Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6. Как опровергаются версии

– Ряхина доставили! – шепнул Налегину маленький Ферчук. Он стоял в коридоре у дверей машбюро, незаметный на фоне серой стены, и сообщал работникам угрозыска одну и ту же новость.

– Да? – удивился Налегин. – Но ведь Шубин звонил, что потерял…

– А потом нашел! Потерял при посадке в автобус и позвонил Гаршину, а потом случайно встретил у «Гастронома». Думаешь, здесь что-то не так? – Ферчук пытливо заглядывал Налегину в глаза.

– Нет, не считаю…

…Спартак Шубин сидел у себя в кабинете на подоконнике и жадно курил. Рубашка на нем была расстегнута, худощавый, мускулистый, он чем-то напоминал хоккеиста, только что сбросившего спортивные доспехи.

После окончания института Налегин видел своего однокашника лишь дважды, мельком, и встречи эти были мимолетны: «Ну, как дела?», «Ну заходи!».

В институте Налегин и Шубин не дружили. Не было между ними и вражды, они просто жили рядом. Их интересы не пересекались. Налегина вообще мало кто знал вне группы, а Шубин был известен всему институту.

С первых же дней учебы у него обнаружилась масса знакомых среди старшекурсников, особенно среди институтских знаменитостей. Его видели то с известным нападающим институтской сборной, то с выгнанным впоследствии с четвертого курса за драку саксофонистом. Лишь на последнем курсе, лишившись старших приятелей и покровителей, вернулся он к «своим», но группа встретила его холодно.

При распределении Шубину неожиданно повезло: сразу в Москву, в главк. Через полтора года он внезапно вернулся в Остромск капитаном милиции, и вскоре в управлении только и стало слышно: Спартак обнаружил, Спартак задержал, Спартак считает. Говорили, что в главке он в чем-то проштрафился и зарабатывает право снова вернуться в Москву.

Налегин с любопытством смотрел на этого нового, незнакомого ему Шубина.

– Устал?

– Не говори! Как ты потерялся, он на такую рысь перешел – еле догнал.

– Я не потерялся.

– Я видел, ты парню хотел помочь, а Ряхин тебя наколол, и пришлось отстать. Я понял! Между прочим, не надо рассказывать Данилову эту историю. Лучше… Ну, скажем, ты пошел устанавливать человека, с которым Ряхин поздоровался на улице.

– Уж как было, так было… А где Ряхин?

– Его Данилов допрашивает. Ну как, со всеми у нас перезнакомился?

– Нет еще. Вчера вечером приехал.

– Познакомлю.

– Всем в кабинет Гаршина! – в комнату заглянула молоденькая секретарша. – Данилов собирает оперсостав.

Шубин потушил сигарету о подошву ботинка и бросил в угол, точно попав в урну.

– Пойдем, шеф не любит, когда опаздывают.

– Товарищи! – сказал Данилов, поигрывая карандашом. – Мы подошли к новому этапу – работе над одной из наиболее вероятных версий. Сделано много, выявлены очевидцы и подозреваемые. Опрошено много людей. С приметами преступницы, сбывавшей краденые вещи в Москве, ознакомлен актив. Из МУРа нам выслали ее фоторобот, – Данилов взял со стола снимок, показал собравшимся. – Скоро каждый из вас получит несколько экземпляров. Кроме того, не все еще знают – товарищ Шубин, задержавший в довольно сложных условиях Ряхина, накануне с помощью участкового уполномоченного установил свидетеля Доброва, видевшего преступников у подъезда, где живет Шатько.

Шубин сделал серьезное лицо и еще ниже нагнул голову.

– Этому свидетелю Доброву будет предъявлен Ряхин!

Данилов, скрывая одобрительную улыбку, которая все же проскользнула в уголках полных губ, еще раз взглянул на Шубина и тут же на краснощекого, застенчивого лейтенанта из отдела кадров, который всегда присутствовал на важных оперативных совещаниях, выполняя свои важные инспекторские задачи. К нему привыкли, но о нем не забывали, и, одобряя поступок кого-нибудь из работников уголовного розыска, Данилов порой непосредственно обращался к нему, и лейтенант, чувствуя на себе взгляды оперативников, краснел, поправлял воротничок или галстук и поспешно понимающе кивал головой.

