Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

«Может, и мне тоже – мастером по швейной промышленности? – размышлял он иногда. – На первых порах Телятник поможет… Потом вызвать к себе мать… Начать все сначала!»

Так думал не один он. Многие заключенные, разочаровавшись в воровской судьбе, мечтали о воле и честной жизни, забывая о том, что, кроме желания изменить жизнь, нужны еще и сильная воля, и выдержка, и терпение, и чья-то бескорыстная дружеская рука.

…Возвращаясь вечерами с допросов, Кокурин метался по камере. Ни суды, ни допросы, ни колонии не были ему внове, но «дело о коврах» казалось ему верхом человеческой несправедливости, ставшей на пути к честной жизни.

И вот однажды жарким августовским днем пятьдесят восьмого года, когда Кокурина и других заключенных вели двором из бани в режимный корпус и первый надзиратель уже вошел в коридор, а второй ничего не видел из-за сбившихся в дверях арестованных, шагнул Бубен за стену здания и остался один во дворе – пустом каменном мешке между первым и вторым режимными корпусами, построенными еще когда-то при царях.

Не имея определенного плана бегства и надеясь больше на счастливый случай, пробежал он, незамеченный, к механической прачечной, где на двухметровой высоте в стене приметил еще раньше небольшой ржавый кронштейн, вбитый неизвестно с какой целью. Выше над ним висели провода. Как кошка, бросился долговязый Бубен на стену и через несколько секунд был уже на крыше прачечной. С крыши успел заметить, что тюремный двор по-прежнему гол и пуст и залит полуденным солнцем, а небо тоже пустое и голое, под стать тюремному двору.

По ту сторону прачечной, отделенный узким коридором двора, по которому взад и вперед ходил охранник, был следственный корпус – длинное двухэтажное здание. Перепад с крыши прачечной на крышу следственного корпуса был довольно большой – метра три.

Не раздумывая, Бубен изо всех сил оттолкнулся и прыгнул вниз на крышу следственного корпуса. Страшно громыхнули листы жести, но Бубен уже вскарабкался к коньку крыши, перелез через проволочное заграждение, – оно было здесь, на следственном корпусе, совсем низким – так, формальность, и спрыгнул на улицу.

Конечно, его должны были задержать сразу же, самое большее через десять-пятнадцать минут. Сообщников у него не было, побег никто не готовил. Но…

«Принятыми мерами розыска по горячим следам преступник задержан не был», – докладывал в своем рапорте начальник тюрьмы, невесело размышляя о том, какая случайность могла нарушить весь ход планомерных и широких поисков.

Кокурина не удалось задержать и через день, и через год, и через два…

Изредка какой-нибудь новый оперативный уполномоченный Остромского областного управления милиции, получив от своего предшественника два объемистых тома в старых фибровых переплетах с черной надписью «Хранить вечно!», бросал все дела, листал пожелтевшие страницы и, наконец, ехал к Евпатьевскому монастырю.

Там, в бывшем «настоятельском корпусе XVIII века»– так было начертано на старом трафарете, – а в настоящее время двухэтажном жилом доме, с первым каменным этажом, вторым деревянным («построен в начале XIX века»), жила вместе с другими обитателями этого дома мать Кокурина. Жила одиноко, тихо, получала сорок восемь рублей пенсии, свободное время проводила на лавочке у крыльца вместе с женщинами ее возраста, летом варила варенье из малины, что росла под окнами, по субботам звала на чай соседских ребятишек.

Жизнь ее была настолько ясной, даже прозрачной, что, поговорив с соседями, с домоуправом, посмотрев издалека на мать исчезнувшего без вести вора, новый оперативный уполномоченный бегло осматривал монастырь, цокал языком при виде архитектурных красот и шел к автобусу, который доставлял его из бывшего женского монастыря к новому трехэтажному зданию, где размещался уголовный розыск.

Глава 1. Гаршин

26 февраля 1963 года пятидесятилетняя, отмеченная многими премиями и наградами актриса Остромского областного театра Нина Федоровна Ветланина не поехала, как намеревалась утром, в Дом культуры, к своим кружковцам, а сразу же после репетиции направилась домой. Ей показалось, что, уходя из дома, она забыла выключить утюг.

