Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9. Гости из Шедшемы

Капитан Лобанов и Василий Платонов приехали в Остромск рано утром. Лобанов – на комиссию в поликлинику, оформлять пенсию, а Платонов – на совещание проводников служебного собаководства.

С поезда они прошли не к городскому автобусу, а к синей милицейской машине, стоявшей под часами, у выхода из вокзала: с десятичасовым поездом, как правило, приезжал кто-нибудь из начальников райотделов, посыльных, поверяющих, и дежурный подсылал к его прибытию вместительную синюю линейку.

Молодой белобрысый шофер – это был Калистратов, – сидя на высоком сиденье, орудовал пилочкой для ногтей. Он мимоходом взглянул на Лобанова и Ваську.

– Слушай, друг, мы из Шедшемы, из райотдела, – сказал капитан Лобанов шоферу, – подвезешь до управления?

Калистратов, не глядя, кивнул на кузов.

Лобанов и Платонов поставили свои чемоданы в кузове, рядом с лежавшим посередине запасным колесом, и снова подошли к кабине.

– Гаршин как? Работает? – спросил Лобанов, предлагая шоферу папиросу. – Он оттуда, от нас. И Налегин, старший оперуполномоченный.

– Ничего, оба работают. А курить не курю, – сказал Калистратов, – в одной папиросе яда больше, чем на целую лошадь! Я как раз позавчера лекцию об этом слушал.

– Зачем же ты слушал, если не куришь? – удивился Платонов.

Шофер еле удостоил его взглядом.

– А затем слушал, что хотел начать курить. И подумал: все-таки надо перед тем, как курить начинать, сходить на лекцию – узнать, к чему это привести может. Переживания у меня были, вот и хотел закурить.

Причину своих переживаний Калистратов не объяснил, но и Лобанов и Платонов поняли, что шофер перед ними не совсем обычный и, следовательно, лежит эта причина скорее в сфере служебной, нежели личной.

Вскоре к машине подошли пожилой капитан с чемоданчиком и еще двое из связи.

– Садитесь, – кивнул Калистратов капитану, – а ты, Штураков, – он обратился к тому из работников связи, что был помоложе, – если пользуешься библиотекой, существующей на общественных началах, то будь добр книги в срок сдавать, потому что в такой библиотеке все на сознательности должно быть. А нет – запишись в массовую библиотеку, – пилочка Калистратова все еще быстро скользила вокруг пальцев, образуя многочисленные касательные к окружности, – пусть тебя там потом открытками вызывают.

– Чего он? – поинтересовался Васька в кузове у обиженного шофером Штуракова.

– В уголовный розыск его на машину не взяли. Вот он и злится, а как выбрали библиотекарем на общественных началах, так от него совсем никакой жизни не стало. То принеси в срок, то отсрочь в срок, то подклей… А где я ему подклею, если мы с ним вместе в общежитии живем и у нас там никакого клея нет, а то он не знает? Я и в самом деле лучше в другую запишусь… Теперь вот взялся в институт готовиться, так, веришь ли, ночами сидит, все конспектирует.

– Поехали! – крикнул Калистратов из кабины и нажал стартер.

– Надо было Налегину телеграмму дать, чтобы встретил, – немного громче, чем следовало, сказал Платонов.

Лобанов, подумав, кивнул. Он сидел на деревянной лавке бочком, глядя в окно, и Ваське вдруг бросилась в глаза густая сетка морщин на твердом, словно вырезанном из дерева, лице старого начальника. Морщины, сужаясь, сходились к углу глаза, как меридианы к полюсу на географической карте. В привычной обстановке, у себя в Шедшеме, Платонов вряд ли бы обратил на это внимание. «Совсем постарел», – сочувственно подумал Васька.

Машина шла быстро и плавно. Чувствовалось, что шофер знает свое дело, а кроме того, ему, возможно, не терпится скорее вернуться к своей пилочке, о которой он очень просто мог тоже услышать на какой-нибудь популярной лекции.

Прямо за вокзалом начинался заводской район – корпуса цехов перемежались с высоченными трубами, огромными металлическими резервуарами, подъемными кранами. Виднелись мачты высоковольтных электрических линий. Мимо окон машины бежали закопченные кирпичные заботы, лязгающие железные ворота с круглыми башенными часами у заводских проходных. Машина то и дело чуть подпрыгивала, пересекая железнодорожную колею на переездах.