– Продолжаю. Ряхин, как мы знаем, в прошлом совершил ряд квартирных краж, за которые отбыл наказание. Характерная черта его способа краж то, что он всегда искал в книгах спрятанные деньги. В квартире Шатько преступник тоже просматривал книги. Если взять раскрытые и не раскрытые нами кражи последних лет, мы этой особенности не увидим. И тут нельзя не обратить внимание на то, что Ряхин вернулся в город недавно, к своей первой жене, и даже еще не прописался. Участие в краже он отрицает, проверить алиби нет возможности, так как в день кражи его жены не было дома. Наверное, всех интересует вопрос: «А как же кражи и убийство в Усть-Покровске?» Пока можно сказать одно – ничто не мешало Ряхину выехать туда для совершения преступления. Остальное предстоит проверить. Все!

– Надо проверить, не работал ли Ряхин на Голубиной горе. Может, он бывал в доме, где живет Шатько, – поднялся рядом с Налегиным Ферчук. Он говорил очень тихо, почти шепотом. Ферчук считал своим долгом на любом совещании сказать хоть несколько слов. – И еще: нет ли у Ряхина родственников или знакомых в доме Ветланиной?

– Проверим. Пожалуйста, Спартак!

– Тут есть еще одна деталь: после того как товарищ Налегин был вынужден, – Шубин нахмурился, – был вынужден ввиду серьезных причин прервать наблюдение, Ряхин свернул в переулок и прошел к книжному магазину. И тут он замедлил шаг, явно рассматривая обложки книг. Думается, подобные психологические нюансы заслуживают внимания. Но, в сущности, я не об этом. Допрашивать Ряхина будет следователь прокуратуры, но, по-моему, было бы лучше, если бы вместе с ним участвовал в допросе кто-то из работников розыска или сам начальник. Все-таки опыта работы с уголовниками у нас больше…

– Учтем. Что скажет наш новый работник?

Налегин уже хорошо знал, что скажет. Эта мысль пришла к нему внезапно, когда он слушал Шубина, и настолько убедительно ниспровергала заманчивую версию, что казалась невероятной. Он встал и опустил руки, замком переплетя пальцы.

– Шубин говорил о том, что Ряхин проявлял интерес к книгам на витрине, это действительно очень интересная деталь. Для Ряхина книги, наверное, особый объект. Но это тем более доказывает, что он выбран нами совершенно случайно.

По кабинету прошел шумок.

– Не понимаю, – строго сказал Данилов и бросил быстрый взгляд на лейтенанта из отдела кадров.

Гаршин же, сидевший до того с опущенным к столу лицом и над чем-то напряженно размышлявший, поднял голову и заметно оживился.

– Мы знаем: Шатько прятал деньги в книги, так что преступник искал деньги на полке стеллажа не зря. То есть он знал, где должны быть деньги. Книги в другой комнате он не тронул – очевидно, у него были сведения, что там он ничего не найдет. Там действительно ничего не было. Преступник не тронул ни одной книжки у Ветланиной, а Ряхин всегда искал ценности в книгах. Я прочитал все показания потерпевших по его последним делам – ни один из них никогда не прятал деньги в книги, но Ряхин все равно их искал там. Так, судя по приговорам, он поступал со времени своей первой крупной кражи, когда в третьем томе энциклопедии Брокгауза и Эфрона случайно обнаружил залоговый билет…

Наступило молчание. Новый оперативный уполномоченный ставил под сомнение главную версию.

И тогда на колеблющиеся весы легло замечание Гаршина.

– И еще одно обстоятельство, подкрепляющее сомнения Налегина, – сказал майор, – мы ищем преступника небольшого роста, а Ряхин высокий… – И, словно предвидя возражения, майор увеличил груз: – Характерной особенностью кражи у Шатько еще одна деталь – бумажная трубочка, обнаруженная в коридоре. Об этой уловке многие из нас знают только по ориентировкам других органов милиции. Свернутую трубочку преступник вставляет снаружи в замочную скважину, нанимает на звонок и удаляется. Если в квартире находятся хозяева, они открывают дверь, обнаруживают бумажку и выбрасывают ее, полагая, что это проделки школьников. Если хозяев нет, трубочка остается в замочной скважине… Как видите, способ проверки хотя и не нов, но довольно редкий. Так вот, Ряхин к трубочке раньше никогда не прибегал. Мое предложение: тщательно изучить «почерк» преступников, скрывающихся от следствия и суда. Скорее всего здесь мы найдем разгадку…

– Согласен, – сказал Данилов. Он успел уже взвесить силу доводов, высказанных Налегиным и Гаршиным. В конце концов это были его работники, частица созданного и возглавляемого им аппарата, и, соглашаясь с ними, он соглашался с самим собой.