Еще с улицы она заметила, что форточка в кухне открыта. Дыма не было видно. Это успокоило актрису, но по лестнице она все же поднималась быстро, так что дыхания едва хватало. Замок открылся легко. Гарью не пахло, но Ветланиной показалось, что в квартире все же что-то произошло.

«Странно!» – подумала она. Не снимая пальто, она вошла в комнату, дверь которой была почему-то приоткрыта.

В комнате все было на месте и в то же время словно бы не хватало какой-то мелочи, какого-то маленького обыденного штриха в обстановке. Нина Федоровна внимательно оглядела стол, сервант, софу. Софа не была примята. Книги и безделушки на секретере лежали по-прежнему в созданном ею самою искусственном беспорядке.

Вот оно что! Не было старинных золотых часов, стоявших обычно на крышке пианино рядом с метрономом. Их-то тусклого желтоватого блеска она сразу не заметила, войдя в комнату. Ветланина взглянула на шкаф – ключ на месте. Она повернула его – и задняя стенка шкафа открыла незнакомую полуматовую белизну: шкаф был первозданно пуст.

Актрисе стало страшно. Боясь повернуться спиной ко всем этим разом ставшим чужими вещам, прислушиваясь к напряженной тишине квартиры, стараясь подавить волей игру воображения, она попятилась к двери. В прихожей – успела заметить – на вешалке тоже чего-то не хватало.

Нервная дрожь била Ветланину, пока, не попадая ключом в замочную скважину, она пыталась запереть дверь и, наконец, побежала вниз по лестнице.

На улице было еще довольно светло, морозно и спокойно. Поскрипывая валенками по снегу, бегали дети. Пожилая женщина выбивала во дворе пыль из ковра и время от времени махала рукой кому-то следившему за ней с балкона. Напротив, у продовольственного магазина, разгружали молочный фургон.

Ветланина взяла себя в. руки. Из телефонной будки на углу она позвонила в театр: артист во всех непредвиденных случаях жизни прежде всего ищет сначала помощи в своем театре.

Директор театра брался за любое дело напористо, энергично, с размахом. Он сразу же позвонил начальнику областной милиции, затем его заместителю и, только удостоверившись в том, что обоих генералов на месте нет, вызвал полковника – начальника отдела уголовного розыска.

– Ну вот, к вам приедет полковник Данилов, начальник уголовного розыска, крупнейший специалист, – сказал директор театра, когда Ветланина позвонила ему во второй раз, – а позже я поставлю в известность и его начальство…

Майор Гаршин не любил подъезжать на машине к самому месту происшествия: ему надо было хотя бы несколько минут постоять здесь же, неподалеку, никем не узнанным, ни потерпевшими, ни свидетелями, внимательно, без спешки примериваясь к предстоящей работе.

Зрелище рвущейся с поводка служебно-розыскной собаки и выпрыгивающих из машин стремительных сотрудников, готовых мгновенно установить и обезоружить преступника, всегда казалось ему нарочитым и неестественным. В этом было что-то из той неглубокой и скороспелой литературы о милиции, которую Гаршин не любил и давно уже перестал читать: он-то прекрасно знал, какую нераспорядительность и косность могла прикрывать порой такая показуха.

Майор оставил машину в переулке, попросил оперуполномоченного Кравченко с экспертом войти в дом без него, а сам прошел через двор на улицу, к углу дома, где, как и предполагал, встретил Ветланину, ожидавшую их у парадного подъезда.

– Начальник отделения уголовного розыска майор Гаршин… Константин Николаевич. Здравствуйте, – негромким, «штатским» голосом сказал он Ветланиной. Гаршин не раз видел актрису на сцене. В жизни она оказалась много ниже ростом и значительно старше.

– Здравствуйте. Наверное, все напрасно? Не найти?