– Сильно понастроили! – с уважением вздыхал Лобанов. – Не узнать.

Вскоре замелькали новые корпуса областных Черемушек, магазины, овощные и промтоварные палатки. Наконец машина остановилась.

На здании управления, по обе стороны высоких массивных дверей, висели две одинаковые черные вывески с крупными золотыми буквами. Двери не оставались закрытыми ни на минуту: то и дело в подъезде появлялись новые люди в форме и в гражданской одежде, козыряли вахтеру или показывали пропуска.

И, с уважением поглядев на эти черные доски, на спешивших вокруг сотрудников, Лобанов и Платонов как-то сразу подтянулись, по привычке поправили на себе одежду и, в чем-то разом неуловимо переменившиеся, сосредоточенные и даже чуть-чуть торжественные, прошли в здание.

– Налегина? – переспросил тихий, незаметный человек, сидевший за крайним столом. – Сейчас придет.

– Ну, как он здесь? – спросил Лобанов. – В Шедшему назад не просится?

– Может, и попросится… Данилов как-то сказал…

В это время дверь неожиданно открылась, и в коридоре показался Налегин. Разговорчивый оперативник не замедлил снова углубиться в бумаги.

– Какими судьбами? – Налегин с удовольствием оглядывал обоих шедшемских работников, принарядившихся, серьезных, с одинаковыми узкими галстуками из индийской парчи. – Как вы живете? Надолго сюда?

– У меня сборы недельные, с завтрашнего дня, – ответил Васька, отыскивая на лице Налегина печать недавних переживаний, – а Александр Иванович в понедельник назад.

– Сегодня свободны вечером?

– Я в Остромске давно не был, – сказал Лобанов, – можно сходить куда-нибудь. Вам виднее. Но только не в ресторан, а то мне завтра с утра к терапевту.

– У нас сегодня как раз хороший концерт в Доме культуры. Сейчас я закажу билеты через одного товарища, а то вечером не достанешь. Ну, как жизнь? – он подмигнул проводнику.

– Все хорошо.

– Как Ксанф?

– Он здесь. В питомнике. Был у него весной острый катар, но все благополучно. Приедешь его повидать?

– А как же! Но сначала позвоним насчет билетов. – Налегин набрал номер и, чтобы не мешать Ферчуку, прикрыл ладонью трубку. – Мамонова, пожалуйста.

Услышав знакомую фамилию, Ферчук на секунду обернулся: Мамонов был знаменитым в области фельетонистом. Особенно часто и с удовольствием писал Мамонов на темы, связанные с работой милиции. О том, что Мамонов был еще и институтским товарищем Налегина, Ферчук не знал.

– Привет! У меня к тебе большая просьба. Попробуй достать еще два билета в Дом культуры для моих друзей из Шедшемы. – Внезапно он замолчал, заметив обернувшегося к нему Ферчука. – Пойдешь, Илья Евграфович?

– Спасибо, не пойду, – Ферчук как-то поспешно собрал бумаги и тихо выскользнул из кабинета.

– Два, Женя!

– Итого, три, – отозвался на другом конце провода Мамонов, – Спартак тоже звонил.

– Значит, договорились!

– Слава, – спросил Васька, от внимательных глаз которого никогда и ничто не ускользало, – что это за человек, – он кивнул на стол Ферчука, – ты его зовешь Ильей Евграфовичем, на руке у него написано «Вова»? И вообще?

– Толком, пожалуй, я и сам не объясню. Думаю, что сначала было написано на руке какое-то женское имя, а потом, когда женился, он его переправил на первое попавшееся мужское, чтобы не травмировать жену…

– Наверное, «Зоя»? – быстро сообразил Васька. – А вообще?

– Я его сам не пойму… Способности у него есть; ты не смотри, что он такой тихий и незаметный, от него ничего не ускользает, он за три стены слышит. Память какая! А вот раскрывать преступления совсем не может.

– Ну, вот ты его и охарактеризовал, – спокойно вошел в разговор молчавший до этого Лобанов, – он главного в своей работе не умеет…

Платонов и Лобанов опаздывали. Налегин, Мамонов и Шубин ждали их на аллее у входа в Дом культуры.

