Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

«Большая нянька! – мысленно улыбнулся Егоров. – Надо же так сказать!»

Тут он услышал скрип, тонкий, еле слышный скрип.

По ту сторону дороги Тамулис, который тоже услышал этот скрип, схватил Ратанова за руку.

Потом они услышали возню, приглушенный кашель и осторожно двинулись к магазину. Вокруг ничего не было видно, и хотелось идти с закрытыми глазами.

И в этот момент раздался свист.

Гошка сидел под крыльцом магазина и собирался было последовать за Волчарой, который через незапертый нижний люк влез в торговый зал и успел уже сбросить вниз тяжелый рулон какой-то шерсти. Вдруг он заметил Егорова, бежавшего через дорогу к магазину, и свистнул.

Внутри магазина что-то с грохотом упало – это Волчара второпях сбил с прилавка весы. Увидев еще двоих, Гошка бросился на дорогу, навстречу Егорову. Майор узнал Гошку и сделал шаг в сторону, но тот как зачумленный с ломиком кинулся к нему.

Между ними осталось не более трех метров всгорбленной, мощенной булыжником дороги. Егоров успел выстрелить у Гошки над головой, но, когда ломик, почти коснувшись его вытянутой руки, просвистел в воздухе, выстрелил еще раз, стараясь попасть в ноги. Гошка упал.

– Покажи, – сразу нагнулся к нему Егоров.

Гошка, корчась от боли, тронул ногу рукой.

– Жить будешь, – сердито, но радуясь тому, что не убил его, буркнул Егоров. – Вставай, обопрись…

Гошка встал и оперся на него, а Егоров быстро провел рукой по его карманам. Нащупав в пиджаке что-то твердое, Егоров вытащил у Гошки финку, выточенную из напильника, и сунул себе в карман. Потом они побрели к машине.

Пользуясь темнотой, Волчара тихо вылез из магазина и юркнул в кусты. Какое-то шестое чувство на этот раз помогло Ратанову – он бросился вслед. Волчару настигли у самого леса. Здоровый, физически сильный, он отбивался руками и ногами. С помощью подбежавшего Эдика Ратанов и Тамулис все же закрутили ему руки назад и, низко пригнув к земле, повели к машине.

– И второй здесь, – радостно прошептал Тамулис. Он дышал тяжело. Кожу на виске саднило, больше он пока ничего не чувствовал.

Из деревни уже бежали человек пять с фонарями: участковый уполномоченный районного отдела милиции, который ночевал в Барбешках у председателя сельсовета, сам председатель, бригадир, еще какие-то наспех одетые люди.

Небо быстро светлело. Участковый уполномоченный и бригадир повезли Гошку в больницу.

– С завмага магарыч, – добродушно говорил Егоров председателю сельсовета так, чтобы слышал сидящий на крыльце магазина Волчара. – Едем мы себе преспокойно из Чельсмы в город, и вдруг на ловца и зверь бежит.

– Это можно, – всерьез отвечал председатель и кивал головой. – Как управитесь, так и пойдем ко мне… Ночь ведь сырая… Хорошо помогли, хорошо.

Волчара покривился: «Не повезло. Черень, конечно, поймет, в чем дело, раз меня сегодня не будет на вокзале».

– Эй, мужик, – крикнул он председателю сельсовета, – дай закурить!

Это были его первые слова с момента задержания.

– Ух ты, паразит, – возмутился тот, – хотел у нас магазин ограбить, а мы его папиросами угощай!

– Не журись, мужик, – с усилием ухмыльнулся Волчара. Он все еще не мог взять себя в руки. – Вор украдет – фраер заработает…

– Тогда зачем просить?!

Участковый уполномоченный повез Гошку не в городскую больницу, за реку, а в районную, позвонил оттуда дежурному и остался сторожить раненого. Следующим рейсом – уже в шестом часу утра – Егоров с Тамулисом увезли Волчару.

Когда они уехали, Ратанов прошелся вдоль кустарника.

«С какой стороны преступники пришли к магазину?»

На примятой траве следы были хорошо видны.

«Здесь они шли гуськом, след в след, а вот стали расходиться…»

В том месте, где преступники разошлись, Ратанов ясно увидел след третьего человека, оставшийся на мокрой от росы траве.

