Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15. Встреча однокурсников

Посредине невысокого, ярко освещенного зала лежала широкая ковровая дорожка, а по обеим сторонам ее стояли столики. В дальнем углу зала, как на другой стороне площади, сверкал никелем буфет. На низкой эстраде шептались оркестранты, готовясь к выступлению.

– Сюда, – сказал Мамонов. Он поздоровался с молоденькой официанткой и свернул в боковой кабинет. У Налегина тревожно и зябко дрогнуло сердце.

В комнате было много людей. Едва Мамонов и Налегин показались в дверях, поднялся шум:

– У-у!

– Привет! Салют!

– Славик! Кого я вижу?!

Не менее десятка голосов одновременно спрашивали, отвечали, смеялись.

– Тихо! – едва все уселись, прорвался вдруг сквозь этот шум громкий строгий голос. – Иначе публика будет удалена из зала! Все явились? Стороны в процессе? Представители истцов? Следователи? Уголовный розыск? – Тамада, бывший староста группы, а теперь заместитель председателя областного суда, поднялся, нетерпеливо постукивая ложечкой по фужеру. – Отводы к председательствующему имеются?

– Все здесь, – ответил в наступившей тишине бывший комсорг группы Женька Мамонов, – отводов не имеем.

– На зарубку становись!

Все встали. Когда-то, на целине, они установили торжественный ритуал – в конце каждого дня на шесте в самой большой палатке их лагеря делалась зарубка.

– За дружбу!

Второй тост тоже был за дружбу, за старых друзей. За профессорский состав, за Гаршина, за студенчество, за альма матер – Остромский юридический институт.

В комнате стало жарко, пришлось открыть окна.

– А ты помнишь, как Тырнов принимал у нас экзамены? В носках!

– Где сейчас Вовка Хазан?

– Федя в Сирии! С Нинкой Зайцевой.

Первоначальный порядок, в котором сидели за столом, быстро изменился: расположились, как раньше на лекциях, только долго не собиравшиеся вместе партнеры по «Морскому бою» не подсчитывали потопленные корабли, а рассказывали друг другу об удачных арбитражных схватках, цитировали на память основные условия поставки.

– А я на работу заезжал, – поигрывая пустым бокалом, сказал Налегину Шубин, молча сидевший напротив. Он не принимал участия в воспоминаниях, потому что всегда держался в стороне от своей учебной группы.

Спартак загадочно улыбнулся. Чувствовалось, что ему не терпится поделиться с Налегиным какой-то новостью.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Ничего не случилось, – он снял очки и долго их протирал, – Кокурина задержали.

– Как задержали? Кто?

– Я задержал. Получил о нем данные и задержал.

– А Гаршин в курсе дела? Ведь Кокурина не следовало задерживать до завтрашнего дня.

– Да? А кто об этом знал? – Шубин пьяно засмеялся. – В плане стоит: «активизировать розыск». Я активизировал. А оказывается, этого делать не надо было! – Он шутовски всплеснул руками. – Ну, тогда извините. Не угодил. Я человек такой: мне говорят: «Найди преступницу, сбывавшую драгоценности Ветланиной!» Я нашел. «Разыщи скрывающегося Кокурина!» Я разыскал. Высокие материи меня не интересуют. Я их оставляю другим. Которым больше ничего не остается.

Кто-то дернул Налегина за рукав.

– Кто этот Кокурин? И вообще, Славка, стоит ли его сегодня вспоминать?

– Бывший преступник. Он бежал из тюрьмы, попал под влияние хорошего человека и несколько лет честно работал. Мы хотели дать ему возможность прийти с повинной…

Постепенно Налегин восстановил в памяти события последних часов: приход Юного Друга Шубина, ожидание под дверью, скрип половиц, «Если что-нибудь интересное будет – сразу ко мне!».

– Ты знал, что Кокурина решили не арестовывать! А данные свои ты получил из-под двери кабинета!

Шубин не смутился.

– Вот тут уж ты меня извини, Налегин. Откуда узнал? Я тебя о таких вещах не спрашиваю и тебе отчет давать не буду.

Оба не замечали, как вокруг них умолкли разговоры и уже весь стол прислушивается к спору.

– Зачем ты это сделал?

– Кокурин в первую очередь преступник! К чему сантименты разводить?

– Жить-то ему после отбытия наказания опять в обществе!