Мамонов, плотный коренастый крепыш, которого за сходство со знаменитым боксером называли в институте Джо Луисом, чувствовал себя неважно – у него ныл зуб.

– Где же они? Скоро двадцать пять минут!

Шубин хладнокровно посматривал на часы.

– Вон они бегут.

– Сели не в тот автобус, – улыбаясь, объяснил Васька. Он поправил сбившийся набок галстук. Помятый воротничок сорочки выбивался сзади из-под воротника пальто. Платонов чувствовал себя в Остромске неуверенно – Налегин уловил это еще утром.

– Знакомьтесь.

– Платонов Василий.

– Лобанов.

– Мамонов. Здесь три билета вместе. Можете сесть рядом в партере, а мы со Спартаком пойдем на балкон.

– Нет, нет, – запротестовали Платонов и Лобанов, но Мамонов только похлопал Платонова по плечу и тут же скривился: больной зуб, видимо, давал о себе знать.

Когда они входили в зал, звенел третий звонок и билетеры уже закрывали двери. В темноте кое-как протиснулись на свои места в третьем ряду. Сцена была видна отсюда хорошо.

Конферансье начал программу с фокуса: он несколько раз торжественно разорвал афишу со своим именем, переложил обрывки из одной руки в другую, смял в комок, дунул и тут же вытащил ее из комка, мятую, но совершенно целую.

– Это очень просто делается, – сказал конферансье, – сейчас я вам все объясню, Только смотрите внимательно. Тогда вы запомните и сможете показывать фокус своим родным, знакомым, соседям. Вы все, дорогие товарищи, понимаете, что у меня в руке две одинаковые афиши, одну из которых я вот так рву на части… Видите? – он показал. – А вторую, целую, которая была у меня в руке с самого начала, я показываю вам вместо разорванной. Понимаете? Это очень просто сделать! Возникает, правда, другой вопрос: куда деть разорванную афишу? Очень просто: ее нужно склеить! Как? Показываю: дунуть, и вот! – Из кулака конферансье показалась еще одна целая афиша. Больше в руках у него ничего не было. Зал весело зааплодировал.

Васька смеялся и хлопал так громко, что конферансье взглянул в его сторону и тоже засмеялся, и те, кто сидел рядом, тоже обернулись и засмеялись.

Потом выступали певица, лауреат большого конкурса, солист одного академического театра, хореографическая группа – дипломант другого конкурса, артист столичного театра…

– У нас на старте, – сказал конферансье, – эстрадный оркестр под управлением заслуженного артиста Белорусской ССР…

Голос его потонул в аплодисментах.

– …Но! Как поется в популярной песне: «У нас еще в запасе четырнадцать минут!» Антракт!

В перерыве они отыскали Шубина и Мамонова. Мамонов щелкнул зажигалкой. Все закурили.

– Ну как?

– Здорово! – громко говорил Васька, еще разгоряченный смехом, обращаясь то к Мамонову, то к Шубину. – Конферансье – в порядке. Законный конферансье. Точно?

Налегин слушал его с удивлением. Васька никогда не прибегал раньше ко всем этим «законно», «в порядке»– штампованным и избитым словечкам. Теперь он буквально сыпал ими. Видимо, здесь, в Остромске, находясь в компании малознакомых ему образованных людей, Васька стеснялся быть самим собою и хотел быть другим – находчивым, бывалым и непринужденным.

– Бутербродов с рыбой никто не хочет? – спросил Васька, увидев девушку, продававшую бутерброды. – Правда, самая лучшая в мире рыба – колбаса.

Мамонов поморщился и незаметно оглянулся.

– Возьми мне один, – разрешил Шубин.

– Слушай, Налегин, – спросил он, когда Платонов отошел. Лобанов в это время стоял в стороне, у афиши. – У вас в Шедшемском райотделе лошади были?

– Были, – ответил Налегин, еще не представляя, куда Шубин клонит.

– А конюх был?

– Был.

– Он к тебе в гости не собирается?

Яснее выразить свою мысль было трудно.

– А я сейчас спрошу. Александр Иванович!

Лобанов повернул к ним спокойное темное лицо и, видя, что все трое смотрят в его сторону, кивнул.