– Товарища Налегина прошу остаться, остальные могут быть свободны, – сказал Данилов, закрывая совещание.

Шубин бросил Налегину сочувственный взгляд и исчез в дверях последним, блеснув стеклами очков, – как всегда, легкий, спортивный, энергичный. Хотя совещание закончилось не так, как хотелось бы ему, и неожиданные доводы оппонентов как-то затемнили роль Шубина в задержании Ряхина, капитан и не подал виду, что огорчен. Прежде всего он был человеком действия, готовым признавать все сложности и противоречия работы и следовать новым путем.

Данилов с удовольствием проводил Шубина глазами.

– Садитесь ближе, – полковник показал Налегину на стул и, взяв тяжелую папку, постучал ребром по настольному стеклу. Посмотрел на своего сотрудника и снова постучал. – За сегодняшний случай во время наблюдения за Ряхиным я вас накажу, – сказал он наконец.

Налегин кивнул головой.

– А если бы преступник сбежал?! Если бы Шубин упустил его?! Или вы уверены, что Ряхин не замешан в кражах?

– Нет. Не уверен.

– Дело по этим кражам на контроле в Москве. Вас послали на задержание, и надо было выполнять приказ. Без вас бы обошлось с этим шофером, народу было много.

Не так и не о том говорил полковник, но Налегин и не пытался возражать, потому что сам осознавал свою вину. Если бы Ряхин действительно оказался вором и убийцей и если бы он ускользнул от угрозыска, то наделал бы немало дел. Может быть, поступок Налегина, по-человечески понятный и естественный, даже благородный со стороны, стал бы причиной гибели других людей… Было важно именно это.

Конечно, его, Налегина, следовало наказать, но все-таки… все-таки те люди, чью жизнь, возможно, он спасал, охотясь за Ряхиным, были фигурами умозрительными, далекими, а мальчишка, прикрывший светловолосую голову руками, был реальным, живым, близким.

– …У нас бывает: иной работник простейшего поручения выполнить не может, как начнет рассуждать… Куда там! Тут же во всем найдет изъяны!

Данилов говорил громко и несправедливо – наконец-то можно было сорвать на ком-то зло и раздражение этих последних недель неудач и растерянности.

Налегин понимал это, и ему было стыдно за своего начальника.

Глава 7. Стреляная птица

Человек стоял в подъезде и прислушивался. В руке его была туго набитая потертая хозяйственная сумка.

Убедившись, что на лестнице тихо, человек быстро поднялся на пятый этаж и дважды коротко нажал кнопку звонка у одной из квартир, затем дал еще один длинный звонок.

Снизу кто-то хлопнул дверью. Человек с сумкой бесшумно метнулся к противоположной двери и замер, подняв руку к звонку. Освещенная кабина лифта проплыла рядом, и человек, оглядевшись, теперь уже не спеша вернулся к прежней квартире.

Наконец громко щелкнул внутренний замок.

– Ну и серьга у тебя – на весь дом слышно! – зло сказал гость, тихо прикрыв за собой дверь.

– Зато файный!

Женщина была несколько полноватой и грузной, но, каждый раз встречаясь с ним, колючим, хитрым, выглядевшим гораздо старше своих сорока семи лет, она снова чувствовала себя девочкой – той бойкой, худенькой, с тоненькими косичками девочкой, которая умела находить общий язык с пестрой, необузданной блатной компанией, собиравшейся у ее старших братьев.

– Все в порядке? – спросила она.

– Вроде все. У дома только какой-то парень уж очень глазел.

– Говорила – помылся бы в ванной! Нет, ему, видите ли, парная требуется.

