Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8. Издержки следствия

– Вам кого? – спросила соседка Ряхина. Она открыла дверь ровно настолько, что Налегин смог увидеть только седой клок волос, очки и маленький сухонький носик.

– Нужно поговорить. В домоуправлении сказали, что вы можете помочь. – Налегин поборол в себе искушение поставить ногу на порог, чтобы дверь не захлопнулась.

Старушка еще плотнее прикрыла дверь. Из узкой щелки донесся голосок:

– Кто вы будете?

– Работник милиции, – он протянул в щель красную книжку.

Женщина взяла удостоверение и исчезла, прихлопнув дверь. Налегин слышал, как в глубине квартиры раздался мужской скрипучий голос. Наконец дверь широко распахнулась.

– Заходите. Я проведу вас к мужу… Я не могу решать дела без мужа…

Она повела его через полутемный коридор к маленькой двери, чуть слышно поскребла ее пальцами и неожиданно громко закричала:

– К тебе можно, Леонидик? Он слышит плохо, – тут же пояснила старушка.

Они вошли в небольшую комнатку, выходившую окнами во двор. Верхняя фрамуга окна была приоткрыта, а на софе, сбоку от двери, закутавшись до самого подбородка в теплый плед, лежал человек по имени Леонидик. Налегину были видны только голубые глаза, не по-старчески острые.

– Прихворнул немного, – кивнула женщина в его сторону, – в кухне простудился. Он сам готовит, мне не доверяет. Инженер, в пищевой промышленности работал! – добавила она с гордостью и тут же представилась сама: – А я бывший библиотечный работник.

Голубые глаза чуть улыбнулись.

– Скажите, когда можно застать дома вашего соседа?

– Днем он всегда дома, – ответила женщина, – только сегодня его нет. Вчера ушел около десяти и больше не возвращался.

Вторая половина ответа соответствовала положению вещей – в этом у Налегина сомнений не было.

– А в другие дни, ну, например, двадцать шестого февраля, он был дома?

– В другие дни он вообще не выходил днем из дома. Я же вам говорю.

– Но почему вы так уверены?

Старушка улыбнулась.

– Когда вы будете в моем возрасте и соседи будут вашим единственным обществом, поймете, почему я уверена. Мы ведь с мужем никуда не ходим… Иван Данилович с тех пор, как приехал, все время днем находится дома, а без пятнадцати шесть идет встречать жену.

Это «Иван Данилович» в отношении Ряхина, известного в угрозыске под многими кличками, но никак не по имени-отчеству, странно резало слух.

– У вас с этой датой ничего не связано? – зашел Налегин с другого конца. – Вам когда пенсию приносят?

– Двадцать шестого февраля? – старушка задумалась, подняв брови над проволочной дужкой очков, потом подошла к мужу и, наклонившись, громко крикнула в самое ухо: – Леонидик, давай посмотрим в твой реестр, мы Машеньку Комиссарову не двадцать ли шестого поздравляли с днем рождения?

Она достала откуда-то из-под старичка толстую тетрадь в дерматиновой обложке, водрузила на нос мужа свои очки и стала переворачивать страницы перед его глазами. Она могла бы, без сомнения, посмотреть сама, но, видимо, по установленному в их маленькой семье порядку «реестром» ведал только он, глава семьи.

Налегин ждал, оглядывая комнату: подшивка журналов «Здоровье», старомодная соломенная шляпка с украшениями на проволочках, горка промытых и просушенных станиолевых крышечек от молока и кефира. На гвоздике у двери было наколото несколько бумажек, исписанных аккуратным почерком, настолько мелким, что Налегин не мог разобрать ни слова.

Наконец старик нашел нужную запись и безучастно прошептал:

– Двадцать седьмого у Машеньки был день рождения, телеграмму мы давали накануне.

– Ну вот! – обрадовалась старушка, сворачивая тетрадь. – Совершенно верно. Я ходила давать телеграмму в Томск и оставляла мужа на присмотр Ивана Даниловича… Сами понимаете, такой у нас возраст.

– Сколько же вам лет?

