Текст книги "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ"

Автор книги: Леопольд Авзегер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Естественно, все это держалось в глубочайшей тайне, закамуфлированной, по старинному воровскому обычаю, воплями: "Держи вора!", то есть разнузданной кампанией протестов против агрессивности американской военщины, козней ЦРУ и тому подобными приемами, коими и ныне не брезгует коммунистическая пропаганда.

В подобной обстановке обязанностью военной цензуры было обеспечение сохранения государственной тайны, то есть сокрытие правды об агрессии СССР против Южной Кореи и США. Честно признаться, в то дикое время даже цензоры не понимали всей ответственности, которая на них возлагалась. Ведь и они были людьми, чаще всего – довольно простыми, поэтому разобраться в хитросплетениях "большой политики" Сталина и его приспешников далеко не всегда могли. Великая Отечественная война оставила в сердцах слишком глубокую борозду, чтобы можно было допустить мысль о том, что "вожди" готовят новую бойню, куда безжалостно бросят десятки, сотни тысяч солдат. Вот почему мы, цензоры, за переброской войск в Корею не разгадали обычную подготовку к войне, которая, согласно планам "генералиссимуса", должна была вспыхнуть в ближайшее время.

Как бы то ни было, военная цензура получила указание внимательно проверять все письма военнослужащих, находившихся в Северной Корее, и любые сведения о пребывании там советских войск, советников, инструкторов вымарывать из писем солдат и офицеров.

С началом военных действий на "театре" в Корее стало ясно, что советские войска выполняют, в основном, обязанности по обеспечению охраны тыла северокорейской армии и поспешивших ей на помощь миллионов китайских "добровольцев". Понятно, что такая скромная роль наших соединений имела простое объяснение: в случае пленения десятка-другого "русских" весь мир получит вещественное доказательство агрессивности кремлевского руководства.

Камуфляж истинных намерений Сталина велся во всех направлениях. Советские дипломаты за рубежом рьяно опровергали любые сведения об участии наших воинских соединений в боях, тем же занимались все без исключения советские газеты, радио: ни слова о том, что "наши" находятся в Корее, заправляют там всеми штабными делами, разрабатывают тактические и стратегические планы, участвуют в воздушных баталиях и обеспечивают противовоздушную оборону. Зато – тьма обвинений в адрес американского империализма, спровоцировавшего войну и помогавшего своим южнокорейским марионеткам. Если судить по советской печати того времени, СССР выступал в роли этакого ангелоподобного миротворца, в то время как США и Южная Корея проявляли дьявольскую агрессивность, напав на Северную Корею с целью ее захвата. Мир, перевернутый вверх ногами, мерзкий коммунистический мир!

Ныне всем ясно, сколь лжива советская версия возникновения войны в Корее. Все действия кремлевской верхушки шли вразрез с провозглашенной ею политикой мирного сосуществования и разрядки международной напряженности.

Очень скоро истинная подоплека пребывания советских войск в Корее стала понятной военным цензорам. Тем не менее никто из них, в том числе и автор этих строк, в частных разговорах с друзьями, знакомыми даже словом не проговорился о подлинном положении вещей. Попробуй прого-варись! В тоталитарном государстве молчание – залог здоровья. Молчали все: политические деятели, партийные работники, писатели, журналисты, лекторы… И не просто молчали, но и подыгрывали подлой игре "вождей" – искренне или притворно делая вид, что все правильно, демонстрируя полную солидарность и согласие с "политикой партии и правительства".

Быть белой вороной в черной вороньей стае в подобных условиях смерти подобно. Вот почему, выходя из помещения цензуры, ее доблестные сотрудники "забывали" все, что знали из писем, поступавших в СССР из Кореи. Да что там "забывали"! Мы были жалкими актеришками во всесоюзной комедии, написанной мастерской рукой "корифея всех наук": на политинформациях, на партийных собраниях, отлично зная правду о возникновении войны, мы в один голос долдонили внушенные нам "истины" об агрессивных действиях США и Южной Кореи против святой страдалицы Кореи Северной.