– Ничего! Меня не просто взять! – Лицо у него было темное, сухое, загорелое под нездешним, щедрым солнцем, широко посаженные серые глаза смотрели зорко.

– Ладно. Что ты все таскаешь в сумке?

– Так, вместо документа.

– Ишь ты… Ну, проходи в комнату.

Но он остановился в дверях кухни и с интересом наблюдал за ней. Она открыла холодильник и достала бутылку «Российской», с непривычной глазу новой этикеткой и золотистым станиолевым горлышком. В ослепительно белой глубине холодильника на решетчатых полочках стояли мелкие тарелки с ветчиной и другой закуской, какие-то баночки, бутылочки с разноцветными ярлычками…

– Обзаводишься? – сказал гость с одобрением и гут же добавил, уже с усмешкой: – Видно, сто лет собираешься прожить.

– Женщины живут долго! – стуча тонкими, на металлических стерженьках каблуками, она понесла водку и закуску в комнату. – Медицина утверждает: на десять лет дольше, чем мужчины. Садись.

– И ты тоже. Постой, – сказал он, взявшись за бутылку. – Достань вон те маленькие рюмки с полки. Хрусталь? – он ущипнул ногтями край рюмки, прислушался к звону. – Хороши. Ну, как живешь?

– Обычно… Как мать родила, с тех пор и мучаюсь.

– По тебе не видать.

Они чокнулись. Гость спокойно вылил содержимое рюмки себе в рот, не поморщившись, так, как переливают жидкость из меньшего сосуда в больший, и взял корочку черного хлеба.

Выпили еще, и глаза у хозяйки стали молодыми и блестящими. От третьей рюмки гость отказался.

– Больше двух не пью.

– Да, ты все такой же…

Тогда она выпила одна. Гость отодвинул в сторону бутылку, как предмет, уже ставший ненужным, и приготовился слушать.

– Живут на улице Володарского, дом десять. Улица шумная, самый центр. На втором этаже. Дом большой, но тихий. Народу в нем мало. Я там три раза была, и никого на лестницах нет. Два замка стандартных.

Семья – три человека: муж работает на заводе конструктором, приходит домой поздно, она – учительница. Оба пожилые. С ними живет ее мать, пенсионерка. Каждое утро уходит по магазинам. Напротив один сосед, олигофрен… Как тебе проще объяснить? Ну, идиот… Инвалид с детства. Одеваются хорошо. Куш здесь верный.

– А деньги?

– Во второй комнате в шкафу старая дамская сумочка. В ней золотой заем. Пачка приличная. Старуха при мне из сумочки удостоверение пенсионное доставала. И еще что-то там брякало, как кольца.

– Может, просто ключи?

– У меня на золото слух тонкий: трамвай не услышу, а рыжее и за тремя стенами учую.

– Что верно, то верно. Завтра покажешь дом.

– Я не ручаюсь, что пенсионерка проторчит все утро в магазинах…

– Тебе беспокоиться нечего. Пенсионерку я беру на себя. Знаешь, как это называется у юристов?

– Нет, – она пододвинула бутылку, налила себе водки и, не закусывая, выпила.

– Эксцесс исполнителя. Запомни. Это когда один из соучастников делает что-то, не посоветовавшись с остальными. Он за это один и отвечает. Запомнила? Эксцесс исполнителя.

– А я думала, как-нибудь пострашнее, – женщина была уже пьяна.

– Соседи твои из сто четырнадцатой квартиры все еще не приезжали? делая вид, что не слышал ее последних слов, спросил гость.

– Алексеевские? Нет. Они на полгода уехали. А что?

– На всякий случай. Тип этот у дома уж очень на меня глазел.

Она снова потянулась к рюмке, но, встретившись с его суровым взглядом, остановилась, медленно отвела руку.

– Не думай ни о чем. Не дурмань голову. У меня свидетелей не бывает. Поняла? Нет свидетелей! Ни одного! И не будет!

…– Ты мне, Калистратов, в четвертый раз рассказываешь, что был в бане, – сказал Шубин, – два раза по телефону рассказал и два раза вот, лично. Ну, был ты в бане, попарился, увидел мужчину с наколками, поехал за ним. Ну и что? Ты меня срочно вызвал, а время-то ограничено, пойми!