4

…Было уже начало третьего. Арслан не звонил. Барков переключил телефон на дежурного и спустился вниз. Здесь было тихо. Дежурный переписывал в толстую книгу телефонограмму, его помощник читал газету. Герман вышел на улицу. Накрапывал мелкий дождик, и на мокром асфальте скользили огни раскачивающихся на ветру подвесных фонарей. В машине, накрывшись с головой плащ-палаткой, спал шофер. По безлюдной Театральной улице грохотали самосвалы. Они каждую ночь возили за реку бетон к строившемуся заводу агрегатных линий.

Барков отпер дверь маленького домика на углу Театральной и Луначарского и прошел к себе. На столе были разбросаны журналы, бумаги, фотографии, из-под кровати высовывался угол незапертого чемодана. Герман поставил чайник и, пока закипала вода, побрился электробритвой. Потом выпил чаю с булкой, взял со шкафа пачку «Севера» и пошел в горотдел. Было без пятнадцати три.

Он заставил себя прочитать еще раз вчерашнюю газету, лежавшую на столе у дежурного. Прошло только шестнадцать минут. Походил по дежурке.

Дождь кончился. Барков вышел на улицу. Теперь было уже ясно, что Джалилов больше не позвонит. Он прошел через центр и по бульвару спустился на пристань. У дебаркадера стоял транзитный пароход, и по набережной, несмотря на ранний час, гуляли пассажиры. Барков поздоровался за руку с молодым постовым милиционером и повернул назад. Из телефонной будки все-таки позвонил по 02.

– Ничего не слышно от них?

– Нет.

Синева неба понемногу блекла. Появлялись более матовые тона, предвещавшие близкий рассвет. Барков вернулся в дежурку и снова взялся за газету.

Звонок раздался около четырех.

Медсестра Зареченской больницы сообщала, что к ним поступил больной с огнестрельным ранением ноги.

Держа в руке трубку, из которой неслись частые прерывистые гудки, Барков молча смотрел в серое, полуслепое еще окно, выходившее на ту сторону реки.

Там было по-прежнему темно и тихо.

…Углубившись в свои мысли, Барков быстро шел по улице. Дождя уже не было, только ветер сдувал с деревьев последние запоздалые капли. У закрытого еще городского рынка гулко перекликались дворники. Сворачивали к бензоколонкам пустые автобусы.

В скверике недалеко от дома Джалилова Барков остановился. Закурил. Думать о телефонном звонке из больницы больше не хотелось, но чувство тревоги не уходило. Он стоял и курил до тех пор, пока не увидел издалека крепкого невысокого человека в коричневом костюме, маленькой серой кепке и сапогах. Арслан, невредимый, шел по улице, не замечая Баркова, как всегда серьезный, сосредоточенный на своих мыслях. Герман подождал, пока Арслан скрылся за углом, и пошел в столовую завтракать.

5

В воскресенье к семи часам утра они собрались у дебаркадера. Здесь Роговы держали свою «главную семейную ценность». Это была крепкая, просмоленная, видавшая виды рыбацкая лодка. На корме ее красовался новенький мотор «Москва».

Инженер Рогов, муж Нины, худой, длиннорукий, в подвернутых до колен брюках, стоял в лодке, а Барков и Тамулис подавали ему с дебаркадера рюкзаки, весла, канистры с бензином. Рогов, поминутно поправляя падавшие на лоб волосы, рассовывал груз под сиденья, вычерпывал консервной банкой хлюпавшую у него под ногами воду, что-то насвистывал, напевал, успевая в то же время подшучивать над женой и покрикивать на замешкавшегося с поклажей Баркова. Он трудился изо всех сил, стараясь как можно лучше выполнить тайную просьбу Ратанова – «вытащить всех на два дня за город и расшевелить».

Нина Рогова сидела на берегу, на камнях, вместе с подругой Баркова – Галей, и держала за ошейник большую серую овчарку Каро. Собака несколько раз порывалась прыгнуть в лодку, но Нина держала ее крепко и гладила рукой по морде:

– Каро… Каро… Карышек!

– Команде приготовиться! Закончить драть палубу! Закрепить груз! – суетился Рогов – Альгис, отдай швартовы!