Откуда-то сбоку появился Платонов с бутербродами. Неожиданно они оказались с осетриной, о которой в Остромске забыли даже думать. На сдачу Васька купил конфет и тут же разделил их между присутствующими.

– Спасибо, – отказался Шубин. Мамонов только молча приложил ладонь к щеке и сделал страдальческое лицо. Васька положил конфеты ему в карман.

– Жену угостите! – А Шубину пригрозил: – Обидишь!

– Как поживает там наш главный конюшенный Илья Алексеевич? – спросил Налегин у Лобанова. – В Остромск не собирается в гости?

– Плохо ему, – сказал Лобанов и обвел всех серьезными, не привыкшими лукавить черными глазами. – Ты его старшего сына знал? Он с моим в Институте международных отношений учился. Только Витьку в аспирантуре оставили, а его направили дипломатом в Мали… Ну вот. А недавно самолетом в Москву привезли из Бамако. Тропическая лихорадка… Плохо Илье Алексеевичу, – повторил он, – боится, чтобы в хроническую не перешла. А парень – золото!

Шубин не подымал головы.

– Я слышал, Слава, – Лобанов подбирал нужные слова, – Данилов недоволен тобой…

Они сидели в маленькой комнате Налегина на четвертом этаже, готовясь ко сну. Платонов уже лежал на диване-кровати, у стены и негромко похрапывал.

– Тут все не просто, Александр Иванович. Сейчас такая пора в милиции, когда все изменяется: и стиль, и методы, и люди. Она наступила, собственно, давно. Но окончится не скоро…

– Я тебе так скажу. Борьба с преступностью – дело серьезное и постоянное. Не на год, не на два. Хронические болезни общества лечим, и штурма здесь быть не должно. А как в медицине, постоянная профилактика, наблюдение, экстренная помощь на дому, лечение, словом. Когда необходимо – хирургическое вмешательство. Данилова я, слава богу, знаю – он одним ударом все сделать хочет: «Сегодня с преступностью покончим, а завтра будем отдыхать!» Я ведь тоже так считал, только мне тогда лет двадцать пять было…

Внезапно в дверь постучали. Налегин встал и пошел открывать. Вернулся он через минуту.

– Вызывают? – спросил Лобанов.

– Спите. Я поехал. Наверное, хорошая новость. Гаршин из-за пустяка никогда не подымет ночью. А ключ завтра отдадите дежурному. Ну, счастливо.

Глава 10. «Стиль – это человек»

В большом кабинете вокзальной милиции за тесно сдвинутыми столами сидели несколько оперативников. Их рабочий день уже закончился, но они сидели в плащах за своими столами и говорили о разных пустяках.

– Это что! – поздоровавшись кивком с Налегиным, начал очередной рассказ высокий майор с маленьким пухлым ртом и по меньшей мере тремя свисающими на галстук подбородками. – Мы работали тогда по грабежу на станции Юхо. Потерпевшая мне говорит: «Я преступника узнаю в лицо из тысячи – он мне во сне снится!» И что же? Приезжаем мы в станционный клуб… Ты знаешь, где там клуб? – кивнул он одному из своих слушателей.

Тот молча наклонил голову.

– Прошли пару раз по фойе – она меня хватает за руку: «Вот он!» Смотрю, идет баскетболист, рост – сто девяносто, а может, больше. «Вы уверены?» – спрашиваю…

Повествование доставляло самому рассказчику, несомненно, большее наслаждение, чем слушателям: чувствовалось, что он повторяет его не в первый раз, аранжируя по ходу живописными деталями.

– А когда раскрыли, оказалось, – майор сжал свой маленький рот и устремил глаза на Налегина, угадав в нем внимательного и благодарного слушателя, – грабеж совершил преступник ниже среднего роста, мне до пояса… А сожительница, медсестра в прошлом, ворованные вещи продавала. Потерпевшая его в жизни не опознала бы.

Молоденький оперативник, чертивший до этого что-то на листе бумаги, подошел сзади к рассказчику и стал незаметно подсовывать ему бумажную ленточку под воротник плаща. Тот, не оборачиваясь, добродушно отстранил его рукой.

В кабинет вошли Гаршин и начальник вокзальной милиции.

– Я вижу, что домой никто не собирается, – сказал начальник, – хорошо. Я вам сейчас всем найду работу.