– Я ничего еще не могу сказать…

Гаршин был не из тех людей, которые с первого взгляда располагают к себе: малого роста, тихий, с заурядной внешностью. На нем было недорогое венгерского пошива пальто, в руке перчатки – он не надевал их даже в сильные морозы: кожа была, как говорили в управлении, «зимостойкой». Из-под меховой кепки смотрели темные глаза пуговками, близко, вплотную пришпиленные к основанию мясистого, явно рассчитанного на более крупное лицо носа.

– А полковник не приедет? – Актриса понимала, что ведет себя бестактно, но ничего поделать не могла: неизвестный ей полковник представлялся после аттестации директора единственным человеком, который мог разыскать похищенные вещи.

– Возможно, что подъедет, – спокойно сказал Гаршин.

– Было бы хорошо…

– Давайте поднимемся к вам.

Он не обиделся на Ветланину. В медицине врач и больной действуют сообща, и пациент должен свято верить авторитету своего исцелителя. В сыскном деле этого не требуется. Мнение потерпевшего о работнике угрозыска, даже нелестное, никак не может повлиять на ход следствия. Ведь сказано же кем-то – хорошему следователю для успеха нужны только три качества: терпение, умение и везение…

И больше ничего!

Кравченко, атлетически сложенный, красивый, даже слишком красивый для милиции молодой человек, в коротком, похожем на сюртучок пальто и огромной пыжиковой шапке, стоял вместе с экспертом на лестнице.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста, сюда, – с надеждой взглянув в его сторону, сказала Ветланина и открыла дверь, – вот эта квартира.

Они вошли. Через несколько минут появились и приглашенные Кравченко понятые: высокий старик пенсионер, гулко кашлявший в поднесенный ко рту кулак, и женщина, выбивавшая до этого ковер во дворе. Она так и вошла в прихожую с пластмассовой выбивалкой. Других свободных людей в это время суток в подъезде не было.

Когда Гаршин учился в университете, пожилой доцент, читавший криминалистику, рекомендовал студентам осматривать комнаты вдоль стен, по часовой стрелке, по-предметно, с равномерностью часового механизма– от печки к кровати, от стола к стулу, и долгое время Гаршин следовал этому рецепту, боясь бросить взгляд в сторону, чтобы не отвлечься. Он подавлял в себе первое любопытство и дисциплинировал мысль. Но по мере того как приходил опыт, навыки, Гаршин чувствовал себя на осмотрах более вольно.

…Есть посетители галерей, заставляющие себя знакомиться с каждой висящей на пути картиной.

С завидным упорством идут они вдоль экспозиции, насколько хватит терпения, не очень торопясь, но и не задерживаясь подолгу. Однако есть и другие, свободно пересекающие выставочный зал в любом направлении. Они то забегают вперед, то возвращаются, меняют маршрут, повинуясь внезапно возникающим порывам. У одной картины они могут простоять час, на другую едва взглянут. Они отдаются эмоциям, чутью. В криминалистической литературе такой метод осмотра известен давно и называется субъективным.

Гаршин стал пользоваться и этим, когда понял, что в чутье стал проявляться опыт. Он любил осмотр, считал его важнейшим следственным действием и проводил его спокойно, даже с удовольствием. Большинство коллег Гаршина ощущало себя настоящими криминалистами лишь тогда, когда преступление было раскрыто, когда все трудное оставалось позади и красная линия преследования была проложена по запутанному лабиринту неизвестности.

Гаршин чувствовал истинное профессиональное удовлетворение лишь в той стадии поиска, когда еще ничего не успевало проясниться, и в этом сказывалась его вторая профессия – преподавателя уголовного процесса, его стремление находить общие закономерности в исследовании неведомого, чтобы объяснить эти закономерности будущим следователям, судьям и прокурорам.

Именно поэтому любой конечный результат поиска не мог обескуражить исследователя Гаршина, и, может быть, именно поэтому он, как правило, находил верный путь там, где другие, стремившиеся лишь к одному – положительному результату, – заходили в тупик.

Гаршин движется по квартире свободно и мягко, немигающие темные глаза задумчивы, руки глубоко упрятаны в карманы брюк.