Он позвенел кружкой о бутылку, изображая корабельные склянки, и подвел лодку к берегу. Каро прыгнул в лодку первым и улегся в носовой части. Неразговорчивый экипаж лодки медленно занял свои места. Рядом с собакой устроился Тамулис. Нина и Галя расположились на первой скамейке, сзади них сед Барков, а у мотора – «капитан-рулевой Рогов».

– От винта! – по установившейся традиции, надувшись, басом крикнула Нина.

– Есть от винта! – отозвался Рогов. Его длинный нос напоминал небольшой косой парус. От сознания ответственности за порученное ему важное дело, лицо Рогова даже чуть побледнело, на верхней губе выступили капельки пота.

– Пошел!

– Есть пошел!

Рогов несколько раз дернул за трос, полез на корму:

– Свечу забрызгало…

Через несколько минут мотор все-таки завелся, и лодка, высоко задрав нос, плавно двинулась вдоль берега.

У пристани стоял пароход, пассажиры на корме переговаривались, весело кивая в их сторону. Рогов с независимым видом игнорировал их присутствие. Лодка обогнула грузовой причал, прошла устье маленькой речушки. Левый берег был здесь ниже, и во время большой воды его всегда заливало, на правом были сосны и дачный поселок.

Чем дальше отплывали они от города, тем сильнее изменялся облик окружающей природы, все дальше и шире разбегались луга, выше поднимались деревья. Иногда деревья расступались, мелькали пронизанные солнцем светлые поляны, кусты, спускавшиеся к самому берегу.

– Как здорово здесь! – неожиданно вырвалось у Баркова.

Тамулис зачерпнул ладонью воды и намочил голову. Лодку качнуло.

– Смотри, Алик, не упади за борт! – крикнул ему с кормы инженер. – Здесь можно утонуть!

– Учти, Рогов тебя спасти не может, – подхватила Нина, поправляя прическу, – нет опыта: он впервые увидел реку, когда ему исполнилось семнадцать лет…

– Ты прав, Морковкин, хочешь сесть за руль?

– Хочу.

– Главное – не смерть, – серьезно сказал Тамулис. – Главное – что после оперативника ничего не остается: ни зданий, ни самолетов, ни книг. Как будто его и не было…

Рогов почувствовал, куда клонится разговор, и поспешил свернуть на шутку:

– Почему не остается? Если ты упадешь с лодки, то, наверное, оставишь горотделу несколько нераскрытых преступлений. Как вы их называете? «Висячки»?

– Две старые квартирные кражи, – уточнила Нина, – и, если мне память не изменяет, прошлогодний грабеж. Конечно, я не беру во внимание материалы по краже кур. – Она поморщила нос. – Его нелюбовь к этой домашней птице так велика, что он, кажется, не раскрыл ни одной. Так, Альгис?

– Не совсем. Что же касается грабежей, то их два. Я о них вам столько раз говорил, что даже Олег должен был запомнить.

– Как же! Верно: на Лесной и у пруда. Дела эти передадут другому оперативнику. Прочтет он и скажет: «Ну и дуб был покойный Алик Тамулис! Этого не допросил, с тем не побеседовал, не уточнил расстояния, протоколы осмотра мест происшествий, как правило, писал небрежно…»

– Пожалуй, тонуть я не стану, – согласился Тамулис, – а как ты ни говори, оставить на земле дерево или дом все-таки лучше, чем два нераскрыты грабежа…

– Что говорить! – отозвался Рогов. – Тебе еще не поздно пойти в архитектурный… Или в высшее пожарное…

– Олег, не мучь его, – приказала Нина, – мальчик и так тоскует.

Жена Тамулиса с маленьким Витусом все еще жила у свекрови.

Их обогнала длинная, узкая моторная лодка. За рулем сидели высокая, прямая как палка девушка в красной кофточке и толстенький коротко остриженный паренек в черной рубашке и черных очках. Рогов пытался развить «первую космическую» скорость, но их лодка не подходила для соревнований, и красная кофточка вскоре замелькала далеко впереди.

– Ну как, Галя, нравится? – спросил Рогов.

