Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– И ты – друга?! – вскочил Барков. Его непослушная боксерская челка косо упала на лоб. – Ты – его?

Джалилов опустил голову, руки с синими жилами татуировки нервно сжались.

– Восемь лет казню я себя… Нет мне прощения… Каждый день его вижу во сне… Я… – его… Вечером, за бараками…

Участковый уполномоченный ушел, так и не дождавшись конца разговора, поняв только, что поселился на его участке опасный субъект, с которым он еще хлебнет лиха вдоволь.

А Барков сидел и слушал и, хотя он знал или представлял себе много из того, что рассказывал сейчас Джалилов, все же не мог не волноваться. Джалилова как будто прорвало. Барков чувствовал, что человек широко и искренне распахивает душу навстречу простому человеческому участию, и, как бы ни сложилась потом его судьба, сейчас, в эти минуты, он до боли искренен.

И вновь перед Барковым вставали ненавистные жестокие фигуры лагерных заправил. Это они много лет назад, когда разруха, голод, эпидемия обездоливали тысячи подростков, выбрасывая их на равнодушные пустынные улицы, возрождали и навязывали старый закон разбойничьего быта. Он нужен был им, чтобы заставить лишенных крова, заботы, человеческого тепла мальчишек работать на себя на воле и в заключении. Взамен этот их закон обещал заботу и защиту, призрачные права и преимущества.

Закон запрещал трудиться где бы то ни было – на свободе, в тюрьме, в колониях: ведь труд неминуемо должен был привести к отходу от преступников. Закон запрещал. отказываться от игры в карты: пьяный картежный угар – лучшее средство против мыслей, против раздумий о проходящей мимо Большой жизни. А против нарушителей закона – нож и сказка о «нерушимом братстве благородных воров», придуманная для таких вот четырнадцати-пятнадцатилетних арсланов, лишившихся опоры, отцов, семьи. Не было еще случая, чтобы ворами становились в зрелом возрасте, вся ставка делалась на молодежь, на мальчишескую тягу к романтике, которую с хладнокровным цинизмом воры обращали себе на пользу…

Теперь всему этому приходил конец. Рецидивистов содержали в особых колониях, им не на кого было влиять, не с кого собирать дань, и приходилось трудиться самим. Отменена была старая система зачетов, введен особый, жесткий режим для тех, кто не желал трудом искупать свою вину.

Но иллюзии в отношении преступников кое у кого из молодежи исчезли еще не совсем. И это значило, что всем им: Баркову, Тамулису, Ратанову, уголовному розыску, комсомольским и общественным организациям – предстояло еще немало работы. И в этой работе мог помочь человек с такой судьбой, как Джалилов.

– Иногда я думаю, – тяжело сказал Арслан, – что за эти годы Кораблик тоже во всем бы разобрался…

– А может, он уже тогда многое понял, поэтому тебя и послали…

Домой они шли вместе.

Грязный, подтаявший днем снег лежал на тротуарах хрустящей рассыпчатой коркой по краям выступившего кое-где асфальта. Морозило. Вдоль улиц торчали сиротливые, уродливые палки осенних саженцев.

Они шли молча. На Театральной Барков остановился.

– Я здесь живу. Зайдешь?

Джалилов все еще был во власти мыслей о прошлом. Зайти? Продолжить этот рвущий душу разговор? Он представил себе, как сейчас на его кровати сидят очередные Майины знакомые, разливают по стаканам водку, а сама Майя и ее подруга орут во весь голос: «Все девчата парами, только я одна…»

– У вас нет книги «Честь» Медынского? – внезапно спросил Арслан.

– «Дело «пестрых» читал? Аркадия Адамова? А «Жестокость»?

Дома Герман показал Джалилову книги, аквариум с гуппи. Потом пили чай с засохшим конфитюром, и Арслан снова говорил о своей несуразно сложившейся жизни.

7

– Никому никуда не отлучаться, – сказал Шальнов, – будем брать Джалилова. Ты, Барков, один раз уже поверил бандюге. – Ом беззвучно засмеялся. – В общежитии ребята до сих пор тебя «благодарят»… Какого он роста?

За Джалиловым уехали четверо, остальные разошлись по кабинетам. Тамулис и Барков пошли к себе.