Вот он останавливается у двери и, прижавшись затылком к косяку, прищурившись, смотрит перед собой. Взгляд его медленно скользит по тяжелым сдвинутым у журнального столика креслам, затем по пятнам на ковре, перебегает к туалетному столику, что-то ищет там среди безделушек, шкатулочек, маленьких и больших изящных флаконов с притертыми и непритертыми пробками, потом опять по ковру перемещается к трехстворчатому шкафу и здесь надолго замирает, тихо, отчасти даже рассеянно шаря вдоль полированных поверхностей. Туалетный столик, торшер, шкаф – узловые пункты в его плане осмотра.

Неподалеку от Гаршина, ссутулившись, осматривает пол эксперт – нескладный, высокий милицейский капитан лет тридцати восьми, с круглым румяным лицом, в очках с толстыми стеклами. Без него Гаршин не обходится ни на одном осмотре. Эксперт плохо выбрит, к рукаву его кителя пристали две длинные белые нитки, но он их не видит, – он отчужденно покусывает пухлую нижнюю губу, застыв над мокрым пятном на ковре, смотрит на него со всех сторон, измеряет, перерисовывает в блокнот, наконец, жестко трет ладонью свой колючий черный подбородок и произносит без всякого выражения:

– Прекрасно… Преотличненько…

– Саша, – говорит ему Гаршин, – я рассчитываю, что дверной замок будет осмотрен в лаборатории с той тщательностью, которая всегда вас отличает. Так, Александр?

Он всегда разговаривает с экспертом немного иронически, называя то Сашей, то Александром.

– Простите, Константин Николаевич, здесь очень интересненько! – говорит в ответ эксперт. Он просит у Ветланиной старые газеты, стелит их в углу у туалетного столика, растягивается на них во весь рост и замирает на долгое время, уткнув нос в ковер и сняв предварительно очки.

Кравченко, заметив жест майора, включает переносную лампу и долго держит ее над Сашей. Эксперт поворачивается на бок, и Ветланина видит, что глаза у него не только близорукие, но еще и косят, и усилия, которые он тратит на то, чтобы рассмотреть все мелочи, просто неимоверны: лоб покрывается сетью глубоких морщин.

Красавец Кравченко то и дело движется, выполняет какие-то немые, непонятные Ветланиной указания майора, бесшумно и быстро, в то же время как будто постоянно к чему-то прислушиваясь, чуть нагнув свою массивную, с чеканным профилем голову.

Когда эксперт поднимается с ковра, Кравченко, кивнув Гаршину, вынимает из кармана блокнот и садится в кресло напротив Ветланиной.

– Продиктуйте мне, пожалуйста, приметы похищенных вещей.

Актриса беспомощно смотрит по сторонам. Она играет на сцене тридцать лет, она из артистической семьи, гордящейся родственной близостью с фамилией знаменитых Волковых, ее квартира похожа на театральный музей: здесь подарки, поднесенные ей в честь семейных торжеств, юбилеев; безделушки, сувениры, украшения, привезенные чуть ли не изо всех европейских стран. Так что же назвать милицейскому красавцу? В шкатулке на туалетном столике утром лежали два великолепных перстня и дорогое тяжелое колье, подарок матери, большой актрисы, отдавшей всю жизнь остромской сцене. В шкафу…

– Я готов, – напоминает Кравченко.

– Часы, они стояли на крышке пианино, вот здесь. По-моему, они испорченные, – как большинство потерпевших, она начинает с пустяков, – еще лорнет…

– Лорнет?

– Ну да, лорнет.

– Какой лорнет? – Кравченко не уверен в том, что речь идет о простом увеличительном стекле.

– Боже мой! Обычный лорнет! С четырьмя бриллиантами голубой воды, черепаховый. Подарок деду, артисту Екатерининского театра…

– Какова стоимость бриллиантов?

– Ах, разве я знаю! Были дни, когда наша семья – а детей у родителей было много – сидела без хлеба, но нам и в голову не приходило оценивать этот лорнет.