– Нравится. – Она улыбнулась смущенно. Только мотор очень шумит…

Голубоглазая молчаливая девушка чувствовала себя неловко, как будто впервые попала в чужую, незнакомую компанию, словно не она, а другая ходила когда-то вместе с Ниной Роговой в избу, где скрывался обложенный со всех сторон убийца Вихарев. Трудно было привыкнуть к их разговорам, вращавшимся вокруг одной-единственной темы – раскрытию преступлений. Да и с Германом было все как-то ясно. Вот уже год, как они встречались раза два-три в месяц у парка или в кино. Нравится ли она ему? Иногда кажется, что нравится, что он только стесняется при всех быть внимательным и нежным. Вот и сейчас он ни разу не посмотрел в ее сторону и будто даже тяготился ее присутствием. Один раз, ожидая Германа у горотдела, она услышала брошенную кем-то в ее адрес реплику: «Новая пассия Баркова». Вечером нашла в словаре: «пассия – предмет страсти, возлюбленная», а какая-то тревога и неясность все равно остались.

Часа через полтора они проплыли мимо небольшого мыса, где находился пионерский лагерь областного управления, и вошли в устье Парюги. Олег приподнял над водой мотор, чтобы его не стукнуло о дно, а Тамулис с носовой цепью в руках спрыгнул на землю.

Они бывали здесь уже не раз. На маленькой полянке остался след их костра, который в последний раз разжигал Мартынов.

– Живо! Мужчины – за ветками! Женщины – на кухню! – Рогов не давал никому опомниться и сам первый орудовал топором и веревкой, демонстрируя специальные «инженерные» приспособления для рубки хвороста.

Разгоряченные работой, сели обедать. Понемногу у всех поднялось настроение.

– Нина дарю, – сказал Рогов, подавая жене большую еловую шишку, слегка поцарапавшую ему локоть.

– Спасибо. Лучше прибереги к моему дню рождения. Или приурочь к какому-нибудь торжественному случаю.

– Самое интересное, друзья: Нина, как и большинство ее подруг, все праздники, исключая 23 февраля, считает своими личными и не прочь получить подарок!

– Будь, Олег, правдив: только 7 ноября, 8 марта и 1 Мая.

Олег любил справедливость:

– А на День авиации?

– Дарил, дарил… Вспомнила: даже на День строителя! Они с Андреем, – Нина улыбнулась, – сделали женам подарки: Андрюша Мартынов унес из дому две книги, и Олег взял из шкафа две, поменялись и подарили нам с Ольгой. По две книги с трогательными надписями. На следующий праздник снова подарки. И опять книги: «Оливер Твист» и «Далеко от Москвы». Увидела как-то Ольга Мартынова мою книжную полку, и эпопея с книгами закончилась…

– Андрей был большой выдумщик, – сказал Tамулис.

Все замолчали, только один Рогов, как хозяин лодки и руководитель экспедиции, продолжал делать все чтобы воскресная прогулка была веселой и легкомысленной.

– Книга – лучший подарок, Нина, это тебе каждый скажет!

Гале стало смешно: хмурые и недоступные, как раньше казалось, оперативники на ее глазах превращались в мальчишек, и ей захотелось сказать им что-нибудь приятное.

– За раскрываемость преступлений! – робко предложила она, поднимая стакан с вино?

Все засмеялись.

– За раскрываемость, – благодарно улыбнулся ей Барков. – За друзей новых и старых.

После обеда сыграли в футбол: Герман с Ниной против Олега и Гали. Тамулис очень серьезно, с соблюдением всех тонкостей игры судил этот матч, бегая по поляне с милицейским свистком. Потом Герман учил Галю управляться с лодочным мотором, Рогов занялся спиннингом.

На закате они снова сидели на берегу. По реке все чаще и чаще шли самоходки.

– «Сенатор», – прочла Нина на крышке пивной бутылки.

– Если бы на месте преступления осталась такая крышка, – сказал Тамулис, – я бы первым дело проверил поступление пива на транзитные пароходы.

– Наше умение раскрывать преступления уже и известно многим, – вздохнул Барков.

– Мы! Мы даже не проверили, есть ли такая кличка – Черень! – возмутился Тамулис. – А я ездил к пенсионеру, к Шишакову, и он помнит, что слышал эту кличку.

– Лейтенант Тамулис, – прервала их Нина, как лицо начальствующего состава милиции, старший по званию, приказываю вам замолчать и больше не касаться вопросов службы: нас здесь могут подслушать!