Без Мартынова в кабинете было пусто и тихо. И все-таки казалось, что Мартынов еще жив и проживет еще сутки до своих похорон. Сутки, за которые можно было найти убийц и Мартынов как-то мог узнать об этом. И пока он еще жил эти последние дни, никто не занимал его рабочий стол, не сдвигал его письменный прибор, не вынимал подложенные под настольное стекло фотографии.

Барков думал об этом, изредка поглядывая на часы. Время двигалось медленно. Оно точно делало вид, что шло, а на самом деле застыло. Вяло топталось на месте.

Тамулис откинулся на спинку стула и закрыл глаза…

Он хорошо запомнил тот день, сухой и знойный. Они долго ехали вдоль реки, но за косогором ее не было видно. И только когда их машина выскочила на вершину холма, справа, почти рядом, сверкнула Ролдуга. Шел молевой сплав, и до самого поворота Ролдуга была забита бревнами, не двигавшимися у берегов и плавно скользившими на середине. Над берегом, открытая майскому ветру, шелестела молодая березовая роща. Машины свернули с дороги и, пробравшись между деревьями, ткнулись в прибрежный кустарник.

Дальше все было неожиданно, непривычно, совсем не так, как должно быть на серьезных, больших операциях.

Из окна второй машины выбросили на поляну волейбольный мяч. Потом захлопали дверцы.

Мартынов, выскочивший первым, подхватил мяч и с силой бросил в замешкавшегося Тамулиса.

– Слушай, – остановил его Тамулис, – дай хоть пиджак снять.

Подошел Герман Барков, засмеялся:

– Но только пиджак, Алик! Нам известно, что бывают люди худые, очень худые, худые до измождения…

– Зря иронизируешь, Барков, – вмешался Мартынов, – где, скажи, можно еще увидеть живого йога! Мне так даже интересно. Юный выпускник каунасской средней школы йогов…

– Дураки! – вынужден был ответить им Тамулис. – Может, я купаться буду…

– Здесь не купаются, – сказал Мартынов.

Они стали в круг и взяли мяч. Гуреев «гасил», а Мартынов и Барков несколько раз мастерски падали, пока это им не надоело. Играли они молча и безжалостно, как давние соперники. А в Тамулисе все дрожало от непривычного нервного ожидания, и мяч не хотел его слушаться.

В это время в первой машине продолжалось совещание: Ратанов и майор Егоров инструктировали Нину Рогову. Луна, как всегда, чуточку улыбалась, разглядывая фотокарточку Вихарева, которую дал ей Ратанов. Другая девушка – ее звали Галей – заметно волновалась и комкала в руках зеленую шелковую косынку. Тамулис прислушивался к их разговору, но так ничего и не мог понять.

– Ты будешь играть или нет? – сердито спросил Тамулиса Гуреев.

– Грибов тут, наверное, пропасть, – раздался в это время добродушный голос седого, одинаково ласкового со всеми майора Егорова. – Вот мы в августе нагрянем сюда под выходной… Как, Галя?

Что ответила Егорову Галя, Тамулис не расслышал, зато услыхал, как Ратанов сказал негромко: «А теперь – пора!»

Девушки вышли из машины, и Нина помахала всем рукой.

Остальные тоже помахали вслед.

– Ни пуха! – крикнул Андрей Мартынов.

Когда девушки скрылись за холмом, Ратанов и Егоров, цепляясь за кустарник, поднялись наверх, туда, где кончался лес. Отсюда видны были деревня и дом, стоявший у самой дороги, дорога, петлявшая между холмами, на которой время от времени мелькали цветастые платья девушек.

– Плохо, что подходы просматриваются из дома, – сказал Егоров, – хоть на брюхе ползи…

Он стоял перед Ратановым коренастый, спокойный, с серебристыми прожилками на висках. Тесноватый поношенный пиджак обрисовывал его сильные, хорошо развитые плечи и мускулы на руках, которым мог позавидовать даже Гуреев. Егоров с ободряющей улыбкой смотрел на Ратанова. Ратанов заметно нервничал.

– Может, ждать, когда стемнеет?