– Уходим, уходим! – сказал толстый майор, подмигивая Налегину.

Все стали сразу же подниматься из-за столов И по тому, как они один за другим подымались и уходили, Налегин понял, что все они до чертиков усталые и еле плетутся. Только молоденький опер уполномоченный спросил у начальника:

– Что-нибудь интересное намечается, товарищ старший лейтенант?

– Иди, Юра, иди отдыхай, – сказал начальник.

Дверь за ними он не закрыл, и было еще слышно как они и в коридоре дурачатся и подталкивают друг друга.

– Как все-таки быть с этим чемоданом?

– Наш дежурный рассуждает как Швейк: «На вокзалах всегда крали и будут красть!»

– Так рассуждать – дело нехитрое.

– Вот этот милиционер, – сказал начальник вокзальной милиции Гаршину. – Рассказывайте, товарищ Ниязов.

Смуглый, костистый, с плоским невыразительным лицом старшина принадлежал к людям, возраст которых определить чрезвычайно трудно. Еще труднее их запомнить. Гаршин, однако, сразу раскусил в Ниязове опытного, наблюдательного постового. Уже по тому, как старшина, прежде чем начать говорить, взглянул на стенные часы, Гаршин понял, что для того ветерана стало привычным отмечать точное время любого события, даже разговора с начальством.

– Это было в начале двадцатого часа… Точнее, в девятнадцать десять. Иду по улице Софьи Ковалевской, смотрю – он идет! Сворачивает прямо в калитку. Я подумал, какой идет знакомый человек! Кто – не помню. Часов до двадцати двух вспоминал… Вдруг вспомнил – он! Который на фотокарточке…

– Она, товарищ Ниязов! – серьезно поправил сто начальник. – Женского рода!

– Я сказал – он? – Ниязов смутился. – Она! Женщина, которого нам на фотокарточке показывали. Тот, который в комиссионный магазин в Москве часы приносил. Очень похожа. Навстречу ему шла другая женщина. Они поздоровались: «Здравствуй, Анка!»

– Какая из них назвала имя?

– Наша сказал тому: «Здравствуй, Анка!»

– Что ж, – сказал Гаршин, – мы сейчас с товарищем Ниязовым съездим, посмотрим это место, а утром пораньше начнем проверку.

– Хорошо бы вам найти: смотришь, я и отблагодарил вас за ту помощь, осенью, – сказал старший лейтенант. Он казался совсем юным в своем недавно сшитом, жестком еще мундире с красным ромбиком Высшей школы милиции.

– Еще отблагодарите не раз.

– Товарищ Ниязов, сейчас проедете с майором.

– Хоп! – сказал Ниязов и снова посмотрел на часы.

– С пяти часов утра нами были перекрыты все улицы и автобусные остановки микрорайона, но ничего положительного пока не добыто: женщин, которых накануне видел Ниязов, мы не установили. Вечером, в часы «пик», операцию придется повторить, – совещались из-за недостатка времени прямо в машине на улице Софьи Ковалевской, но Гаршин и здесь держался так, будто перед ним был преподавательский с гол и за длинными столами сидели студенты. – Налегин начнет с ЖЭКа. Он выпишет из домовых книг всех женщин по имени Анна. Остальные распределят между собою корпуса квартала и займутся личным сыском. Итак, женщина, изображенная на фотороботе, и вторая – тридцати – тридцати трех лет, по имени Анна. Первая для нас предпочтительнее.

Данилов не вмешивался в его распоряжения, он сидел в машине, щурясь от ярких лучей солнца. Настроение у всех было боевое.

– Словом, шерше ля фем! Хотите раскрыть преступление – ищите женщину!

Гаршин улыбнулся и махнул рукой.

Домоуправление находилось совсем рядом. Налегин предъявил удостоверение, паспортистки оживились, словно обрадовавшись сотруднику уголовного розыска, и через десять секунд на столе появились пухлые, расползающиеся на листки, видавшие виды домовые книги.

– «Дондукова Аграфена Гавриловна, тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года рождения», – прочел Налегин, раскрыв книгу наугад. – Исключить Аграфену Гавриловну по возрасту.