Тамулис огляделся:

– По-моему, я ничего такого не сказал…

Иногда он совсем не понимал шуток, и еще Андрей Мартынов как-то заметил, что Алик не улавливает разницу между анекдотом и загадкой.

– Старший лейтенант Барков! Ваша очередь. Говорите о природе.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – Барков вскочил. – Природа делится на живую, неживую, сушу, воду, еду и растения. Еда делится на…

– Все, товарищ старший лейтенант, переходите ко второму вопросу – о любви.

– Любовь делится на…

– Все ясно, товарищ старший лейтенант, чувствуется метод и система. Вы свободны в выборе других тем.

– Темы делятся…

– Ты все это тогда еще, на гауптвахте, усвоил? – с завистью спросил Рогов.

– Нет, Олег, я прочел это в книге К. Керама «Боги, гробницы, ученые». Ты не дарил жене эту книгу? На День артиллерии?

– Отчего бы, Барков, вам не написать обо всем этом, – пропустив мимо ушей ехидный намек, сказал Рогов, – и не послать в журнал, хотя бы в «Советскую милицию»? Гонорар бы получили, признание.

– Не пойдет, – вздохнул Барков, – могут переслать Веретенникову с просьбой разъяснить автору все на месте: что и как. И подпись будет на сопроводительном отношении: начальник литературной части капитан милиции имярек.

На проходившем пароходе включили радиолу. Над рекой загремел фокстрот. Галя почувствовала, как что-то мягкое и теплое коснулось ее колена. Она повернула голову: свирепый Каро, положив морду ей на ногу, следил глазами за пароходом.

– Гляди, – Олег толкнул Нину локтем, – признал Каро. Это что-нибудь да значит…

Нина провела рукой по голове мужа, тихо шепнула:

– Спасибо тебе.

– За что?

– За отлично проведенный день. Я уже давно так хорошо, беззаботно не отдыхала. Да и мальчишки тоже.

– Может, и была такая кличка Черень, – ни к кому не обращаясь, словно продолжая начатый разговор, сказал в это время Барков, – да только Андрей сказал «черт» или «чернь»…

Они вернулись в город в понедельник поздно ночью.

Автобусы уже не ходили, и, пока мужчины убирали мотор и снасти, «женский персонал» дремал на скамье у дебаркадера.

– Вперед, друзья, – сказал, наконец, Рогов, – я знаю: за эти два дня Ратанов обязательно придумал для вас что-то интересное.

– Люблю Ратанова, – вставая со скамьи, призналась Нина, – легко с ним работать!

А у Гали неожиданно испортилось настроение: поездка кончилась, а с ней и два дня не омраченного ничем счастья. «Зачем я ему нужна? – думала она теперь, закрывая глаза. – Зачем я с ним езжу? Может, у меня нет ни капли девичьего самолюбия? Писали ведь в «Комсомолке»…»

Потом они шли по пустынным улицам.

У почтамта мимо них на большой скорости промелькнул «Москвич», а вслед за ним, отставая на какие-нибудь метры, стремительно пронесся милицейский «газик». Они не заметили, кто сидел в «газике», так как еще через мгновение впереди были видны только летящие огоньки стоп-сигналов.

На секунду все остановилось: скорость машин была пугающей.

– В ГАИ всегда так носятся, – успокоил Тамулис, – другой скорости там не признают.

Они прошли мимо дома, в котором жил Ратанов.

– Не спит, – сказал Тамулис, глядя на освещенное окно. – Может, случилось что-нибудь?

Ратанов в это время разговаривал по телефону. В течение дня он несколько раз посылал за Джалиловым, но в квартире никого не заставали. Вечером соседка сказала, что Арслан с сестрой и с племянником еще в субботу уехали в деревню, к товарищу по заводу. Соседка видела, как Майя в сарафане выходила с малышом на улицу из дому. У мальчика в руках был сачок для бабочек. Арслан догнал их у калитки, в новом зеленом костюме, с хозяйственной сумкой в руках. «Такой актуальный, совсем как инженер из восемнадцатой квартиры», – умиленно сказала соседка.

Ратанов разговаривал по телефону.