– Посмотрим, что девчата скажут…

Девчата должны были сказать, там ли Вихарев.

Вихарева искала вся область. Если бы он появился в Даличе или у себя дома, на Пинже, его бы немедленно арестовали. Но он там не появлялся. Не мог он проскочить ни вокзал, ни аэропорт, ни пристань. Потом был получен приказ – перекрыть выход на шоссе со стороны Афанасьевского лесоучастка, и оперативная группа управления безуспешно кружила там по лесу уже четвертые сутки. И вдруг поступили точные данные, что он здесь, в Матвеевском починке, маленькой деревушке в сорока километрах от Западного шоссе, в том маленьком доме у самой дороги. Тогда за несколько часов Ратанов и Егоров через горком комсомола разыскали эту девушку – Галю, студентку педучилища, выросшую в Матвеевском починке, знавшую здесь всех и каждого. Галя должна была им помочь.

Этой весной все они первый раз были за городом. И от воздуха, пахнувшего рекой и хвоей, охватывало желание раскинуться на траве, следить за лениво тянущимися вдоль берегов бревнами и, надкусив тоненький стебелек лесного цветка, смотреть в небо. И тогда можно было ни о чем не думать. Или думать о чем-то простом и спокойном: о муравье, ползущем у твоего лица, о белых островках и бездонной синеве, но только не о «вальтере», из которого Вихарев убил инкассатора.

Барков и Мартынов тем временем разыгрывали Гуреева.

– Оказывается, в Англии – я прочел об этом в нашей многотиражке, – Барков строго смотрел в лицо Гуреева, – одна женщина тайно вступила в армию и дослужилась до генеральского чина. Причем никто не подозревал, что бравый генерал – женщина. Даже денщик. Обнаружилось это только после ее смерти. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Лучше бы в многотиражке продернули бюрократов из регистрационного отдела, – отозвался Гуреев.

– Темный человек, – сокрушенно вздохнул Мартынов, – зря вы, Барков, тратите на него время. – И бодрым голосом энергично продолжил: – Такие заметки, товарищ Гуреев, должны настораживать нас, работников милиции. В особенности кадровиков и хозяйственный отдел: в наших рядах тоже могут оказаться люди, получающие не положенное им по табелю теплое нижнее белье.

Тамулису показалось, что прошло не менее часа, пока на дороге снова мелькнули платья девушек. На голове у Гали была зеленая косынка.

– Он здесь, – сказал Ратанов, подходя к машинам.

Все замолчали.

– Значит, все-таки нам брать…

Гуреев сильным щелчком отбросил папиросу.

Изредка по берегу проходили люди, и надо было по-прежнему выглядеть беспечной и веселой компанией, проводящей день на речке. Надо было играть в волейбол и думать, как брать Вихарева. Поэтому мяч от сильного удара Андрея Мартынова снова взлетел над поляной.

Тамулис играл вместе со всеми, и эта игра была уже совсем не похожа на все другие игры в волейбол, которые он раньше видел. Мяч летал с пугающей быстротой, грозный, вышедший из повиновения, словно почувствовав свою силу над игроками.

– Алик, – сказал Мартынов Тамулису, – ты старайся брать мяч, пружиня пальцами. Вот так. И сам пружинь в коленях. Если тебе придется выступать на соревнованиях, тебя будут засуживать за нетехнический прием мяча…

– И не надо так брать мяч – получается двойной удар. – Барков подкинул над собой мяч и показал, как не надо брать. – Присаживайся…

Может, здесь Тамулис впервые поймал себя на мысли, что ему уже будет непросто расстаться с этими людьми, с уголовным розыском, как бы ни сложилась дальше его милицейская судьба.

Редко проводили они все вместе свободное время. Но их сближала работа, и потому на праздничных вечерах в управлении они всегда искали «своих» и, забравшись в пустой кабинет, пели сентиментальные песни об альпинистской палатке под Ушбой, о ночной Москве, о Сумасбродной девушке со странным именем Мери-Лю – об уголовном розыске песен не создано. Они умели работать, не считаясь со временем, детально осматривали места происшествия, составляли толковые протоколы осмотра, разбирались в современной технике экспертных исследований.