– Догадайтесь.

Он задумчиво дернул себя за мочку уха.

– Вам шестьдесят пять, мужу, наверное, столько же…

– Вот и не угадали! – обрадовалась старушка и подошла к кровати. – Слышишь, Леонидик, товарищ уполномоченный говорит, что мне шестьдесят пять лет.

Леонидик слегка подморгнул Налегину голубым глазом.

– Мне, молодой человек, семьдесят четыре года, а моему мужу восемьдесят пять.

…Уходя, Налегин все же прочитал надписи на бумагах, висевших у двери: «11 марта. Простокваша без пос., 2 бутылки 32 коп., булочка городская 7 коп., сырки 30 коп.»

Да, на показания этих людей можно положиться!

…Но все же по дороге он зашел на почту и отыскал квитанцию.

Все было верно: в 11 часов 23 минуты 26 февраля жена бывшего специалиста пищевой промышленности отправила телеграмму из двадцати двух слов в город Томск, подруге детства Комиссаровой М. Я.

Версия о Ряхине была близка сердцу Данилова: она позволяла надеяться на быстрое раскрытие преступления. Поэтому, выслушав сообщение Налегина, Данилов послал к супругам-пенсионерам более прыткого и везучего Шубина, чтобы тот еще более глубоко и настойчиво потолковал со старичками, которых мог попросту запугать сосед-уголовник…

Гаршин же, ни минуты не мешкая, снял всех оперативников с проверки этой версии и тут же безжалостно снова разбросал по городу с иными, более сложными заданиями.

Весь этот день Данилов и Гаршин не виделись и не разговаривали друг с другом. Наконец уже вечером Данилов, усталый, но не сердитый, не нервный, как в последние дни, а словно бы внутренне успокоившийся, пришел к своему заместителю.

– Да, Николаич, Добров Ряхина не признал, а Шубин подтвердил сообщение Налегина… Так-то… Но ведь ничего в том нет, а? Не слишком ли мы все драматизировали? Сами на себя нагнали страху! А?

Не раскрыты две квартирные кражи в Остромске. Почему мы решили, что они обязательно связаны с убийством в Усть-Покровске? Конечно, плохо, что кражи не раскрыты. Но ведь и раньше какие-то кражи мы не раскрывали, или раскрывали не сразу… Почему мы решили, что наш вор – убийца?

– Не надо успокаиваться, – покачал головой Гаршин. – Думаю, все обстоит так, как показалось нам с первого раза.

– Это интуиция тебе говорит?

– Интуицию можно рассматривать как анонимное сообщение. Оно может быть и правильным… Обстоятельства кражи у Шатько еще до получения сигнала из Усть-Покровска предупредили, что мы имеем дело с убийцей.

– Хм… Но с прошлого года у нас остались три нераскрытые кражи. Если бы мы стали тогда поднимать вокруг них такой же шум, как в этот раз, мы бы наверняка нашли аналогичные преступления и в том же Усть-Покровске и где-нибудь в Могилеве. А может, и на Сахалине.

– Может быть… Но мы должны удвоить усилия, а не расслабляться. Первое – это поиски наводчика, второе – самого преступника. Я не могу отделаться от мысли, что это кто-то из скрывающихся от следствия, прожженный, опытный…

– Я видел: ты истребовал из архива дело Кокурина. Кому думаешь его поручить?

– Если у тебя не будет возражений – Налегину.

– Я буду рад, если ему удастся что-то сделать, – добродушно ответил Данилов и усмехнулся. – У нас в отделе, кажется, нет сотрудника, который бы в свое время не занимался розыском Кокурина. Ну ладно. Как у нас с беседами на предприятиях, Гаршин? Я в последнее время как-то упустил их из виду.

– Все идет по графику, я слежу, – успокоил Гаршин.

– А с ночным дежурством оперсостава?

– Нормально.

– Молодцом, – Данилов не мог не оценить кипучую натуру Гаршина: усилиями заместителя отдел продолжал действовать целеустремленно, четко, дисциплинированно. – Со свидетелем Добровым не забывают ходить по городу?

