался переводом картотек бывших советских военнопленных, составленных в немецких концлагерях. В картотеках содержались решительно все данные о тех людях, даже отпечатки их пальцев. По-видимому, несчастные были переправлены из Германии в Читинскую область, где отбывали свой срок, положенный им как изменникам родины, сдавшимся врагу. Такова была установка самого товарища Сталина, не щадившего, как известно, ни явных врагов, ни даже явных друзей.

Однажды, – дело было, конечно, поздно вечером, – я встретил в управлении японского военнопленного, шедшего по коридору в сопровождении оперативного работника. В Чите содержались в лагерях десятки тысяч пленных японцев. Вид у них был ужасающий: они ходили в жалком тряпье, вечно голодные, вконец опустившиеся. Тот, которого я встретил в управлении, хоть и шагал под конвоем, как и положено пленному, был, однако, одет великолепно. Привезли его на легковой машине и после продолжительной беседы в одном из кабинетов второго отдела на той же машине увезли. Позже я узнал, что этот пленный согласился стать советским агентом. Он был не единственным, кто проходил в читинском отделении соответствующую подготовку, после чего с соответствующим снаряжением и инструкциями засылался на родину, в Страну восходящего солнца.

В управлении день и ночь кипела работа. Не один раз мне доводилось видеть в коридорах арестованных, шедших под охраной на допрос или с допроса. Как правило, выглядели они ужасающе: небритые, грязные, убитые горем… Нетрудно было заметить, что эти люди полностью осознавали свою беспомощность перед прожорливым Молохом, перемалывавшим их жизни. Их обреченность подчеркивалась целым рядом драконовских приемов унижения, цель которых была лишить их человеческого достоинства. В пути следования они обязаны были держать руки за спиной, им запрещалось оглядываться по сторонам, а если, случалось, навстречу вели другого подследственного, одного из двух останавливали и заставляли стоять лицом к стене, пока другого не проведут мимо. Только изощренный ум тюремщиков по призванию мог придумывать такое, а уж объяснить, мне кажется, смысл всех подобных мер не в состоянии никто.

По отношению к тем, кто находился под следствием, органы были беспощадны. Я не был свидетелем страшных методов следствия, но бывало, когда проходил по коридору, слышал крики, ругань, оскорбления. Хорошо помню, это физическое воздействие на допрашиваемых не производило никакого впечатления на сотрудников МГБ. Ведь сюда попадали только "враги народа". Не воры какие-нибудь, не спекулянты, не убийцы даже, считающиеся в СССР жалкими уголовниками, а "матерые преступники", осмелившиеся поднять голос против советской власти, то есть обложить матом партию, скажем, или парочку антисоветских анекдотов рассказать, или колхозы облаять как систему, губящую сельское хозяйство страны. Пощады таким "закоренелым врагам" не могло быть. Их чаще всего уничтожали физически. Их гноили в концлагерях. Морили голодом. Случалось, такой безвинно виноватый по великой своей наивности обращался к следователю или оперативному работнику со словом "товарищ". У чекистов в подобных ситуациях имелся заранее выработанный убийственный ответ: "Тамбовский (брянский) волк тебе товарищ! "