Правда, никто из них твердо не знал, как нужно брать средь бела дня в окруженной полем деревне вооруженного пистолетом убийцу.

Внизу тяжело хлопнула входная дверь. Тамулис услышал, как несколько человек молча, стуча каблуками, поднялись по лестнице на второй этаж и прошли в дальний угол к кабинету Шальнова. Потом опять все смолкло.

Егоров был среди них единственным фронтовиком, и поэтому он сказал Ратанову:

– Брать придется в лоб, с машин… Первому лучше пойти мне или Мартынову. Он покрепче.

– Кончили игру, ребята, – сказал Ратанов.

Все подошли к нему.

– Решаем так. К дому идем на машинах на самой большой скорости. В первой машине я, Мартынов и… Тамулис. Мы берем Вихарева. В дом идем в таком же порядке: я, Мартынов, Тамулис. Остальные окружают дом, отрезают Вихареву пути к отступлению. Старший этой группы – майор Егоров. Вопросы?

Он помолчал.

– Приготовить оружие – и по машинам.

Машины развернулись к дороге, оставив на поляне ровные полосы смятой травы. Все так же лениво плыли по реке бревна и таяли в бездонной синеве белые островки. Оперативники садились в машины. Березовая роща и весь этот спокойный окружавший их лесной мир больше не имел к ним никакого отношения.

Тамулис сидел на сиденье позади Ратанова и, пригнувшись к окну, хорошо видел маленький, безлюдный Матвеевский починок, первые изгороди за колодцем и маленький, ничем не выделявшийся дом у дороги. До дома было не более четырех километров но дорога не позволяла развить настоящую скорость, и только последний километр они прошли ближе к ста.

Теперь они были совсем на виду, поэтому шоферы спешили. Подхватываемая ветром пыль уносилась назад, образуя длинное мутно-желтое облако…

Оставалось несколько метров до калитки и еще метров двадцать от калитки до крыльца.

Когда Ратанов рванул ручку дверцы, в мгновение, затянувшееся бесконечно долго, они увидели вдруг маленького худенького мальчика, который, испугавшись машин, неуклюже заковылял по лестнице в избу. И все мигом поняли, что произойдет: пока Ратанов, сидевший рядом с шофером, обежит машину и добежит до крыльца, мальчик раскроет дверь и застрянет на высоком пороге. Ратанов уже не ворвется в избу неожиданно и стремительно, как предполагалось, потому что между ним и обложенным со всех сторон Вихаревым окажется этот мальчик в красных штанишках с отстегнутой лямкой.

Пыль еще оседала на бурую прошлогоднюю траву, а Мартынов, а за ним Ратанов и Тамулис уже бежали по двору, и Мартынов, обхватив сзади и прижав к себе мальчишку, опрокинулся спиной с крыльца на сухие черные доски настила, освобождая дорогу в дом, а Тамулис, ощутив внезапно необычайный прилив силы и ловкости, опередив Ратанова, всем телом бросился в дверь.

Увидев выскакивающих из машин и бегущих по двору людей, Вихарев растерялся. Он метнулся от окна к двери, но Тамулис, бросившийся с порога к нему в ноги, потащил его вниз, и тут же сверху на него навалился Ратанов, выкручивая руку с пистолетом. Еще через минуту Егоров и Гуреев посадили Вихарева в машину и увезли. Тамулис посмотрел на часы: прошло шесть минут с тех пор, как они выехали из рощи.

Ратанов сделал ему замечание, а потом пожал руку. И все подошли, чтобы поздравить Тамулиса с участием в первой операции.

Они возвращались в кузове попутного грузовика, потому что во второй «Победе» они все равно бы не уместились. Дорогой все стояли у кабины, тесно прижавшись друг к другу.

В лицо им хлестал свежий лесной ветер.

– Слушай, Алька, – положив руку ему на плечо, заговорил Барков, – ты почему такой худой? Ты бы жрал что-нибудь попитательнее… Побольше масла, что ли? Притащить тебе рыбьего жиру?

– У него просто астеническое телосложение, – неожиданно сказала Галя, и это были первые слова, которые в этот день от нее услышали. – Такое строение… Он толстым никогда не будет…

И она улыбнулась Баркову так просто и так дружески, что Тамулис сразу понял, что Галя и Герман еще обязательно встретятся.