Последующие дни не принесли никаких изменений: Кравченко разыскивал своих «гастролеров», Налегин сидел над делом Кокурина, Ферчук и другие оперативники по очереди ездили со свидетелем Добровым по городу, отыскивая следы неизвестных мужчин, выходивших в день кражи из дома Шатько.

В субботу с утра по распоряжению Гаршина Шубин и Кравченко выехали с Добровым в соседний городок Агатурово и весь день безрезультатно слонялись по его похожим друг на друга улицам.

Городок был деревянный, выросший из лесного рабочего поселка. От вокзала через центр шла улица длиной в пять или больше километров. Она была длинная и узкая, как небольшая речка, и, как речка, свободно извивалась среди домов и магазинов. По обеим ее берегам, как набережные, тянулись тротуары.

Оперативники ходили пешком. Сначала они входили в каждое кафе, каждый магазин – все трое, потом стали входить только Добров и Кравченко, а еще позже – один Добров. Выходя, он, не глядя на Шубина и Кравченко, пожимал плечами, и все трое шли дальше.

К вечеру они уже знали Агатурово как свои пять пальцев и свободно ориентировались в его извилистых улочках и переулках. Ближе к центру людей на тротуарах становилось все больше, а сам тротуар был полон деревянным гулким стуком по всей своей длине от вокзала до фанерного комбината.

У проходной комбината было много народу. То и дело подходили маленькие комбинатовские автобусы. У зеленых ворот стояла охранница – молоденькая девушка с высоким начесом волос над белым крахмальным воротничком и с карабином на худеньком плече. Вокруг нее толпились агатуровские ребята.

Оперативники пропустили мимо себя две смены – кончившую работу и заступавшую в вечер, но лицо Доброва, вглядывавшегося в каждого проходящего мимо человека, было по-прежнему непроницаемо.

– Надо еще на танцплощадку пройти, – сказал он, отходя от проходной. С тех пор как он из счетовода Доброва благодаря случайности превратился в свидетеля Доброва и стал принимать участие в розыске, мнение его о своих сыскных способностях сильно повысилось и он уже посматривал свысока на разъезжавших с ним оперативников.

Городской сад в Агатурове оказался неожиданно большим, густо заросшим деревьями и кустарником. В одном из уголков, у забора, приютилась танцевальная площадка, огороженная высоким штакетником. Танцующих было мало, и по возрасту никто из них не подходил.

На вокзал пришли задолго до отхода местного поезда. Пассажиров в вагонах было мало: дачники, несколько одинаков одетых мальчишек – кеды, спортивные брюки и голубые испанские шапочки с кисточками. Добров остался курить у справочного бюро, а Шубин и Кравченко прошли в вагон.

Здесь была довольно большая компания молодежи.

– Садись, – мигнул Шубин Кравченко, устраиваясь неподалеку от них.

Молодые люди вели себя шумно. На их скамейках громко смеялись. Потом тянули жребий, кому бежать за мороженым. Кравченко незаметно наблюдал за полной голубоглазой девушкой. Она смотрелась в маленькое квадратное зеркальце и что-то напевала, забыв об окружающих. Поймав на себе взгляд Кравченко, девушка вынула из сумочки шоколадную конфету и начала есть, держа конфету прямо перед собой и откусывая маленькими кусочками. Кравченко отвернулся.

– Валька! Саломатин! – крикнула тут же девушка в середину вагона. – Приветственную речь приготовил?

Чернявый паренек в полосатой шерстяной кофте поднялся и заговорил громко, легко, без всякой иронии. Томной, вялой рукой он помогал своей декламации.

– Боги туризма! Отцы геологии! Текст вашего пригласительного послания, отлитый в бронзе, будет навечно выставлен нами у порога шестой лаборатории…

Кравченко почувствовал вдруг у себя на плече чью-то руку и обернулся. Добров стоял сзади, одновременно подавая знак обоим оперативникам.

– Вот они! – показывая на Саломатина, прошептал Добров. Он вел себя так, как будто не получал ни от Данилова, ни от Гаршина никаких инструкций на случай встречи с преступником. – Вот они! – повторил он пронзительно свистящим шепотом.