– Мне надо знать величину бриллиантов, их стоимость, это необходимо для розыска, – Кравченко невольно подражает Гаршину: он сдержанно настойчив и терпелив.

– Примерно такие… – актриса протягивает руку. Голубоватый алмаз, отшлифованный в форме октаэдра, сверкает яркими ломаными лучами, – а стоимости я не знаю. Ей-богу…

Кравченко замечает на глазах актрисы слезы.

«Страшная подлость обижать таких людей!» – думает про себя Кравченко.

– Кто вас обычно посещает?

Гаршин и эксперт Саша, не прекращая осмотра, прислушиваются к ответам Ветланиной.

С улицы доносятся звуки машин. Каждые полчаса в комнате хрипло бьют большие с треснутым стеклом часы. На стол, под яркий свет люстры, Гаршин и эксперт время от времени осторожно ставят какой-либо предмет: пепельницу, шкатулку, телефонный аппарат, вешалку из шкафа, фарфоровые безделушки, керамический стаканчик.

– До них дотрагивались преступники? – догадывается Ветланина. Она уже успела прийти в себя, и теперь ее интересует происходящее. Она актриса, она должна видеть, как все. это делается, как ведут себя настоящие сыщики… – Неужели действительно можно найти человека по отпечаткам пальцев?

– Видите ли, согласно научным основам трассологии, предмет индивидуализируется микрорельефом, – оставив осмотр, обстоятельно и с удовольствием объясняет эксперт Саша – Александр, – то есть, понимаете, идентификация может быть произведена при условии совпадения мелкого строения…

Актриса начинает кивать головой.

– О! Конечно…

Ей на помощь приходит Гаршин:

– Саша, вы осматривали выключатель в коридоре?

Кравченко уже несколько раз выходил на улицу, звонил по телефону, беседовал с другими сотрудниками уголовного розыска, которые вели свою работу во дворе и на близлежащих улицах, возвращался, о чем-то шептался с Гаршиным, и Ветланина решила, что о ней попросту забыли. Поэтому, когда, подписав протокол и отпустив понятых, Гаршин и Кравченко сразу же решили откланяться, актриса жестом, не допускающим возражений, показала им на кресла и дала каждому в руки маленькую круглую пепельницу. Пришлось закурить.

– Скажите мне ваше мнение…

– Судя по следам, – Гаршин все-таки поставил свою пепельницу на край стола, – здесь был один человек. Во всяком случае, один человек вошел вначале в комнату. На его ногах было какое-то количество снега, растаявшего в комнате и образовавшего вот эти мокрые пятна на ковре. Видите, они почти подсохли? Наибольшее количество этих – как бы сказать – образований имеется у туалетного столика. Значит, человек, совершивший кражу, сразу же подошел не к шкафу, который находится ближе к двери, а к туалетному столику. Преступник стал искать бриллианты. Он знал о них, вот в чем штука! Он или его сообщник был у вас в комнате раньше. Это неоспоримо. Вор небольшого роста, не выше примерно метра шестидесяти, потому что, снимая анодированные безделушки с серванта, он становился на стул. Нашему эксперту, рост которого метр восемьдесят, не пришлось этого делать… А вот я бы так не смог… Есть еще некоторые соображения. Судя по расчетливости преступника, умелому использованию уловок, направленных на сокрытие преступления, мы имеем дело с рецидивистом. Отсутствие следов там, где они должны быть, тоже доказательство – негативное.

В передней раздался негромкий звонок.

– Сейчас мы узнаем последние новости с улицы.

Но в квартиру вошел не оперативный уполномоченный, которого ждал Гаршин, а молодой белобрысый шофер, обычно возивший начальника управления. Он оказался единственным свободным шофером в гараже, когда сообщили о краже. Взволнованный перечислением заслуг Ветланиной и званий, дежурный, не колеблясь ни секунды, отдал Гаршину машину генерала.

– Вы разве не уехали? – удивился Гаршин.