Любому советскому человеку известно, что армейские командиры и политработники в каждом отдельном конкретном случае предупреждают солдат об их ответственности за выполнение важных государственных заданий, о необходимости соблюдать тайну даже там, где никакой тайны нет. Можно себе легко представить, что в этом смысле корейская война не была исключением из правила. Но поскольку то была война несправедливая, агрессивная, у начальства не могло быть полной уверенности в абсолютной преданности солдат матери-родине. И в самом деле, судя по многим письмам воинов, сражавшихся в Корее, чувствовали они себя тревожно, неуверенно. Мало кто из них верил в победоносное окончание войны, некоторые даже подумывали о возможности возникновения третьей мировой бойни". Неудивительно поэтому, что своими опасениями, страхами солдаты во что бы то ни стало стремились поделиться с родными, близкими, знакомыми. У них и в мыслях не было сообщать секретные сведения, нет! Просто по-человечески они стремились уведомить далеких отцов и матерей, братьев сестер, где они находятся, чтобы в случае их гибели те знали, где искать родные могилы.

Но цензоров мало волновали побудительные мотивы лирики отправителей. Выполняя суровые предписания инструкции, они безжалостно выуживали солдатские треугольники с такими невинными строками, как: "Уезжаю в Корею", "Привет из Пхеньяна!" или "Ich bin in Corea". Неистощим на выдумки человеческий ум. Попадались, например, письма, которые приходилось читать с помощью зеркала, случались и такие, где запретные слова "Я в Корее" можно было получить после сложения всех заглавных букв текста. Одно из таких посланий мне запомнилось. Вот его содержание:

"Я давно уже хотел написать письмо, ждал только вашего ответа, который с радостью сегодня получил. Вы пишете о новостях, о том, что жизнь налаживается, это, конечно, радует меня, но прежде всего я доволен тем, что все живы и здоровы. Когда я прочел ваше письмо и узнал о свадьбе моей любимой сестренки Нины, так просто самому не верится, как быстро проходит время. Она уже писала мне, что намерена выйти замуж, просила приехать, ведь я ее брат, и это, как она пишет, должно быть взято во внимание. Разве я против этого, но вы все должны понять, что я в армии, где не все зависит от солдата, тем более вы находитесь очень далеко от меня, и чтобы мне к вам добраться, надо только на поезд много времени. Если бы мой приезд к вам зависел от меня, так можете быть уверены в моем присутствии, и наконец есть у меня хорошая новость, на прошлой неделе я получил водительские права, вы сами понимаете, в будущем они мне пригодятся, на этом кончаю, целую вас крепко, ваш сын Евгений".

Попадались письма, в которых слова "Я в Корее" можно было прочесть в результате сложения первых букв его строчек – сверху вниз или снизу вверх. Применялись также и арифметические ухищрения, но, как правило, они оказывались примитивными, шаблонными, и ключ к решению "задачи" многоопытные цензоры быстро находили. Например: а-1, б-2, в-3, г-4 и т. д. Такие незамысловатые шифровки для нас были детской забавой.

Дело в том, что предыдущие поколения цензоров, изучавшие не только опыт царских коллег, но и опыт цензуры во всемирном масштабе, разработали стройную систему вылавливания всех и всяческих "хитростей" наивных простачков, вроде наших солдатиков, попавших в корейскую мясорубку. Весь богатейший материал, собранный ими, был обобщен в специальной инструкции, l которой снабжались все отделы и отделения советской цензуры. Так что требовалась необычайная изобретательность со стороны автора письма, чтобы обвести вокруг пальца самого глупого, самого тупого цензоришку.

Читателю нетрудно догадаться, что корреспонденция, содержавшая недозволенные сведения, до адресата никогда не доходила. Бывают же всякие недоразумения в работе почтового ведомства! Письма теряются по дороге, не доставляются нерадивыми почтальонами…

Инструкция предусматривала даже такие "мелочи", на которые иной здравомыслящий человек никогда бы внимания не обратил. Например, цензорам вменялось в обязанность обращать внимание, на какой бумаге написано письмо, нет ли на посылаемых листах каких-либо надписей, иероглифов. Ведь такие знаки явились бы доказательством иностранного происхождения бумаги. Из тех же соображений категорически запрещалось пересылать в письмах платочки, косынки или открытки зарубежной печати. В военной цензуре такие письма расценивались не только как разглашение государственной тайны, но также как применение условности в переписке – еще одно тяжкое прегрешение с точки зрения советской беззаконности. Их авторы подвергались "оперативной разработке", а сами письма, в зависимости от степени разглашения, либо конфисковывались, либо "сокращались" путем вымарывания нежелательного текста.