В ночь на понедельник Джалилов на работу не вышел.

6

Барков пришел в отдел с опозданием на шесть минут и, не встретив никого из начальства, проскочил в кабинет, где Тамулис в волнении расхаживал взад и вперед от окна к двери.

– Мне снился страшный сон, – не замечая его расстроенного лица, весело объявил Барков. – Мне снилось, что Веретенников всю ночь сидел у моей кровати, когда я спал, и ласково гладил меня по темени. Я проснулся в поту. Представляешь?

– Где ты бродишь? – набросился на него Тамулис. – Ты знаешь, что Арслан арестован?

– Джалилов?!

– Да. Вчера вечером.

– Ничего не понимаю… Кто тебе сказал?

– Дежурный. Веретенникову стало известно, что Джалилов был вместе с Волчарой и Гошкой в ту ночь у магазина…

– Может, съездить к сестре Арслана?

– Давай подождем Ратанова.

Ратанов был в управлении, на оперативке у начальника уголовного розыска области. В небольшом заполненном сотрудниками кабинете, несмотря на ранний час, было душно, оперативка шла медленно, потому что начальнику уголовного розыска беспрестанно звонили по телефонам, и, пока он, чуточку заикаясь, вежливо объяснял, что занят – у него «оп-перативное с-совещание», возникали томительные паузы.

Ратанов освободился только к одиннадцати и пешком пошел в горотдел.

Приближался полдень, и было жарко. У массивного красного здания управления шелестели листьями деревья. Немногочисленные прохожие предпочитали идти в тени, ближе к домам, или по бульвару, занимавшему средину улицы.

Вернувшись к себе, Ратанов сразу же позвонил Гурееву:

– Заходите вместе с Барковым и Тамулисом. Захватите материалы обыска на квартире Волчары.

Барков вошел первым.

– Игорь Владимирович, вы знаете, что Джалилов арестован?

– Шальнов мне сказал, что арест связан с совершенным Джалиловым преступлением еще до приезда сюда, к нам в город.

– Этого не может быть: он сразу приехал к сестре!

– Да? – Ратанов удивился. – Может, Шальнов что-нибудь перепутал?

– И потом Арслан будто бы сопровождал Волчару к магазину…

– Я пытался вчера встретиться с Джалиловым, но его не было дома… Ты не волнуйся, в ближайшие дни мы все выясним. Сейчас нам нужен максимум собранности: Волчара – противник, заслуживающий самого серьезного внимания.

– Могу? – открыл дверь Гуреев. Он нес конверт с изъятыми на квартире Волчары бумагами.

За ним, неслышно прикрыв за собой дверь, вошел Тамулис.

Письма, найденные при обыске, кроме одного, не представляли никакого интереса. Собственно, это было даже не письмо, а половина листка из школьной тетрадки с оборванным верхом.

«Слушай внимательно, – писал автор письма, – убьют меня…» И далее неразборчиво: то ли «соев», то ли «сыв», «пэ пэскэ о постюмо или ури одова». «Если ты этого не сделаешь, не считай нас братьями, а что не нужно, герав дурэдыр».

– Ну, давай, Барков, покажи, как ты знаешь жаргон, – покровительственно сказал Гуреев. Субботу и воскресенье он провел вместе с тестем в коллективном саду, на воздухе, и теперь чувствовал себя морально и физически отдохнувшим.

Барков не мог вспомнить ни одного похожего слова и напрасно несколько минут коверкал их так и этак:

– «Герав»… «Гарав»… «Гурав»…

Ратанов предположил, что слова взяты из какого-то незнакомого языка – может, мордовского или чувашского, тем более что мать Волчары была родом откуда-то из Вятских Полян.

Не придя к определенному выводу, они стали просматривать другие бумаги.

Тамулис обратил внимание на рецепт: пенициллин – по триста тысяч единиц, через двенадцать часов, 17 февраля, фамилия врача неразборчива. Бланк первой городской больницы.

Слово «ури» в письме Гуреев считал безграмотно написанным словом урки. Однако в других словах ошибок не было.

– Разрешите от вас позвонить, Игорь Владимирович? – спросил Тамулис.

Ратанов кивнул.