Затем он вернулся к первому листку. Женщин по имени Анна оказалось не так много, однако Налегин не спешил составить выписку. Он углубился в книгу которая вопреки мнению многих вовсе не была скучным документом, напротив, здесь каждая страница давала богатую пищу любознательному уму.

Страница за страницей книга повествовала о том, каково в городе с жилой площадью, кто получает новые квартиры, какая профессия чаще всего встречается, сколько детей в среднем в каждой семье, и даже отвечала на вопрос, правда ли, что мужской век короче женского.

Налегин по своему характеру не мог над этим не задуматься. Со стороны глядя, он занимался ненужной, несоответствующей конкретному заданию работой, бил баклуши, но сам-то он знал, что эта «лишняя информация» вовсе не пустой балласт, как любая информация, что самым неожиданным образом она может помочь в его профессии, хоть и не сейчас и не и ближайшие дни…

Еще он обратил внимание на то, что за Валериями, рожденными в основном в середине тридцатых годов, при жизни или сразу же после гибели Чкалова, двинулись Сергеи, Владимиры… Светланами называли девочек перед войной. А Аннами? В основном до революции или в начале двадцатых годов. Затем имя вышло из моды. А жаль… Красивое имя.

«Лукьянчикова Анна Максимовна, 1908 года рождения, ткачиха».

«Грех Анна Куприяновна, 1922 года рождения…»

Он наткнулся на несколько семейств, только что получивших квартиры, и задержал внимание на этой странице. Инженер… рабочий… рабочий… медсестра…

«А сожительница, в прошлом медсестра, продавала краденые вещи». Где-то в глубине сознания всплыли слова толстого майора из вокзальной милиции. На всякий случай Налегин выписал на чистую страничку блокнота: «Горпсихоневрологический диспансер – Чернова Зинаида Сергеевна, дом 26, кв. 3, медсестра».

В домоуправлении хлопнула входная дверь, и показался Шубин. Он лаконичным жестом выдвинул на два пальца, не более, красную книжечку из верхнего кармана. Техник-смотритель, женщина средних лет, кивнула ему и поправила прическу, а молоденькая паспортистка уставилась на него и смотрела до тех пор, пока Шубин не подмигнул ей. Тогда она уткнулась в свои бланки.

– Слава, ты скоро? – повернулся Шубин к Налегину. – Данилов велел нам идти вдвоем.

Налегин заложил чистой бумагой лист, закрыл книгу и молча вышел вместе с Шубиным. Пошел дождь, и асфальт на улице словно пророс тысячами сверкающих побегов ливня. Напротив ЖЭКа был керамико-плиточный завод, и из-под его ворот вдоль тротуара текли молочно-белые ручьи какой-то краски.

– Кисельных берегов не хватает, – усмехнулся Налегин.

– Ага… Ты не корпи больше над бумагой, – сказал Шубин, похлопав товарища по плечу. – По-моему, я ее нашел.

– Анну?

– А кого же? Я с ней уже разговаривал. Сейчас пойдем к той, которую Ниязов засек. Ее фамилия – Нерытова.

– Здорово! – должен был признать Налегин.

– Есть один прием. Действует почти без осечки. Ну, пошли. Здесь недалеко.

Он придержал ладонь на плече товарища, словно утешая его. Дождь чуть ослаб, из всех подъездов на улицу потянулись люди. Они осторожно обходили молочные ручьи, которые еще текли вдоль тротуаров плиточного завода.

– Вот здесь она живет, – весело сказал Шубин сворачивая во двор, где за спиной каменных громад мирно жил старый деревянный барак с двумя десятками телеантенн на крыше.

Они молча поднялись по скрипучей лестнице на верх.

– Под каким предлогом войдем? – спросил Налегин.

– Предоставь это мне! Сюда!

За неплотно прикрытой дверью оказался тамбур и лишь вторая дверь вывела их в широкий коммунальный коридор, уставленный тумбочками, столиками ящиками, с узкими проходами напротив дверей. В квартире было тихо, только в конце коридора монотонно, на одной и той же низкой ноте, звучал сердитый женский голос.

Шубин направился на звук этого голоса и, остановившись у крайней двери, намеренно громко постучал.

– Разрешите?

– Кто это? – оборвав себя на полуслове, сердито спросила женщина. – Входите же, открыто!