На одной условности, применяемой в письмах из Кореи, необходимо остановиться особо. Выше уже говорилось о том, что военнослужащие всеми правдами и неправдами старались обмануть цензоров, обхитрить их, чтобы сообщить родным место своего пребывания. Подчеркивалось также, что цензура со своими обязанностями отлично справлялась, не было сказано лишь, что существовал и контроль над самими цензорами, что заставляло их быть особо свирепыми, не проходить мимо малейшего отступления от нормы. Однажды некий цензор, проверяя письмо, обратил внимание на такую фразу: "Когда внимательно прочтешь мое письмо, тогда многое обо мне узнаешь". Заглянул он в конверт, покрутил письмо во все стороны, но не обнаружил никаких сведений, на которые стоило бы обратить внимание. Тем не менее, из-за подозрительных предупреждающих слов, цензор проявил повышенную бдительность и направил письмо на лабораторную проверку. Специальный анализ выявил наличие довольно незамысловатой тайнописи. Вот в чем она заключается: берутся два листа чистой бумаги, один из них смачивается в воде; письмо пишется на сухой бумаге, тогда на мокром листе появляется оттиск, который становится невидимым, когда бумага высыхает. На сухом листе никаких следов письма нельзя обнаружить. Если получатель хочет прочитать "тайнопись", он должен смочить в воде чистый лист, тогда на нем проступает текст. Короче говоря, нечто вроде симпатических чернил. Вот и весь секрет. Нет сомнения в том, что между получателем и отравителем этого письма существовала предварительная договоренность о применении этой хитрости, считающейся в СССР преступлением.

Не менее тщательно контролировались все письма, идущие в адрес военнослужащих из разных концов Советского Союза. Гражданским лицам не следовало сообщать солдатам и офицерам о продовольственных, жилищных и иных трудностях, о стихийных бедствиях, авариях, хищениях, эпидемиях, о пьянстве, неурожаях в колхозах и тому подобном. Говоря словами великолепного Фигаро, обо всем остальном писать разрешалось. Военная цензура была призвана препятствовать поступлению в армию нежелательных, демобилизующих сведений о внешнем мире. Чтоб солдат не задумывался, не переживал, не волновался о судьбе близких, а радостно нес свою службу. Невинные, казалось бы, фразы, вроде такой: "Дорогой Вася, у нас уже второй год неурожай" или "У нас в колхозе был пожар", немедленно и безжалостно вычеркивались. Убиралось все, что, как сказано было в нашей замечательной инструкции, могло повлиять на душевно-психическое и моральное состояние военнослужащего. Чем меньше он знает об окружающей жизни, тем лучше – вот к какому тезису сводилось все содержание деятельности военной цензуры.

Главным источником информации в армии были, да и по сей день, я думаю, остаются, политбеседы, или, как их называют солдаты, политдолбежки. Понятно, из политдолбежек, призванных не информировать, а дезинформировать военнослужащих, о жизни в стране и за ее рубежами ничего толком узнать было невозможно. Их целью, как, впрочем, целью всей советской пропаганды, было внушить солдату мысль, убеждение, что он самый счастливый солдат в мире, что живется ему вольготнее, лучше всех и что всем своим небывалым счастьем он обязан родной коммунистической партии и справедливейшей советской власти.

Само собой понятно, что на политинформациях не говорилось об участии советских вооруженных сил в корейской войне. Весь наш военный округ знал об этом, а вот, поди ж ты, оказывается, ни одного нашего солдата там нет! Во всем, всегда и везде виноват американский империализм, в последние десятилетия – также и сионизм, изредка французская или английская разведки. Полнейшая дезинформация – основной принцип воспитания советских солдат. Это я говорю к тому, что не надо удивляться некоторым непонятным здесь, на Западе, фактам. Такому, к примеру: если солдаты советской армии переходят границу Афганистана и зачастую даже о том не подозревают, думая, что участвуют в маневрах, то это плод "воспитательной работы", интенсивно проводимой с ними политработниками и смершевцами; если простые советские ребята в армейской форме вторгаются в Чехословакию в полнейшей уверенности, что они оказывают братскую помощь чешскому народу, спасая его от дерзких посягательств со стороны ФРГ, то это также плод обработки их мозгов умельцами-политработниками и смершевцами; если те же хорошие советские ребята стреляют в Венгрии в "фашистов", поднявших руку на завоевания трудящихся, то и здесь виден "изящный" почерк все тех же честнейших коммунистов-политработников и их неизменных шефов – смершевцев. "Воспитатели" знают слабые струнки воспитуемых и безошибочно на них играют: ведь советские солдаты ненавидят фашистов, они хорошо помнят их зверства, у многих из них погиб во время войны кто-либо из родных. И они, не задумываясь, стреляют в венгерских рабочих, мечтающих избавиться от ненавистной советской оккупации.