– Ты меня просил, если что подозрительное замечу, чтоб сразу тебе звонил, даже дежурному не докладывал, – обиделся Калистратов. – Если ты мне не веришь, я могу и другого оперработника найти. Я даже к Гаршину могу сходить…

– Ну, чем же все-таки этот человек показался тебе подозрительным? – спросил Шубин уже мягче: ссориться с шофером начальника управления было неблагоразумно.

Они разговаривали у угла большого семиэтажного дома рядом с остановкой троллейбуса. Уже зажглись уличные фонари. Оттепель окружила огни влажным желтым ореолом.

– Посуди, зачем ему было ехать в баню на проспект, если он здесь живет? Ведь, наверное, пошел бы в баню, которая ближе к дому?! Подумаешь, какой римлянин выискался!

– Ты мне свою начитанность не показывай, Калистратов. Может, та баня лучше?

– Не лучше, а хуже! Это уж точно!

– Ладно, это ты потом установил, откуда он приехал… А сразу чем он тебе «показался»?

– Он в бане мылся – загар такой, просто как в тропиках побывал… Там у него один спрашивает: где, брат, загорал – на юге, что ли? А он говорит: на сенокосе…

– Ну-и что?

– Так где ж на сенокосе ноги загорят? Косцы в портках ходят… Ну, ежели какой в трусах дурень – так не в плавках же! А у этого плавки были… И наколка у него – таких у деревенских не бывает.

– Это уж зависит от того, кто его колол. Иной для форса кожи не пожалеет…

– Ладно. Еще одно: если он считает, что баня на проспекте лучше, значит, ездил уже… Почему же маршрута не знает? Тут прямо девятнадцатый троллейбус ходит, а он поехал сначала седьмым, а потом перешел на девятнадцатый, уже на площади. Крюку какого дал! А может, он нарочно путал, а?

– А ты никогда не ошибался троллейбусом? – миролюбиво сказал Шубин. – Знаешь, сколько за день таких «подозрительных мелочей» можно высмотреть в Остромске? На сто уголовных розысков хватит!

– Почему же он не вошел в подъезд, как все люди, с улицы? А обогнул дом и вошел со двора. Да еще постоял в подъезде ни с того ни с сего! И пешком потопал!

– Откуда ты знаешь, что он в подъезде делал?

– А я с улицы в этот же подъезд вошел. Открыл дверь и тоже стою слушаю. Он стал пешком подниматься, а я на лифт – гляжу, он стоит на пятом этаже, звонит в сто четырнадцатую квартиру.

– Ну ладно, – махнул рукой Шубин, – я ведь не отказываюсь: проверю его. Ладно.

Шубин с самого начала понял, что человек, которого увидел Калистратов, действительно интересен, хотя вряд ли может иметь отношение к кражам, совершенным в Остромске. Установление личности неизвестного «гастролера» было делом трудоемким и при сложившейся оперативной обстановке в городе прошло бы не замеченным начальством – этого никак не мог уразуметь честный и простодушный Калистратов. И чтобы поставить точку, капитан спросил уже другим, чуточку извиняющимся голосом:

– Весна-то как наступает? Чувствуешь, старик?

Калистратов не ответил: сегодня вечером он хотел подготовиться к контрольной по тригонометрии, очень важной контрольной, особенно для выпускников вечерней школы. Пришлось оставить: как же, «не проходите мимо»… Не прошел! А вместо благодарности – недоверие, усмешка…

«Ладно, проверю, быстренько… Не ко времени, правда. Но что делать? Главное, раскрыть бы эти кражи, – думал Шубин, переминаясь с ноги на ногу: он понадеялся на мимолетность проверки да на наступающую весну, надел демисезонное пальто и теперь мерз, – тогда не буду торчать вот так на улице. Заместитель начальника отдела уголовного розыска капитан Шубин! Звучит! Главное – идти прямо к цели, не отвлекаться на пустяки. В следующий раз, если Калистратов еще о чем-нибудь сообщит, нужно отдать другому. Себе оставлять такое, чтобы наверняка, «в цвет». Да… А если этот тип, чего доброго, до утра из дома не выйдет?! Ну и влип! Если Калистратов вообразит себя сыщиком, проходу больше не даст. Надо бы его отшить – красиво, чтоб придирок не было…»

Троллейбусы приходили уже полупустыми. Людей на улице становилось меньше, но окна в домах светились в полную силу.