– Товарищ майор! – белобрысый шофер недоверчиво уставился на «постороннюю» Ветланину. – Товарищ майор, сейчас передали – еще одна квартирная кража. На Голубиной горе. Дом двадцать восемь, квартира четыреста одиннадцать. У Шатько. И сказали, что есть подозреваемый: видели, как лазил по пожарной лестнице, заглядывал в окна.

– Может, он и здесь был? – сразу встревожилась Ветланина. – У нас тоже пожарная лестница недалеко…

Кравченко и эксперт многозначительно переглянулись. У всех в комнате неожиданно поднялось настроение.

Голубиная гора находилась в районе новостроек. Они ехали туда недолго, зато такое же время искали нужный дом, блуждая в лабиринте одинаковых кирпичных зданий, значившихся под одним номером. «Газик», рыча мотором, то и дело круто поворачивал между домами.

К вечеру мороз еще более усилился, и небо было особенно чистым и звездным. Мелкие гривы облаков плыли где-то очень высоко, и луна скользила в их глубине.

– Значит, интересуешься криминалистикой? – откинувшись на спинку сиденья, спросил эксперт у шофера. – А что читал?

– Прочел институтский учебник, Достоевского «Преступление и наказание», и еще генерал давал «Искусство раскрытия преступления и законы логики».

– Эриха Анушата? Понравилась? Константин Николаевич, как относитесь к его «Искусству раскрытия»? – эксперт повернул голову к майору.

Гаршин помедлил.

– Книга вышла еще в двадцать седьмом году.

Анушат пишет для криминалистов, жаждущих крупных дел и так часто не умеющих их распознать в повседневной текучке. Интересная книга. Значит, вы, молодой человек, думаете заняться криминалистикой?

– Твердо еще не решил. Сперва осмотрюсь, – сказал белобрысый шофер. – Чтобы не менять. Так что пока я себе ближнюю цель поставил – на вашу машину перейти, в уголовный розыск.

Гаршин внимательно посмотрел на него.

– В этом доме квартира четыреста одиннадцать? – в открытое окно машины спрашивал одиноких прохожих Кравченко.

Наконец ему показали. Молодой оперативник из ближайшего отделения милиции нетерпеливо ожидал их в подъезде.

– Шатько живут на третьем этаже втроем. Мать и дочь в отъезде, дома бывает только хозяин, писатель. Он детские книжки пишет. Свидетелей пока не нашел: дом большой, на первом этаже контора треста, тут знаете сколько людей проходит… Квартира Шатько запиралась на два замка и щеколду. Все открыли!

– Много взято?

– Да уж… Облигации, одежда, деньги… Даже ковер снят со стены! – в голосе оперативника слышалась растерянность. – Вот и хозяин идет.

Вниз по лестнице быстро спускался очень полный неопределенного возраста лысый человек в широких домашних сатиновых шароварах и вельветовой куртке. Он сразу же признал в Гаршине старшего и улыбнулся ему.

– Я уже начал беспокоиться…

По этой открытой, несколько наивной улыбке Гаршин догадался, что писатель совсем не стар и что кража не выбила его из колеи и не лишила природного оптимизма.

– Вы кого-нибудь подозреваете? – спросил Гаршин.

– Не я. Лифтерша. В соседнем дворе есть один… бесенок. Полюбилось ему лазить по пожарной лестнице. Лифтерша дважды замечала. Лезет и смотрит в окна.

Кравченко поперхнулся.

– Бесенята не берут облигации и ковры, – сказал Гаршин, легко поднимаясь по лестнице. – Саша! Выдержите ли вы второй осмотр? А, Александр?

– Постараюсь, – эксперт протирал очки. Его лицо без привычной массивной оправы выглядело удивительно незащищенным и простоватым.

– Надо отпустить Калистратова, – напомнил Кравченко.

– Какого Калистратова?

– Шофера.

В квартире Шатько оказалось жарко и пахло каким-то особым приятным лесным запахом. Хозяин увлекался столярным делом и, видно, любил дерево: оригинальные, полукругом, – ручки у дверей, стеллажи, торшер, чернильные приборы – все это было сделано из дерева, может быть, даже особой породы, потому что Гаршин не мог уловить, что за лесной запах наполнял квартиру.