Неведение, незнание – вот то основание, на котором стоит советский солдат, якобы воспитуемый в духе преданности идеалам коммунизма, мира, свободы и интернационализма. В укреплении этого фундамента большую роль играет военная цензура, призванная, согласно инструкции, оградить армию от всех и всяческих нежелательных, вредных влияний, то есть от неприемлемой для КПСС правды.

Я считаю доказанным тот факт, что советские войска участвовали в агрессивной корейской войне, силой оружия подавили восстание народа в Венгрии, совершили интервенцию в Чехословакии, оккупировали Афганистан. Во всех названных странах проливалась кровь советских солдат. Но в подконтрольных коммунистической партии Советского Союза газетах, радио, телевидении об этом фактически даже не упоминается. Что касается солдатских писем, то даже самые невинные из них, но содержащие хоть одну жалобу, хоть один намек на истинное положение вещей, до адресатов не доходили. В противовес сказанному вспомним: во время войны во Вьетнаме в Соединенных Штатах Америки организовывались демонстрации с черными знаменами, с портретами погибших солдат, с энергичными лозунгами протеста против вмешательства в чужие внутренние дела, с осуждением "грязной войны". На "гнилом" Западе подобные манифестации являются обычным, нормальным явлением. В "демократическом" Советском Союзе такое просто немыслимо. Пулями, массовыми арестами, ссылками, психушками ответят коммунисты на любое проявление свободомыслия или свободолюбия.

Могут, конечно, спросить: "А о чем же можно писать в СССР?" О чем? О многом. О том, кто на ком женился, кто хворает или умер, кто у кого родился, кто переехал – нет, не в Израиль, конечно, или в США, – в другой город или село великой советской державы. Можно еще писать о том, как интересно работать на заводе или в колхозе, какую высокую зарплату или премию получил отец или брат за доблестный труд, как здорово учится братишка или сестренка… Да мало ли о чем можно писать! Ведь так много положительного вокруг! Так светла и счастлива жизнь советского человека в обществе, уверенно шагающем в светлое будущее – коммунизм!

Такие письма пропускались беспрепятственно. В цензуре даже существовал термин, обозначающий их содержание, они назывались семейно-бытовыми, дружескими или интимными.

Судя по рассказанному, ясно, что у нас, в цензуре, тоже была далеко не райская жизнь.

Но вот кончился восьмичасовой рабочий день. Мы покидаем огороженные колючей проволокой помещения, и начинается наше свободное время. Мы становимся обычными смертными. В основном в военной цензуре трудились молодые парни и девушки. В свободное время мы ходили в клуб на танцы, в кино, посещали рестораны, устраивали вечеринки, выпивали, пели, веселились кто как мог. Я в этих вечерних эскападах чувствовал себя белой вороной. Меня постоянно сверлила мысль о том, что произошло на моей родине, в Дрогобыче, с оставшимися там под немцами моими родными. По имевшимся сведениям, все близкие мне люди погибли. Но трудно примириться с мыслью, что никого у тебя не осталось… Пока сам в этом не убедишься, пока не выпьешь до дна пресловутую чашу… Вот почему я рвался на родину. Если никого там не найду, то по крайней мере узнаю, как погибли мои родные и близкие – родители, братья, сестра, многочисленные родичи.