– Вот он! – сказал вдруг Калистратов.

Сухощавый немолодой мужчина с хозяйственной сумкой в руке подходил к остановке.

Шубин сделал несколько шагов навстречу, даже не пытаясь скрыть чувство радости.

– Извините. Из уголовного розыска. Разрешите ваши документы.

Мужчина, ни слова не говоря, подчинившись просто, без возмущения, поставил сумку на тротуар, расстегнул пуговицу за пуговицей пальто и полез во внутренний карман пиджака.

– Пожалуйста! Вот-та, справка из колхоза.

Шубин скользнул глазами по потрепанной, износившейся бумаге, разорванной в местах перегиба.

– А в сумке что?

– Эх! Чего же у нас в сумке! – сказал мужчина и, нагнувшись, с каким-то ожесточением стал выкладывать прямо на тротуар один за другим небольшие белые батоны, именуемые покупателями просто «по тринадцать».

– Я вижу, вижу: хлеб, – остановил его Шубин.

– Нет уж, все смотрите, до конца, – он выложил еще с десяток белых батонов, начатую буханку черного хлеба, надкусанный кусок соленого огурца, завернутый в мокрый кусок газеты, и, наконец, показал на дне сумки пустую четвертинку.

– Прячь, хватит, – сказал Шубин, не оглядываясь на Калистратова.

– Приехал я к Алексеевским, они деревенские, оттуда, от нас, в сто четырнадцатой квартире живут, – продолжал колхозник, не дожидаясь расспросов, – их никого дома нет! Съездил в баню, помылся, вернулся, опять никого нету. Подождал-подождал в коридоре. Ну, надо назад собираться.

– Сейчас я сбегаю в сто четырнадцатую, – сорвался с места Калистратов. – Пусть он побудет здесь.

– Спрячьте хлеб, – сказал Шубин. Ему не нравилось, что прохожие останавливались, с интересом поглядывая на необычную сценку.

Мужчина не спеша, аккуратно стал укладывать батоны.

– Действительно, нет их никого дома, – уныло сказал Калистратов, вернувшись. – Я с соседкой разговаривал… Уехали.

– Ну что, поведете меня куда-нибудь? Пожалуйста, я с вами пойду! Я-то на рынке остановился, в Доме колхозника, в коридоре вторую ночь буду ночевать: местов нет…

Калистратов как зачарованный смотрел на белые батоны в сумке.

– Ладно, – сказал Шубин, – поезжайте. Вот ваш троллейбус подходит.

– Ну, так покудова! Извините, если что не так.

– До свиданья.

Они прошли несколько шагов, глядя вслед отъехавшему троллейбусу.

– Колхозник, а хлеб на грязный тротуар клал, – сказал вдруг Калистратов. – И куда ему столько батонов? Вроде уж не то время. У нас в деревнях сейчас пекарни понастроили – будь здоров дают продукцию…

– Ладно. Пока, – сказал Шубин.

– А насчет загара что он сказал?

– Слушай, – сказал Шубин, – ты парень наблюдательный – это хорошо. Учишься нашему делу – тоже хорошо. Но ни один повар не любит, когда заглядывают в кастрюли… Понимаешь? Я проверил его и отпустил. Тебе спасибо. В общем заходи!

– Зайду, – сказал Калистратов, но по тону его голоса понятно было, что не зайдет.

Из управления Шубин позвонил в Дом колхозника.

– Чего? – спросила какая-то старуха. – Нету тут никого… На ремонт закрылись… Летом приходите!

– Пройдоха какой-то! – сказал Шубин, бросив трубку. – Черт с ним.

В отделе Шубин об этом случае докладывать не стал. Он никогда не докладывал о своих промахах.

– Богато жить стали! – сказал на следующее утро дежурный по горотделу, принимая забытую кем-то сумку, наполненную белыми батонами. – Раньше бы никто никогда хлеб не забыл.

– Стучат, как поленья, – сказал помощник, – наверное, дней десять назад покупали.

– А где нашли сумку?

– В троллейбусе. Около вокзала.

– Ну ладно. Пиши акт на списание.