На подоконниках стояли растения и цветы в разнокалиберных горшочках, больших и крошечных, величиной с коньячную рюмку. Гаршин узнал черенки редких узамбарских фиалок, драцены, бегонии реке.

Зажгли все лампы, люстры, даже ночники, но никаких следов на полу не заметили: кража у писателя произошла, видимо, еще утром. Гаршин перешел к тщательному обследованию каждого предмета, однако и это не дало результатов.

– Скажите, в последние дни к вам не заходил мужчина небольшого роста? – спросил Кравченко у Шатько.

– Нет, не припоминаю.

– Телефонист, газовщик, водопроводчик?

– Нет, нет.

– У вас на кухне поставлен новый кран, – сказал Кравченко.

– А, да… Водопроводчик был. Но он выше нас всех, под потолок…

– Одну минутку! – позвал вдруг Саша. На его мятых капитанских погонах сверкали блики огромной двухсотсвечовой электролампы. – Это вы так ставите книги?!

На средней полке открытого стеллажа, прибитого к стенке над тахтой, часть книг лежала в беспорядке, тогда как рядом книги стояли корешок к корешку.

– Нет, не я… Я не мог их так поставить… Категорически!

– Тогда преступники определенно просматривали эти книги.

– Кто спит на тахте, под этим стеллажом? – спросил Кравченко. Его знобило от напряжения – сильные плечи атлета непрерывно двигались под пиджаком.

– Я. Жена и дочь в той комнате…

Они осмотрели книги в соседней комнате и убедились, что там все в порядке. Пыль, которая тонким слоем легла на верхушки переплетов, была нетронутой. Снова перешли к полке над тахтой.

– «Дело о смерти капитана Гиджеу, С.-Петербург, 1890 год. Паровая скоропечатня Яблонского», – прочел Гаршин на титульном листе. – Видно, очень редкая книга…

– Я давно уже собираю редкие книги, – с еле уловимой гордостью коллекционера сказал Шатько, – об этом даже можно было прочитать в газете…

– Когда? – Гаршин насторожился.

– В «Советской России» года три с половиной тому назад…

– Гм… А это как сюда попало?

У входных дверей сбоку, рядом со старыми галошами и прочей обувью, лежал свернутый трубочкой листок плотной бумаги. Трубочка была наподобие той, из которой городские дети, за отсутствием соломок, пускают мыльные пузыри.

– Понятия не имею, – сказал Шатько. – В прошлую субботу я приглашал уборщицу мыть полы – здесь было все чисто…

– Позвольте! – эксперт снял очки и поднес трубочку к глазам. – Когда вернемся в лабораторию я ее обработаю нингидрином…

– Скажите, товарищ Шатько, вам никогда не приходилось встречаться с актрисой Ветланиной? – уже уходя, поинтересовался Гаршин.

– Только на спектаклях… Одностороннее знакомство.

– Видите ли, сегодня у нес тоже была кража. После вашей.

– Любопытно! А я, между прочим, думал, что так и проживу, не узнав, что такое угрозыск. Значит, кражи, убийства, грабежи – все это на самом деле? Все это есть?

– Да.

– Неразумно это устроено…

Эксперт вздохнул.

– Еще секунду, – сказал Гаршин, морща лоб. – У вас нет привычки прятать что-нибудь среди книг? Например, деньги?

– Есть, – Шатько стыдливо улыбнулся. – Точнее, была. Я откладывал там деньги на покупку букинистических редкостей. Больше не буду…

– Хорошо, – сказал Гаршин. – Завтра мы еще заедем. Посмотрим все при дневном свете. Постарайтесь ничего не изменять в обстановке. До свиданья.

Дверь в кабинет Гаршина, где майор разговаривал с оперативниками, внезапно отворилась, и огромная плотная фигура в смушковой папахе возникла на пороге.

– Накурили! – сказал полковник Данилов, косясь на пятно серо-голубого дыма, высвеченное матовым стеклянным абажуром лампы. – Сидите все! Не вставайте! – Он подошел к окну и широко распахнул форточку. – Только помните, друзья, в этом кабинете мы кражи не раскроем. Волка ноги кормят! А сыщика – тем более. На сегодня всё? Не надо тогда терять времени. Все по домам!