Тогда я и не подозревал, что в Дрогобыче, в отпуске, во время которого я надеялся все узнать и успокоиться, моя новая работа будет постоянно о себе напоминать, и так уже будет всегда, до последнего дня моего пребывания в СССР, – никогда и нигде мне не позволят забыть, что я работал "там", об этом мне будут постоянно напоминать – телефонным звонком из незнакомого мне места, приглашением встретиться с неизвестным лицом… О, это особое, далеко не приятное чувство, ощущение, что тебя как бы постоянно держат в когтях, из которых можно вырваться лишь с помощью смерти или счастливой случайности, вроде выезда за пределы родины. Второе, конечно, почти немыслимо…

Когда меня приняли в советские органы госбезопасности, я всего этого, конечно не знал. Ничего я тогда не знал, ничего не понимал, ни в чем не разбирался. Молодо-зелено!

Я был ужасно рад, когда, через четыре месяца после начала работы, мне предоставили обещанный отпуск и бесплатный проездной билет Чита – Дрогобыч – Чита. Хотя военная цензура не относилась к министерству обороны, а составляла одно из многочисленных подразделений министерства государственной безопасности, цензоры, как и все чекисты, пользовались многочисленными армейскими привилегиями. Нам платили те же деньги за воинские звания, присваиваемые нашим министерством, мы получали воинский продовольственный паек, доплату за стаж, за работу в отдаленных местностях. Нам полагался солидный оплачиваемый отпуск, бесплатный проезд в любой конец страны, оплачивалось время проезда… Анекдотично, но факт: когда в 1948 году была учреждена медаль "30-летие Советской Армии", ее, наряду с солдатами и офицерами вооруженных сил, получили также и все сотрудники МГБ и МВД, – не только те, которые участвовали в боях, но и те, которым ни разу в жизни не довелось нюхать пороха. Вот так-то!

Работая в органах, я ежегодно получал отпуск с бесплатным проездом в купейном вагоне. Мы с женой неизменно ездили отдыхать на черноморское побережье, в худшем случае – куда-нибудь на Кавказ или на Украину. Отпуск продолжался два месяца, за которые мы получали полную денежную оплату. Любителям сопоставлений следует знать, что в то время в Советском Союзе рабочие, представители класса-гегемона, получали только двухнедельный оплачиваемый отпуск, без оплаты за проезд, без всяких других льгот.

Путешествия в Советском Союзе сопряжены с огромными хлопотами. Основным средством передвижения с Дальнего Востока на Запад (и обратно) была в те времена железная дорога, работавшая, кстати говоря, преотвратно. Шумные, многолюдные вокзалы, вечная нехватка билетов, нарушения графика движения, очереди за билетами… Кстати, вплоть до моего выезда из Читы это положение не изменилось. Однако все "мелочи жизни", нас, избранных, не касались. Свои купейные места в поезде на Москву мы получали "по звонку", не заходя на вокзал. Для сотрудников министерства госбезопасности имелась специальная бронь, которой не брезговали пользоваться все отъезжающие. Надо уметь устраиваться, не правда ли? Так вот, лучше всех в стране победившего социализма умели устраиваться чекисты. Они просто паразитировали на том животном страхе, который внушали всем без исключения гражданам якобы охраняемой ими от посягательств империалистов великой державы.

Много времени прошло с тех пор. Но мои ежегодные длинные путешествия с Дальнего Востока в те или иные местности европейской части СССР помню хорошо. Что поделаешь, то была частица моей жизни, а, надо признаться, я любил путешествовать, видеть новые места, знакомиться с новыми людьми… Это не ностальгия, нет. Мы вольны презирать, ненавидеть режим, установленный большевиками в СССР, но нельзя не отрицать того несомненного факта, что природа этой страны пре красна. Представьте себе, поезд мчится вдоль "славного моря, священного Байкала", среди нескончаемых сосновых лесов, по безбрежным степям, сквозь дикие горы, над величайшими в мире реками. В отличие от нашего крохотного Израиля, кстати сказать, тоже не обойденного милостью Божьей, Советский Союз – огромная страна, с разнообразнейшими климатическими зонами, географическими поясами, щедро одаренная всеми мыслимыми и немыслимыми природными богатствами. Тем резче бросались в глаза на моем длиннющем пути опустошенные огромные пространства, нищие деревеньки с глинобитными домиками, скверная одежонка крестьян и рабочих, непролазная грязь дорог, скудость снабжения продуктами питания, товарами ширпотреба. Этот контраст изредка наводил на размышления, но ведь всегда под рукой были контрдоводы о временных трудностях, которыми легко было успокоить растревожившуюся вдруг совесть. И все же именно в тех путешествиях впервые начали грызть меня сомнения в правильности избранного пути, в правоте партии… Нет, я бы солгал, если б сказал, что это хоть в малейшей степени походило на то, что ныне принято называть диссидентством, инакомыслием.