«У моего отца тоже было такое телосложение», – хотел ответить Тамулис…

Тамулис тихо дремал на стуле, и голова его все время соскальзывала набок.

В половине третьего в коридоре снова раздались шаги. Вошел Гуреев, неожиданно бодрый, незаспанный, веселый.

– Идет как по маслу… Раскроем, ребята!

– Что там? – спросил Тамулис.

– Вас не было – грабежи мы так раскрывали. По ночам… Дело «Микадо»…

– Ну что же там наконец?

– Он! – Гуреев ткнул себя пальцем в грудь. – Чувствую. Когда мы за ним пришли, даже ничего не спросил. Оделся, взял семь пачек папирос… Уж приготовлены были!

– Кто его допрашивает?

– Там народу много: Шальнов, Ратанов, Карамышев, Веретенников. Сейчас Альгин приехал.

– А нам как?

– Ждать. Может, на обыск придется ехать – одежду со следами крови…

Тамулис по-детски зевнул, улыбнулся, положил локти на стол, уткнулся лицом в ладони.

8

В пять часов утра их разбудил телефонный звонок.

В кабинете Шальнова, несмотря на открытые настежь окна, плавали сизые змейки дыма. Здесь курили всю ночь. Полковник Альгин сидел рядом с Веретенниковым на диване, откинувшись всей спиной назад. Воротник рубашки он расстегнул, галстук держал в руках. Ратанов и Карамышев тихо переговаривались у окна. Шальнов быстро опрокидывал содержимое пепельниц в урны – наводил порядок.

Оперативники молча рассаживались на стульях вдоль стен.

– Вы будете говорить? – спросил Шальнов у Альгина.

– Давайте сами – горло еще болит…

Он устало поправил воротник, стал надевать галстук. Веретенников внимательно следил за выражением лица подчиненных.

– Зацепки у нас серьезные и интересные, – откашлявшись, начал Шальнов. – Во-первых, личность подозреваемого Джалилова. В прошлом – убийца. Судим за убийство, совершенное в лагере. Его посадили в лагерь, чтобы исправился, а он там убил человека. Прибыл в город недавно. Живет с сестрой. Сестра Джалилова – мать-одиночка. Соседи на нее жалуются: каждый день гости, каждый день пьянки. Второе: Джалилов – среднего роста, черный, постоянно носит сапоги. Третье: в ночь убийства Джалилов пришел домой поздно. Никто не может сказать – когда. Говорит, что был на реке. Ночью – на реке! Наконец, и это самое главное, у Джалилова была белая рубашка, и она бесследно исчезла. Как нарочно! А вы все помните показания Сабо: преступника он видел без рубашки. Тот нес ее в руке. Можно предположить, что отмыть пятна с рубашки не удалось, и ее преступники уничтожили.

На стульях среди оперативников пробежал шумок, у многих прояснились лица.

– Я заверил руководство управления, – поднявшись с дивана, строго и торжественно произнес Веретенников, – от имени всех нас, и вас и себя, как закрепленного за городским уголовным розыском, что послезавтра, теперь, – он взглянул на часы, – можно сказать уже – завтра, мы будем знать, кто совершил преступление.

– Василий Васильевич, – Карамышев нетерпеливо ерзал на подоконнике, ловя взгляд Шальнова, – я согласен с вами: рубашка – это улика! Но не дай, как говорится, нам бог обмануться! – Как следователь, Карамышев должен был до самого конца отстаивать объективную и беспристрастную оценку доказательств, все это понимали. – Надо не прекращать поиски…

– Потому что Джалилов не признался?! – подхватил Шальнов. – Так он и не признается… Могу вас заверить. Такие, как он, признаются под нажимом доказательств. Его придется изобличать косвенными доказательствами. Это заранее известно. А искать? Искать можно всю жизнь. Ищи на здоровье! Было б желание.

– У нас есть и другие доказательства, – устало сказал Альгин, – его надо предъявить на опознание Сабо.