Паренек в полосатой кофте продолжал репетировать, голубоглазая девушка время от времени искоса поглядывала на Кравченко.

– Ты только не ври, Саломатин, – раздался из тамбура громкий и звучный бас, – ты говори по жизни: все как есть! – Энергичный короткорукий толстяк в массивных очках двигался по проходу между скамьями, раздавая пачки с мороженым. – Ты скажи, что находящиеся в отпуске сотрудники некоего института, получив приглашение посетить Клуб путешественников…

Шубин метнул на Доброва недобрый взгляд.

В это время тихо, а потом все быстрее и громче застучали моторы. Электричка плавно двинулась с места под задорную туристскую песню. Толстяк отбивал такт на скамейке, и от его полновесных ударов на сверкающих никелем полочках для багажа еще сильнее подрагивали рюкзаки, палатки, штормовки.

Кравченко не сразу сообразил, что от него хочет чернявый паренек, которого все называли по фамилии – Саломатиным. Он стоял перед ним с какой-то брошюрой и авторучкой, а голубоглазая девушка смеялась. Вся компания с любопытством наблюдала за ними.

– Он хочет подарить вам свою работу. С автографом, – смеясь, крикнула девушка, – на память о встрече! Он проиграл мне пари.

– Спасибо, – неловко улыбнулся Кравченко.

– Кому? – бесстрастно, выполняя каприз дамы, спросил Саломатин. Кравченко на минуту замялся.

Шубин привстал и посмотрел название брошюры– «Еще раз к вопросу о параметрах космических кораблей». В. Саломатин».

– Напишите: «Славному сыщику А. И. Доброву», – сказал он.

Саломатин удивленно качнул густыми бровями, но ничего не сказал.

– Пожалуйста.

– Гора родила мышь, – подвел вечером Данилов итог этой поездки.

Налегин повесил пиджак на спинку стула и снова пододвинул к себе розыскное дело Кокурина в обложке зеленого, порванного уже в нескольких местах картона. С внутренней стороны обложки рядом с записью «подшито и пронумеровано триста (300) листов» был приклеен большой из грубой шершавой бумаги конверт с фотографиями. Их было немало, этих фотографий, сделанных по всем правилам опознавательной съемки – в одну седьмую натуральной величины. Кокурин был снят в фас и в профиль, сидящим на специальном стуле, который, как утверждали специалисты, обеспечивал «правильное положение головы и непринужденную позу».

Но были в конверте и другие снимки. Налегин – в который раз – присматривался к трем мальчишкам, изображенным на желтом плотном листе матовой фотобумаги. Каждый из мальчишек, жестко и прямолинейно поставленных перед объективом, держал в руках какое-либо вещественное доказательство совершенного преступления – кто пачки папирос стопкой, кто бутылки вина, кто кульки с конфетами. Под снимками можно было разобрать выцветшую подпись:

«Воровская группа Бубна, совершавшая кражи из палаток».

Кольку Кокурина поставили в этой группе посредине. Как знак отличия главаря шайки, как скипетр или гетманскую булаву, он держал металлическую фомку, видимо тяжелую и ржавую, с раздвоением на конце. Воришек сфотографировали после допроса, когда они уже во всем признались, и на их лицах были написаны стыд и недоумение: они не знали, зачем понадобилось фотографировать их в таком виде. Наверное, не знал и тот, кто фотографировал. А может, он считал, что унижение – один из видов борьбы с уголовной преступностью.

Вот еще любительский снимок: Кокурин и несколько ребят, возможно его будущих соучастников, рядом с военным летчиком. У летчика открытое, смелое лицо и большой лоб…

А вот Кокурин во весь рост у шаткого, на трех тонких ножках столика, рядом с высоким фикусом. Он делает вид, что разливает по стаканам вино из большой бутафорской бутылки. Рядом с ним еще двое молодых парней, а за ними белая шапка рыночного Эльбруса и сбоку вытисненный золотом штамп: «Госфотография № 2».