– Регистратура? С вами говорит Тамулис из уголовного розыска. Здравствуйте! Кто со мной говорит? Я вас попрошу срочно поднять карточку больного Варнавина Виктора Николаевича. С чем он обращался к вам в феврале? Я подожду…

Гуреев недоуменно пожал плечами.

– Не обращался? Это точно? Большое спасибо. До свиданья.

Он выразительно посмотрел на всех.

– Теперь тебе легче? – спросил Гуреев.

– А вам дата рецепта ничего не говорит?

Гуреев покраснел: «Да. На другой день после той зимней, так до сих пор и не раскрытой кражи из универмага. Любопытно».

– Первое. Найти врача, выписавшего этот рецепт. Сейчас сюда придет Карамышев. Я звонил ему, – сказал Ратанов.

– Игорь Владимирович, – как-то снисходительно сказал Гуреев, – может, вы подозреваете Варнавина в убийстве Андрея? Так я проверял у него железнодорожный билет. Он приехал в день похорон. Даже чемодан был при нем. Я докладывал Шальнову…

Ратанов удивленно посмотрел на Гуреева.

– Билет вы не изъяли?

– Во время обыска я видел его в шкатулке на комоде – можно за ним съездить…

Сердиться на Гуреева было бесполезно: как ему казалось, он все делал старательно и добросовестно. Не дорабатывал он «чуть-чуть». И это «чуть-чуть» делало его невезучим и ненадежным работником, несмотря на весь его опыт.

– Билет нужно срочно привезти, – только и сказал Ратанов. – Это важно.

– Смотрите, – сказал Барков, – молитва…

На сложенном несколько раз листе бумаги карандашом было написано: «Псалом 90… Бог мой, и уповаю на Него, яко той избавит тя от сети ловчи и от словеса мятежна…»

– От засады, – перевел Барков, – и от допросов…

– Глубоко религиозный вор.

Позвонил Шальнов:

– Зайди!

Он сидел в своей обычной позе, обложившись со всех сторон делами, папками, толстыми тетрадями и журналами в картонных переплетах с грифами «секретно» и «совершенно секретно».

Подперев рукой голову, Шальнов смотрел на дверь.

– Привет, – кисло сказал он Ратанову, – с рыбокомбината опять ящик с консервами утащили…

Это прозвучало у него тяжело и устало, и со стороны могло показаться, что он озабочен и устал потому, что все эти сутки, пока Ратанов отсутствовал, он, забыв о еде и сне, изнервничавшись, как черт, мотался в поисках этого ящика по комбинату и по Старой Деревне, опрашивал на рассвете сторожей и дворников и прочесывал Большой Шангский лес. Можно было даже подумать, что Шальнов нес какую-то особую персональную ответственность именно за этот ящик консервов. Но Ратанов знал, что Шальнов на месте кражи не был.

– Мне докладывали, – сказал Ратанов, – ребятам из ОБХСС нужно обратить больше внимания на этот комбинат. Что с Джалиловым?

– Двойную игру вел. Сообщил нам, что Волчара на кражу идет, а сам вместе с ним участвовал. И почему Барков так поверил в этого Джалилова? Прокурор дал санкцию на арест пока условно, на десять суток. За это время Веретенников все перепроверит– и странную историю с его рубашкой и показания сестры… Веретенников еще утрет нам нос, посмотришь…

– Вы по-прежнему верите в причастность Джалилова к убийству?

Шальнов хрустнул переплетенными пальцами:

– Как бы нам потом головы не сносить…

7

Волчару допрашивали в жизни, наверное, десятки раз; следователей он повидал разных тоже немало. Он видел и молоденьких мальчиков, только что пришедших со школьной скамьи, которые разговаривали с ним сначала неестественно строго, а потом с жалостью взывали к его больной, как им казалось, совести, и умилялись, и страдали сами больше его. Видел он и старых, опытных оперативников: они угощали его на допросах бутербродами и кефиром, говорили, что знают все и без него, но хотят «проверить его совесть». И те и другие добивались от него одного – признания.

На допросах Варнавин держал себя всегда одинаково – вежливо, но без униженности, спокойно, но без вызова; больше молчал. Когда ему предлагали курить – курил, брал папиросу не спеша, с выдержкой, иногда отказывался, когда считал, что следует показать характер. Он знал, что терпение и выдержка в его теперешнем положении – это лучшая броня против любого следователя, а откровенность – как солодковый корень: сосешь – приятно, а потом – горько.