– Мы предъявим его, – сразу же откликнулся Карамышев, – мы, товарищ полковник, предъявим его на опознание вечером. На том же месте и при таком же освещении…

– Ратанов, – позвал Шальнов, – надо размножить фотографии Джалилова, раздать участковым, всем. Пусть народу показывают их на участках. Может, кто-нибудь вспомнит, видел ли его в пятницу.

– Не помешает, – кивнул головой Веретенников.

Барков несколько раз ловил себя на мысли о том, что уже вечер. А было утро. Раннее летнее утро. За окном пели птицы, и люди выходили из домов, чтобы идти на работу.

– Карамышев проведет очную ставку Джалилова с сестрой, – опять заговорил Шальнов. – Барков и Гуреев сменят людей на квартире Джалилова. Тамулис поедет с фотографиями…

В коридоре к Баркову подошел Ратанов. За время совещания он не произнес ни слова.

– Небольшое изменение: на квартиру Джалилова вместе с Гуреевым я пошлю кого-нибудь другого. А тебя прошу еще раз съездить на место преступления. Тот универсальный магазин, что в первом этаже дома, он на днях открывается… Сейчас по радио передавали областные известия. Нужно еще раз проверить, не завозились ли все-таки в ту ночь товары в универмаг, Справка официальная у нас есть – Гуреев привез. А все-таки… Мало ли как бывает?

Барков недоуменно пожал плечами.

– Майя, – спросил Арслан, как только Карамышев ввел ее в комнату, – где моя рубашка белая? Я купил ее, как только освободился.

– Не знаю, Арслан, – сказала она громче и спокойнее, чем требовалось, – просто не представляю…

Она откинула со лба черную, как воронье крыло, прядь волос. Большие удлиненные глаза смотрели удивленно.

– Я давно уже ее не видел, Майя! – Голос у него неожиданно прервался. – Скажи, может, ты отдала ее кому-нибудь? Скажи как есть…

– Я не знаю, Арслан. Она лежала в шкафу…

– Скажи… – У него вырвалось грубое ругательство. Карамышев быстро отошел от окна и стал между ними. – Скажи! Ты видишь, что со мною случилось! Говори же! Где рубашка?

Майя подняла голову, смуглое лицо ее чуть покраснело.

– Я продала ее Насте Барыге. Еще зимой. Она скупает по дешевке у пьяненьких, а потом продает. Я хотела тебе сказать…

Джалилов со стоном стиснул руки.

Барков вынулся в отдел уже к вечеру.

– Товары в эту ночь в магазин не завозили и не должны были завозить. Возят с сегодняшнего дня. Но вот секция, где будут торговать часами… Там, оказывается, все уже давно завезено. Полное подсобное помещение. Мне заведующий показал…

– Что же это значит? – вслух спросил Ратанов самого себя.

– Могла быть попытка совершить кражу.

– А Джалилов был вором… – продолжал Ратанов.

Барков поморщился, покачал головой.

В кабинет вбежал Тамулис.

– Ну и Анастасия Ивановна, она же тетя Настя Барыга!

– Что?

– Ей лет под шестьдесят. Хитрющая-прехитрющая… И все время сушки жует. «Ты, – говорит, – сначала, мил-человек, узнай, почему мне пенсию за июнь не принесли, а потом я тебе все расскажу, что спросишь». «Хорошо, – думаю, – пусть будет так». Звонил в собес – все занято. А она все сидит сушки грызет. «Знаете, – говорю, – Анастасия Ивановна, вам придется самой туда сходить». А она мне: «А ты, мил-человек, погоди маненько и опять позвони». И снова за сушки.

Ратанов нетерпеливо завозился на стуле.

– Все-таки? Покупала она рубашку у Джалиловой?

– Покупала. Еще зимой.

– Где эта рубашка?

– Продала, и очень недавно. На днях. Продала на рынке молодому человеку в сапогах. Интересная деталь: покупатель этот с ней поздоровался. Говорит: «Ты ведь, бабка, из Шувалова? Я тебя знаю». Она действительно работала в Шувалове, это километрах в тридцати к северу… Сестра ее и сейчас там живет.

– Она знает его?

– Говорит – нет. Да, и еще он спросил у нее, краденая ли рубашка. Она говорит: нет, брата, говорит, Майки Джалиловой с тупика…

– Странно.

Вошел Карамышев.