Налегин любил эти редкие часы в отделе уголовного розыска, после дневной суеты и спешки, без телефонных звонков, без шарканья подошв в коридоре, без стрекота пишущих машинок.

Ты остался один в своем кабинете после работы. Часть лампочек в коридоре из экономии выключена, шуршит шторой ветер, прорываясь в форточки. Непривычно тихо вокруг, полумрак… Ты листаешь старое розыскное дело, закладываешь нужные листы нарезанными тобою же аккуратными полосками бумаги, делаешь пометки. Устав, пересаживаешься на старый диван и откидываешься на его холодную спинку. Из зеркальной черноты окна на тебя смотрят знакомые, резко, контуром, очерченные в стекле молчаливые свидетели твоих бесконечных усилий – настольная лампа с изогнутой птичьей шеей, матово поблескивающий графин, стопка книг… И два лица – то, что охвачено квадратом рамки, длинное, большеглазое, со впалыми щеками, остренькой бородкой, и второе – твое собственное, в общем не такое уж знакомое, неизученное лицо; лицо человека, которого ты склонен поругивать, в ком готов находить изъяны.

Ну подумай же! Догадайся! Итак, взрослый уже человек, не парнишка, находится в тюрьме, с ним часто разговаривает работник оперчасти, опытный чекист. И этот работник пишет, что заключенный Кокурин, кажется, начинает прислушиваться к его словам. Бубен берет в библиотеке книжки! Какие? Вот их список: «Маугли», «Жизнь леса», «Рассказы натуралиста»…

Конечно, легче всего предположить, что Кокурин стремился вырваться из того круга людей и понятий, в котором он заточил себя с детства, о его стремлении к чистоте, искренности, правде, прибежищем которых виделся ему мир природы. Но разве не могло быть и по-другому? Вот если бы ему, Налегину, удалось встретиться с людьми, которые лично знали Кокурина! Где, например, сейчас Телятник? Может, его не так уж трудно будет разыскать? И все-таки этот список книг – в пользу Кокурина…

Но недолго пробыл Налегин в одиночестве, несуетно размышляя над старыми бумагами. В кабинет, внеся с собой сырой, по-весеннему тревожный запах улицы, вошел Шубин и с размаху бросил свое сухощавое, крепкое тело на диван, так что пружины заскрипели.

– С Ряхиным ты был прав… Давно не ворует. Оказывается, в леспромхозе даже в дружине состоял. Порядок наводил в дни получек. Представляешь, с красной-то повязкой!

– А ты еще на него нажимал!

– Это мой метод. – Шубин сел поудобнее и с удовольствием потянулся. Когда он разговаривал с Налегиным наедине, покровительственно-снисходительное выражение словно исчезало с его энергичного худого лица, украшенного очками в модной оправе. – Я сам его разработал. Я прикидываюсь чуть глупее, чем есть, недоверчивым, подозрительным. И такой вот Ряхин, человек неглупый, дорожащий свободой, начинает меня опасаться. Он решает мне помогать. Он рассуждает так: «Черт его знает, вобьет себе такой Шубин в голову, что я совершил преступление, – не за это, так за другое посадит! Скорее бы этот дубак нашел настоящего виновника!»

– Зачем тебе это? – искренне удивился Налегин.

– Чудак! Он-то лучше нас знает преступников!

– Я не о том. Какого он будет мнения о работниках уголовного розыска?

– Не обязательно плохого. В конце концов что важнее – мнение Ряхина или поимка убийцы, то есть спасение чьей-то жизни, даже жизней?

– Да разве уважение к милиции не играет никакой роли? Разве оно не останавливает преступников? – Налегин снова стал похож на примерного ученика, разъясняющего соседу по парте то, что говорил классный руководитель и что пролетело мимо ушей.

Шубин откровенно усмехнулся: все, о чем говорил Налегин, звучало слишком абстрактно.

– Я уже несколько краж так раскрыл. Это дороже благих побуждений.