Они вошли В глазах сразу же зарябило от разноцветных вышивок, накрахмаленных узорчатых салфеточек, накидушечек, подзоров. Посредине комнаты стояла невысокая женщина с фигурой метательницы диска.

– Что вам? – подозрительно спросила она и, качнувшись, как-то перевалившись набок, двинулась навстречу. – Чего надо-то?

Но находчивый, верткий Шубин молчал: Нерытова хромала. Налегин, как и его приятель, не мог оторвать взгляда от ортопедических, на несоразмерных каблуках, ботинок женщины.

– Извините, – наконец сказал Шубин, – я вижу, мы не сюда попали.

В это время из второй комнаты, держа в руках отглаженное белье, показался не вполне трезвый мужчина с квадратным лицом и свежими царапинами на подбородке. Выражение лица у него было виноватое, даже испуганное, но, увидев незнакомых людей, он тут же воспрянул духом, словно при встрече с союзной армией, пришедшей на помощь осажденному гарнизону.

– Как не туда попали? Пришли – так давайте говорить начистоту! Зачем же так? – Мужчина положил белье, на стол и подошел к Шубину вплотную. – Я вас знаю: вы из милиции. Садитесь за стол, поговорим. Может, я действительно где-нибудь сфальшивил, не так поступил. Объясните – постараюсь понять… Моя фамилия Нерытов. А то, может, по стопочке… Перед серьезным разговором… А?

– Я тебе дам из милиции! – женщина буквально задохнулась от гнева. – Собутыльников уже начал водить домой! С утра набрался! А ну, проваливайте, пока участкового не позвала!

Данилов был у Гаршина, когда доложили, что его спрашивает женщина с улицы Софьи Ковалевской.

– Пропустите, – сказал Данилов.

Посетительницей оказалась миловидная блондинка, причесанная под «бабетту». Она тут же напустилась на Гаршина. Майор, очевидно, показался ей более удобной мишенью, чем внушительный Данилов.

– Надо во всем хорошо разобраться! – затараторила блондинка. – Почему ее не проверили и отпустили? А если она завтра человека убьет и назовется моим именем? Прикажете садиться за нее в тюрьму?

– Начинайте с начала, а не с конца, – посоветовал Гаршин.

– Ну как же? Ко мне пришел ваш работник, сказал, что одна женщина была задержана на рынке при продаже вещей, назвалась моей фамилией, а потом убежала. Он мне приметы ее обрисовал: русая, в Москву ездила… Это только Нерытова могла сделать! Кто больше? Когда мы с ней в одной квартире жили, она тоже…

– Вас Анной зовут? – спросил Гаршин, начиная понимать, в чем дело.

– Иванцова я, Анна Ивановна.

– Не беспокойтесь, Анна Ивановна, – Гаршин поднялся и проводил ее до дверей, – ваше имя ничем не будет запятнано. Мы разберемся. Идите спокойно.

– Я ведь в учреждении работаю, – Иванцова, казалось, нервничает еще больше оттого, что Гаршин ей сочувствует, – не какая-нибудь спекулянтка по комиссионным магазинам бегать. Восемь лет в школьном буфете без всяких замечаний. Вам и директор может подтвердить…

– Не беспокойтесь, – повторил Гаршин, – это ошибка.

Тут Иванцова, заподозрившая в отзывчивости и вежливости милицейских чинов какой-то особый, пока не понятный ей подвох, пустила в ход самое сильное оружие. Она расплакалась.

– Я ребенка жду, – говорила она сквозь слезы.

Гаршин как мог успокаивал ее, но утихла женщина, лишь когда Данилов властно посоветовал ей взять себя в руки и вести себя достойно в учреждении. Услышав, что с ней разговаривают именно так, как она и ожидала, Иванцова вытерла слезы и позволила Гаршину вывести себя из кабинета, к дежурному.

– Видал? – усмехаясь, спросил Данилов. – Вот так…

– Да, – согласился Гаршин.

– Ты понял, что она хотела?

– Она – Анна.

– Ну и что?