– А не могло так быть, что Джалилов своим вопросом натолкнул сестру на нужный ему ответ? А с Настей они могли заранее договориться…

Карамышев, как всегда, пробовал доказательства «на разрыв» с разных сторон. Но Ратанов чувствовал, что сейчас сомнения Карамышева напрасны – дать себя обмануть следователь не мог.

– Ты будешь разговаривать с Настей? – спросил Ратанов.

– А как же!

– Она здесь.

Карамышев вздохнул.

– Многое зависит от опознания. А ты знаешь, как критически следует относиться к его результатам, недаром оно не было предусмотрено прежними процессуальными кодексами, хотя и применялось на практике… Я думаю провести опознание на том же месте, где Сабо видел преступников, у старой мечети. На фоне знакомой окружающей обстановки Сабо скорее узнает или не узнает Джалилова.

А день все тянулся и тянулся, нескончаемо долгий, нерадостный, беспросветный.

И казалось, прошло не менее ста таких же длинных серых дней, пока, наконец, Карамышев, Альгин, Шальнов и Сабо не выехали на «Победе» к старой мечети. На второй машине за ними отправились еще несколько человек, в том числе Джалилов, понятые и лица, подобранные по росту, возрасту и приметам внешности для предъявления на опознание.

Ратанов и все, кто еще остался в его отделении, ждали их возвращения в горотдел. Разговаривать не хотелось. Ратанов включил радио, передавали последние известия. На юге страны снимали урожай. В Сибири заканчивали перемычку великой реки. Тяжеловес Леонид Жаботинский установил новый рекорд по сумме многоборья.

Около двенадцати часов в коридоре раздался топот. Гуреев выключил радио. Не менее десяти человек быстро шли по коридору к кабинету Ратанова. В кабинете все поднялись, даже те, кто успел задремать. Открылась дверь.

– Ну? – вырвалось у Ратанова, но он уже видел унылое, сразу обвисшее лицо Веретенникова. Из-за его спины выглядывал усталый Карамышев.

В кабинете еще о чем-то говорили, советовались, вставали и садились. Звонил генерал. Барков отвозил Джалилова на машине домой. Прощались за руку оперативники.

Непонятное чувство вины перед убитым товарищем не давало Ратанову прийти в себя.

Потом они остались впятером: Альгин, Веретенников, Шальнов, Карамышев и Ратанов.

– Жаль, что мне на сессию уезжать, – сказал Шальнов, – а то я бы все-таки занялся еще раз Джалиловым. Не верю я ему. Не тот он человек, каким хочет показаться.

– Что и говорить! Обвел нас Джалилов вокруг пальца, а теперь, должно быть, смеется, – поддержал Веретенников. – Я бы его предъявил на опознание днем, в кабинете…

– Что это за несерьезные разговоры! – вспыхнул вдруг Альгин, на скулах у него заиграли желваки. – От фактов никуда не уйдешь. Надо начинать все сначала.

Он встал, пригладил на груди китель и каким-то официальным, даже торжественным шагом, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Вскоре ушли Веретенников и Шальнов.

Ратанов и Карамышев слышали, как Шальнов, уходя, бормотал в коридоре:

– «Кончаю! Страшно перечесть… Стыдом и страхом замираю…»

Письмо Татьяны к Онегину экзаменаторы требовали наизусть.

– Пойдем ко мне ночевать, – сказал Карамышев, – мои на даче живут…

– Не могу. Может, ночью понадоблюсь.

Перед самым его уходом к Ратанову позвонил Альгин.

– Один?

– Один.

– Не могу я терпеть нытья, боязни смотреть в глаза фактам. Настроение плохое?

– Плохое.

– Мне здесь жена книгу подает, говорит, прочти Игорю Владимировичу. Ты слушаешь?

– Слушаю.

– Слушай: «Какое б море мелких неудач, какая бы тоска ни удручала, руками стисни горло и не плачь, садись за стол…»

– «И все начни сначала». Симонов. Большой ей привет.

9

Он спал мало.