Ратанов и Карамышев знали, с кем они имеют дело, и вели допрос спокойно и терпеливо, выбрав для этого кабинет отсутствующего Альгина.

Они начали допрос после обеда, часа в три дня, и опытный Варнавин, для которого это было очень важно, не мог понять, в какую смену они работают, когда они начнут, спеша домой, комкать допрос и когда зададут самые важные вопросы.

Он отвечал медленно, как можно короче, навязывал свой темп разговора, который ускорить им было трудно, так что никакой вопрос не мог застать его врасплох. Единственное, на что он не мог повлиять, была расстановка вопросов. Они расспрашивали его о детстве, о поездке в деревню, о здоровье, снова о деревне, о покупке железнодорожного билета и снова о здоровье, о том, когда обращался к врачу, о Барбешках.

Эта неопределенность, оставшийся непонятным тайный смысл вопросов тревожили его все больше и больше. И против всего этого был только его опыт, довольно ограниченный срок времени на ведение следствия по его делу и Черень, который уже, конечно, знал, что он арестован, и должен был делать все, чтобы помешать следствию.

– Что мне кажется, – тихо начал Карамышев, когда Волчару увели, – мне кажется, – голос его звучал все громче и задорнее, – это така-а-ая рыба, которую я еще никогда не выуживал.

– И по-моему, тоже…

Они смотрели друг на друга, как заговорщики.

– Мы должны пройти по его следу шаг за шагом, проверить день за днем все время, пока он был на свободе.

– Подожди, призовем сыщиков и перейдем в мой кабинет.

– Мы должны снова поднять дела по нераскрытым преступлениям прошлых лет, – сказал Ратанов, садясь за свой стол и оглядывая всех собравшихся, – Центральный универмаг, часовую мастерскую, запросить дела по области из тех районов, куда Варнавин выезжал…

– Не мог он приехать раньше, а потом достать где-нибудь билет? – спросил Тамулис.

– Ты попал в самую точку, – засмеялся Карамышев. – Именно.

– Ставку делать надо не на признание, а на сбор и закрепление иных доказательств.

Возбуждение Ратанова и Карамышева передалось и Тамулису.

– Подготовить себе алиби, тайно вернуться в город, чтобы совершить кражу из нового универмага…

– Что ж, поломать голову есть над чем, – сказал Ратанов.

…Шедший по коридору Гуреев услышал за дверью в кабинете Ратанова длинный тревожный звонок. Он вспомнил о новоселье, на которое был приглашен вечером, и замедлил шаг.

Ратанов, видимо, говорил по другому телефону и не мог сразу снять трубку. Потом тревожный звонок прекратился. Гуреев быстро загадал: если он успеет дойти до дверей своего кабинета и Ратанов в коридор не выйдет, то все обойдется. Стараясь не спешить, но и не особенно замедляя шаг, он двинулся дальше. В кабинете Барков уже убирал со стола документы.

– Ратанов сейчас звонил: кража на улице Наты Бабушкиной…

«Вот и все, – подумал Гуреев про новоселье, – хорошо, что хоть подарок не успел купить».

Он вытащил из сейфа пистолет и, на ходу засовывая его во внутренний карман, как блокнот или бумажник, – надевать кобуру было уже некогда, – выбежал в коридор.

Ратанов запирал свой кабинет.

– Поскорее!

Они побежали по лестнице.

Машин в городе было не так уж много – не Москва, тем не менее светофоры неумолимо и педантично настигали их почти через каждый квартал. Эдик виновато чертыхался. Остальные пригнулись к окнам: на месте очевидцы могли назвать приметы преступника, и тогда будет важно вспомнить, не попадался ли он им по дороге.

«Трое одного роста… синий комбинезон… высокий в кепке… студенты…»

Гуреев запоминал почти автоматически; у этого тяжеловатого на подъем, держащего себя всегда с достоинством старшего опера была цепкая зрительная память, о которой в отделении все знали. Но сегодня это давалось с трудом: он невольно думал и о новоселье и поэтому никак не мог сосредоточиться на мелькавшем вдоль панели людском калейдоскопе.