Ведь сказано же: пока гром не грянет, мужик не перекрестится, и требовался весьма мощный толчок, чтоб я все понял, отрекся от своих взглядов и порвал со всем своим прошлым. В конце концов, я был не более чем песчинкой в двухсотмиллионном море – спокойном, ленивом, безмятежном в охраняемом партией от вольных ветров пространстве. Какое я имел право быть зрячим среди слепых, голосистым среди немых?

Поезда дальнего следования были битком набиты. На вокзалах, в вагонах бродили пьяные инвалиды, они пели сентиментальные песенки, рассказывали анекдоты, а также пикантные подробности об "абрамчиках", люди смеялись, жалели их, щедро подавали. Кстати, в начале пятидесятых инвалиды перестали появляться в поездах. Как вскоре мне стало известно, их, верных защитников родины, тоже не миновала злая судьбина: по распоряжению "отца народов", их всех переловили органы и отправили подальше от глаз людских, на архипелаг ГУЛаг, откуда многие из них уже не вернулись. Но я отошел от темы. В вагонах пассажиры коротали время кто как мог: читали газеты и журналы, играли в шахматы, домино, в карты. Я любил преферанс. На "пулечку" приходилось подбирать партнеров в других вагонах. Как правило, во время игры выпивали, закусывали, вели разговоры на разнообразные темы: о футболе, кинофильмах, погоде, иногда пели песни. Ведь путешествие до Москвы продолжалось семь суток. В каждом вагоне был свой проводник, который следил за чистотой и порядком, информировал пассажиров об остановках, выдавал постельные принадлежности, настольные игры и, разумеется, приносил чай и печенье. В поезде имелся вагон-ресторан, где можно было заказать вкусный обед из трех или четырех блюд, выпить водки, коньяка, пива, весело провести время.

Это влетало в копеечку, самый скромный обед в вагон-ресторане был не по карману простому советскому человеку, туда ходили лишь "избранные" вроде меня или спекулянты, воры, расхитители государственной собственности. Вот в какой компании оказывались верные "слуги народа", вроде работников партийных или советских органов, прочих "органов" советской власти. Знаменательно, не правда ли?

Простой люд перед дальней поездкой запасался продуктами питания, выпивкой, а если в дороге припасы иссякали, прикупал на остановках у колхозников и мелких торгашей горячую картошку, соленые огурцы, молочные изделия, грибы, ягоды.

Каждому свое, – как было начертано над входом в один из гитлеровских лагерей смерти.

В Дрогобыч, город моего детства и юности, я прибыл после восьми суток пути, в том числе – двух пересадок – в Москве и во Львове. Каждый, кто пережил войну, эвакуацию, кто воевал на передовой или трудился в глубоком тылу, легко может себе представить волнение, охватившее меня на перроне дрогобычского вокзала. Я вернулся победителем: грудь мою украшали ленточки боевых наград, в нагрудном кармане лежало некое удостоверение о моей принадлежности к высшей элите… Но до чего же горько, когда в родном городе никто тебя не встречает!

Чем больше бродил я по знакомым, истерзанным войной улицам, тем тоскливее становилось на душе. Родные, как я уже говорил, погибли во время гитлеровской оккупации, друзья разбрелись по стране… Да и сам город словно изменил свой облик, мало чем напоминая мне тот, другой Дрогобыч, который я некогда знавал. Когда-то его центр кипел жизнью, теперь он казался пустоватым, скучноватым, а окраины и вовсе вымерли. Ни одного знакомого не встретил я на улицах. И вообще во всем городе уцелело всего несколько евреев.