Едва ему удалось забыться, как зыбкий, отрешенный от действительности мир заполнился голосами. Лиц говоривших он не видел и слов не мог разобрать. Голоса усиливались, приближались, словно кто-то неистово и бессмысленно крутил рукоятку радиоприемника. С хрипом и свистом голоса проносились мимо Ратанова, не задевая его, пугая только своим знакомым ритмом. Сквозь сон Ратанов почувствовал фантастически извращенный ритм допросов: вопросы – ответы, вопросы – ответы…

Допросы часто снятся следователю, как машинисту шпалы, а трактористам и комбайнерам борозды в поле.

А потом он вдруг увидел во сне Дворец спорта. Ослепительно освещенный ринг, легкие, неслышные тени боксеров. Темный невидимый зал гудел и дышал гулким деревянным стуком. Этот гул становился с каждой минутой все громче и громче и заполнял зал до краев.

– Данте! – раздался вдруг тонкий, писклявый голос почти над ухом у Ратанова. – Данте Кане!

Ратанов увидел вдруг, как итальянца Данте Кане уже прижали к канатам, и противник «кормит» его с обеих рук быстрыми короткими боковыми ударами, хлестко и резко.

– Рата-а-анов! – снова закричал тот же голос. – Рата-а-анов!

И Ратанов почувствовал, что на ринге он сам. И он и его противник чуть раскачиваются в обманных движениях. Стерегут друг друга. Вот Ратанов находит удобный момент, легко выбрасывает вперед левую руку и попадает в перчатку, он бьет своим любимым боковым ударом с дальней дистанции – раньше этот удар называли свингом, – опять подставленная перчатка. Заканчивается раунд. Все кричат его фамилию. Он бьет – и все мимо, мимо, мимо…

Качается невидимый зал, а он бьет и бьет впустую.

Обессиленный, открыл он глаза. Над ним стоял человек.

– Товарищ Ратанов, – смущенно повторил проводник розыскной собаки Морозов, – меня дежурный прислал: вы просили машину пораньше.

Солнце еще только поднималось за аккуратными разноцветными кубиками корпусов, дымился влажный асфальт, и плыли сквозь создаваемые по пути водопады две одинаковые, точно родные сестры, поливальные машины.

Позади дома было прохладно. Каменистый грунт был взрыхлен, но Ратанов уже видел то место. Он увидел его сразу, как только свернул за угол дома. Земля здесь была чуть темнее и камни были убраны.

Прошло всего три дня, а Ратанову казалось, что миновал месяц с того дня, когда впервые они приехали на рассвете к этому дому, к этому громадному котловану, к этому старому рельсу, вбитому неизвестно для чего в щебенку и шлак.

С того дня здесь ничего не изменилось. Черная, окрашенная краской решетка бетонированного колодца глухо взвизгнула, когда Ратанов приподнял ее и привалил к стене дома. И доски, которыми была зашита внутренняя, ближняя к зданию стенка колодца, были такими же свежими и влажными, как в то утро.

«За этими стенками, – спокойно рассудил Ратанов, – должен быть проход в подвал, а может быть, и в магазин». Сердце его первое отметило верную мысль и забилось чуть быстрее, самую малость. Почему он сразу тогда об этом не подумал? Говорят, что каждое преступление можно раскрыть, потому что ни один преступник, каким бы опытным он ни был, не может предусмотреть всего. А какой рок тяготеет над следователем, может ли он предусмотреть все? «Это ничего, что вход в магазин с другой стороны, их склад наверняка тянется сюда».

Он вспомнил нераскрытую февральскую кражу из Центрального универмага – она случилась, когда он был в отпуске, – но там было по-другому… «Надо поискать преступника и в Шувалове, может, кто-нибудь его вспомнит. Может, сразу скажут: «Да это ведь вот кто!»

Он выбрался из колодца наверх.

Мимо Ратанова все чаще и чаще стали проходить люди, и вдруг он заметил, что бесцельно ходит взад и вперед от угла к углу, что с двух балконов за ним наблюдают несколько человек, а вслед за ним, почти вплотную, ходят от угла к углу маленький мальчик и девочка лет пяти. Он взглянул на часы – было уже половина девятого. Он вспомнил об Ольге Мартыновой, об Игорешке, о траурных венках и повязках и почти бегом побежал к машине.

В дверях горотдела он столкнулся с Шальновым.