Оперативники поднялись и пошли к двери.

– Ферчук, – задержал Данилов одного из них, – утром проверь по картотеке, кто у нас совершал кражи с поиском ценностей среди книг… Не каждый жулик так… Жаль, что я сам не смог попасть на место…

Тихий, незаметный Ферчук, в сером костюме, с серым, нездоровым цветом лица, кивнул и исчез, словно растворился.

– Нам с тобой, Гаршин, нужно решить вопрос, – сказал Данилов, когда они с Гаршиным остались одни. – Кого все-таки будешь выдвигать старшим оперуполномоченным?

– Я предложил кадрам Налегина.

– Из Шедшемы? А не промахнемся?

На большое, с жесткими складочками лицо Данилова, как-то сразу сменив оживление, пала тень озабоченности. Несколько секунд он жестко потирал ладонью подбородок, приоткрыв энергично очерченный рот и показывая собеседнику два ряда безупречных зубов.

– Ничего он парень? Ты, Гаршин, и кандидат, наук, и все мы тебя, конечно, уважаем, а я смотрю, в людях не очень-то… Взять этого косенького… Эксперта из Белоруссии. Скуратовича. Ну какой из него работник органов?! Не внушает! Особенно посторонним… И генерал об него вечно спотыкается в коридоре. Я бы на твоем месте набрал молодых ребят, энергичных, вроде Спартака Шубина – везучих. Я помню, как сам вертелся в его годы… Ух, разворотлив был!.. Молодость должна в человеке кипеть…

– Налегин, он тоже молод, – сказал Гаршин, подходя к вешалке за пальто. – В Шедшеме был незаменим. И студент был хороший, я его в институте заметил. Хороший студент – он и хороший работник.

Данилов его не слышал.

– Я работал, помню, на юге, дел было много: только поспевай – то карманная кража, то в магазин залезут. Киоски эти, палатки – табачные, продовольственные; мы на них и внимания не обращали, времени не было. Только уж если под руку подвернутся… А то некогда! Начальником отделения был у нас Салтыков, деятельный мужик, потом управлением командовал…

У Данилова и Гаршина всегда было так. В присутствии подчиненных полковник держался со своим заместителем сугубо официально, даже подчеркивая разницу в их служебном положении. А когда оста вались одни, Данилова тянуло к дружеским излияниям. Он рассказывал об очередной рыбалке, о родственниках, показывал Гаршину фотографии…

Гаршин не принимал этой двойственности в и отношениях: сам он не любил навязываться в друзья а если дружил, то не скрывал от других ни при каких обстоятельствах.

– Я думаю, что с Налегиным мы не ошибемся.

Данилов неохотно поднялся. Разница в росте Данилова и Гаршина была столь велика и ощутима что, если один из них вставал, второй предпочитал садиться.

– Да, молодость… Жаль, мотор не тот, – Данилов погладил китель.

– Квартирные кражи – это как эпидемия, – думая о своем, сказал Гаршин. – Если мы их в ближайшие дни не раскроем, надо ждать новых. Действительно, какие-то особенно подлые эти кражи… И хитрые!

Было совсем поздно.

– Вчера я не обратил внимания на одно обстоятельство, – встретил их утром Шатько. Было рано и за его спиной в большом замерзшем окне чуть обозначило пасмурный зимний рассвет, – обычно эти старые часы стоят в моем кабинете. А вчера оказались в прихожей. Видите? Преступник поставил их на телефонный столик: видно, хотел взять, но забыл Оперативники молчали. Вчерашнее ощущение таинственности того места, где было совершено преступление, исчезло, наступила пора утренней трезвой оценки, и теперь перед ними была просто большак тихая и немного пустая квартира, посреди которой стоял не какой-то загадочный собиратель букинистических редкостей, прячущий деньги в стеллажах, а обыкновенный маленький, наивный, в чем-то по-детски смешной человек.