Гнетущее впечатление все более охватывало меня. Уже дня через два я поймал себя на странной мысли, что с нетерпением жду момента, когда смогу пуститься в обратный путь, в далекую Читу – за десять тысяч верст от своего бывшего дома и горьких воспоминаний о понесенных утратах…

Что мне прежде всего бросилось в глаза в родном Дрогобыче? Помимо почти полного отсутствия евреев, я заметил также, что польское население города покинуло его, переселилось в Польшу, вероятно, в надежде спастись там от большевиков. Опустевшие квартиры интенсивно заселялись переселенцами из России, которых направляли в "освобожденные" районы для организации советской власти. В своем большинстве это были коммунисты, занимавшие руководящие должности во вновь создаваемых учреждениях, на предприятиях. Местное украинское население доверием властей предержащих не г.:ользовалось, ему отводили роль вспомогательную, то есть низко оплачиваемые рабочие места на заводах, фабриках, стройках. Во всех учреждениях города, как и в районных центрах, украинский язык не употреблялся, официальным языком считался русский. Так начался обычный в условиях "марша к коммунизму" массовый процесс руссификации, который на этих землях продолжается и по сей день.

Естественно, такая политика вызвала стихийное сопротивление со стороны украинского народа. Начались массовые выступления против великодержавных шовинистов, против насильственной руссификации исконно украинских земель. Повсюду на домах и заборах можно было увидеть листовки следующего содержания:

 
"Встань, Тарасе, встань, Богдане,
Закувалы нас в кайданы.
Ци кайданы треба рваты
Украине волю даты.."
 

или:

 
"Дайте волю и свободу
Украинскому народу".
 

".В городах, а больше в деревнях стали появляться так называемые «бандеровские банды», объявившие чуть ли не священную войну русским «братьям». Их конечной целью было создание «самостийной Украины», они беспощадно убивали коммунистов, советских служащих, солдат и офицеров советской армии, работников милиции и, разумеется, МГБ. В течение нескольких лет в западных областях Украины шла настоящая партизанская война, в ее огне гибли не только непосредственные виновники политики руссификации, но и неповинные ни в чем граждане, в том числе, конечно, и евреи. Так как мирное население целиком и полностью поддерживало сподвижников батьки Степана Бандеры, Сталин и его «соратники» разработали план уничтожения бандеровской вольницы, во-первых, поголовного наказания его сторонников, во-вторых. Так началось массовое выселение «подозрительных элементов», «кулаков», «подкулачников», «прихвостней бандитов» в Восточную Сибирь и в другие отдаленные места СССР. По части расправы с неугодными сталинский режим, как известно, не знал себе равных, что же до изобретения подходящих эпитетов, которыми их следовало заклеймить перед всем советским народом, то тут у чекистов был накоплен такой опыт, какого не имела ни одна служба безопасности мира.

Так – методично, упорно, беспощадно – выбивалась почва из-под ног украинских националистов. После того как сотни тысяч жителей Западной Украины целыми семьями – вместе с малыми детьми и глубокими старцами – были увезены в дальние края, оставшиеся без поддержки бандеровцы потерпели окончательное поражение. Часть из них сложила оружие и пополнила многолюдные острова архипелага ГУЛаг, часть погибла с оружием в руках, часть, в том числе и сам Степан Бандера, ухитрилась пробраться через строго охраняемые кордоны и найти убежище в дальних гостеприимных странах.

Депортированные на Восток украинцы приговаривались к вечному поселению на диких, необжитых землях. Мы еще увидим, как они там жили, чем занимались, о чем думали. Пока же отметим, что на выборах в Верховный Совет СССР, проходивших в один из тех годов, все украинское население Западной Украины, "как один человек", отдало свои голоса за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных.

Эксгибиционизм? Или горячее чувство благодарности товарищу Сталину за заботу о судьбах отцов, матерей, братьев, сестер тех, кто погибал от холода и голода в пустынной тундре или в дикой тайне? Впрочем, не исключено простое мошенничество…

До войны я работал инспектором городской сберкассы. Туда-то я и направился тотчас же после приезда. Мне повезло: я встретил там двух старых знакомых. Оба страшно обрадовались встрече, наперебой приглашали в гости. Конечно, я принял приглашения. Как принято на Руси, было выпито немало водки. И вот тут-то, по пьянке и по дружбе, оба, по большому секрету, признались, что не так давно их очень настойчиво расспрашивали обо мне мало известные им люди. Интересовались, кем я работал, был ли политически благонадежен до войны, не числятся ли за мной антисоветские высказывания или иные грешки…

Я был неприятно поражен их рассказом: мне казалось, что все проверки моей подноготной уже позади, что честным трудом, преданностью делу я заслужил доверие начальства, а потому не будет больше бесполезного копания в моем старом белье.