– …Мы сейчас расспрашиваем всех Анн об их знакомых, которые недавно ездили в Москву. Но это не значит, что нам охотно дадут сведения, сам понимаешь… И вот Шубин – кто, кроме него, еще мог? – сказал этой Анне Иванцовой, что какая-то гражданка, задержанная на рынке, назвалась ее фамилией и скрылась. Он сообщил приметы разыскиваемой… Если бы Иванцова была той Анной и знала преступницу, она испугалась бы и тут же ее назвала. Но у Иванцовой, видишь ли, довольно сложные отношения с некой Нерытовой. Она и не подумала ни о ком другом. Видимо, Шубин сейчас находится с напрасным визитом у этой Нерытовой.

– Но почему он пришел именно к этой Анне?

– Почему к одной этой Анне! Скорее к десятку Анн! Где-нибудь, он надеялся, клюнет…

– Да!.. Ловок! Хотел, значит, заставить Иванцову вместе с нами искать преступницу, так сказать «в темную»! Хитер!

Гаршин поднялся со стула, пересек кабинет мелкими шажками. Туда и обратно, туда и обратно, заложив руки за спину, воинственно вскинув голову. Данилов подумал, что его заместитель злится, но он ошибся: Гаршин не просто злился, он был вне себя.

– Это оперативная комбинация, – пророкотал полковник. – Не для себя же Шубин ищет преступницу! Хорошо, пусть что-то не так, согласен. Но он делает это во имя общества! Во имя этой же Иванцовой, которая пришла на него жаловаться! – Данилов повысил голос, чувствуя, что слова его не достигают цели, наконец, поднялся во весь рост, разорвав диагональ, по которой сновал Гаршин. – У нас такая работа, что мы не можем оборачиваться ко всем светлой стороной… Здесь важно – во имя чего…

– Во имя чего?.. Ты подумай: Шубин обманул человека, заставил его переживать за свою репутацию, – сказал Гаршин с горечью, – Обман дискредитирует нас перед людьми, во имя чего бы он ни совершался. Да, мы не святые. В борьбе с преступниками нам приходится пускаться на всякие уловки. Но эти уловки направлены только против преступников, только! А не против Иванцовых…

В кабинет заглянул Ферчук, но, услышав громкие голоса, тут же растворился в полумраке коридора.

– Ты выступаешь против Шубина, – тихо сказал Данилов, – потому что твои хорошо подготовленные ученики ничем себя не проявили. Все показатели твоего отделения – это в основном показатели одного Шубина. Или ты думаешь, можно работать без показателей, на одних добрых намерениях?

У Гаршина вдруг нервно задергалось колено – такое уже бывало с ним в моменты наибольшего волнения. Он прижал ногу к тумбочке стола.

– Раскрытия такого рода приносят вреда обществу больше, чем те преступления, которые без этого остались бы нераскрытыми.

Данилов даже ахнул.

– Вот бы услышал тебя генерал! – он покрутил головой, как бы не в силах сразу усвоить всю крамолу, всю абсурдность мысли, высказанной заместителем.

– Дай мне спичку! – попросил он. – И давай сядем. Да, взгляды у нас разные. Было бы лучше, если бы мы работали врозь. Но мы работаем вместе, надо как-то притираться…

Гаршин поднес Данилову зажженную спичку, стараясь расслабить пальцы, чтобы не дрожал огонек.

– Мы разъедемся – Налегин с Шубиным столкнутся! Не они, так Кравченко с Ферчуком. Разве дело в нас?

Вечером секретарь отдела, пожилой младший лейтенант, принес Налегину целую кипу корреспонденции – ответы на запросы по Кокурину.

– Вот работенка, – сказал он участливо и, уже выходя, неожиданно приостановился. – Да, чуть не забыл… Тут вас парнишка какой-то спрашивал…

Секретарь достал из отвисшего кармана большой блокнот и прочитал:

– Веренич Алик.

– А, Веренич, – с трудом припомнил Налегин. – Да-да… Спасибо. Если зайдет еще, скажите, что сейчас свободного времени совсем нет…

И он углубился в чтение срочных бумаг. В них, как и ожидал Налегин, содержались важнейшие сведения. Оказалось, что двадцатилетний, то есть уже освоивший многие тонкости «ремесла», Кокурин использовал трюк с бумажной трубкой, когда перед кражей хотел убедиться в том, что хозяев нет дома. Так цепочка аналогий потянулась от преступления, совершенного в квартире Шатько, к тем далеким дням, когда Кокурин «ходил» с Амплеем…