– Пойми: ты растрачиваешь моральный капитал, который нажит до нас. Ты ставишь подножку тем, кто придет на твое место после…

– Ох, Налегин, смотри ты на вещи проще! Не хочется мне с тобой ссориться сегодня. Как говорится, пусть время рассудит. А время многое прощает победителю. Все-таки людям нужны практические достижения. Слушай! Какие у тебя еще соображения по делу?

– В обоих случаях преступник точно угадывал места хранения ценностей. Это самая характерная деталь в аналогиях. Тут зарыта собака.

Примерный ученик не должен делать тайны из того, что знает его первая заповедь…

– Ты считаешь, что в обоих случаях был один наводчик?

– Да. Учти, что и в Усть-Покровске «работа» такая же тонкая… Матерый преступник вообще обходится минимальным числом сообщников. А как поживает твой свидетель Добров?

– А, Добров! Он видел двух людей, выходивших в тот день из подъезда, где живет Шатько. Приметы их, сказал, хорошо запомнил. Стали проверять – запутался. В общем ходим пока с ним по городу, но надежд уже нет…

Когда Шубин ушел, Налегин просидел еще с час, подготавливая запросы по Кокурину. Интересно, каким способом он совершал свои наиболее удачные квартирные кражи? Не находили ли при осмотре мест происшествий бумажных трубочек, как в квартире Шатько? Надо истребовать уголовные дела прошлых лет, решил Налегин. Почему, кстати, оперативники так редко ими интересуются? Спешка?

Но после Шубина кабинетная работа как-то не клеилась, что-то нарушилось в ее ритме. Налегин отправился через коридор в комнату Кравченко, который занимался проверкой преступников – «гастролеров».

– Давай съездим к Ветланиной, – предложил Налегин товарищу, – ты уже знаком с ней, а то неудобно – поздно!

– Она раньше и не освобождается. А ты что хотел?

– Показать фоторобот. Еще раз. А заодно и фото Кокурина.

Они уже собирались выехать, когда в кабинет без стука заскочил какой-то совсем немыслимый в эту пору, обгорелый, облупившийся на солнце паренек лет шестнадцати, в тесном пальто и грязных кедах. Он бойко обвел глазами кабинет.

– Спартака нет?

– Нет.

– И сегодня его больше не будет?

– Нет. Может быть, у тебя что-нибудь срочное? Мы все вместе работаем.

– Нет, – категорически отказался парень, шмыгая носом и притопывая кедами, – мне Спартак сказал: «Прямо ко мне». Вы просто передайте, что приходил его Юный Друг.

Кравченко и Налегин переглянулись.

– Юный Друг?

– Мы с ним так договорились. Он поймет.

И, сверкнув веснушками, гость растаял.

– Проворный юноша, – сказал Налегин.

– Они оба проворные, – вздохнул Кравченко, взъерошив свою каштановую шевелюру, лучшую шевелюру в Остромском угрозыске. – Показатели у меня хуже шубинских, раскрываю хуже, но вот таким мальчишкам заданий по розыску я не даю. Пусть учатся в школе, читают книжки, занимаются спортом. Уголовщина не поле деятельности для тимуровцев. Причем обрати внимание: он служит не делу, этот Юный Друг, а определенному лицу!

– Мне уже показывали эту фотографию, – сказала Ветланина, прищурившись и держа фоторобот в вытянутой руке далеко от глаз, – по-моему, женщину, похожую на эту, я где-то видела. Но где? В магазине? В поликлинике? А этого никогда не встречала.

И Налегин и Кравченко были убеждены, что именно Ветланина могла дать ключ к раскрытию преступления, что в ее памяти под пока не известным ни ей, ни им девизом хранился портрет соучастника или соучастницы преступления. Но фоторобот – портрет слишком условный, чтобы вызвать поток прямых ассоциаций. Сотрудникам угрозыска оставалось только задавать наводящие вопросы в надежде на счастливую случайность.

– Может, какая-то женщина ошибалась номером квартиры, спрашивала какого-то Иванова, Петрова, Сидорова?

Ветланина отрицательно качала головой. Налегин сидел в уютном кресле задумчиво, и вид у него был такой, словно он по рассеянности может просидеть здесь до утра.