– Ты, Шубин, недооцениваешь роль нашей действительности в перевоспитании характеров, – вмешался судья. – Если в повседневной жизни не видеть этой силы, то…

– Мы часто привлекаем целые теории для оправдания таких поступков, которые совершены под влиянием личных и часто довольно низменных мотивов, – язвительно сказал кто-то с другой стороны стола.

– Не бросайся красивыми словами! – Шубин отстранил от себя тарелку. – Не для себя же я это сделал! Может, какие-нибудь другие преступления раскроем!

– Сначала посадить, чтобы потом узнать, не совершал ли он преступлений?!

– Ты для всех нас постарался, для общества! Спасибо, – сказал тамада.

– Тихо! – раздалось почти одновременно несколько голосов. – Играют «Земляки»!

Оркестр играл популярную в их институтские годы песню.

…Одна песня сменяет другую, а трещина в отношениях бывших однокурсников остается. Кое-кто поглядывает на часы: наступает минута прощания.

Бывшие студенты начинают расходиться по домам.

За столом остается всего человек пять, которым спешить некуда. В ресторан уже никого не пускают. Оркестр играет теперь почти без перерыва. В зале обстановка довольно непринужденная посетители знакомятся, подсаживаются друг к другу за столики – создаются новые компании. Официантки задергивают на окнах шторы, уносят посуду, меняют пепельницы.

Шубин тоже на время исчезает и возвращается к столику, словно ничего не произошло. В руках у него маленький графин с вином: первый момент опьянения прошел, и можно себе позволить выпить еще и с аппетитом закусить. Позади Шубина – незнакомый Налегину блондин с круглыми, как у совы, глазами и крючковатым носом. Он несет тарелку с чистыми рюмками.

– Это врач «Скорой помощи», – представляет его Шубин. Похоже, что они только что познакомились и даже не знают друг друга по имени.

– Садитесь, – приглашает Мамонов и пододвигает врачу стул.

Шубин разливает вино по рюмкам и, перегибаясь через стол, ставит рюмки перед Мамоновым и Налегиным: «Что было – все мура. Кто старое помянет – тому глаз вон».

Вечер безнадежно испорчен, но Налегин не уходит: ему кажется, что он не сказал Шубину самого главного.

Даже если бы кражи у Ветланиной и Шатько были последними в мире преступлениями, все равно для их раскрытия нельзя использовать любые средства. Одна несправедливость порождает другую, и этот замкнутый круг должен быть где-то разбит.

– За что выпьем? – как будто ничего не произошло, спрашивает Шубин.

Глава 16. Кто есть кто

Еще до начала совещания позиции Данилова и Гаршина не были ни для кого секретом.

«Сочневу немедленно задержать, произвести обыск в квартире, найти вещественные доказательства и умелым допросом склонить к признанию» – такова формулировка Данилова.

В этом решении был он весь, кипучий, нетерпеливый, привыкший сначала делать, а потом находить аргументы в подкрепление своего порыва. Приняв решение, Данилов любыми средствами доводил его до конца и ни при каких обстоятельствах не жалел о том, что уже сделано.

«С задержанием Сочневой не спешить, установить за ней наблюдение и обнаружить соучастников: добыть доказательства, не вызвав у нее ни тени беспокойства»– так излагал свой план Гаршин.

Против Гаршина было время. Арест преступников откладывался на неопределенный срок, значительная часть оперативных сотрудников надолго приковывалась к одному объекту. Зато план Гаршина учитывал возможные неблагоприятные случайности, ведь на квартире у Сочневой могло не оказаться ни краденых вещей, ни других улик, и тогда допрос при умелом запирательстве преступницы не дал бы положительных результатов.

Штурм или осада?.. Оперативники в зависимости от их опыта работы, убеждений, внутреннего склада и темперамента разделяли ту или иную точку зрения. Маленькие, когда-то еле заметные расхождения в приемах работы Данилова и Гаршина становились с каждым днем все глубже, присутствуя теперь почти в каждом мало-мальски серьезном деле; в этом же очень важном вопросе они проявились особенно сильно.

– Ждать да догонять – это не по мне, – сказал Шубин, входя в кабинет.

Он чувствовал, что его сторонятся и разговор в его присутствии ни у кого не клеится. Шубин, однако, заранее знал, что так и будет на первых порах после того, как он, на свой страх и риск, самовольно арестует Кокурина. Он предвидел и гнев Гаршина и, возможно, если так сложатся обстоятельства, выговор Данилова. Но он смотрел дальше, чем многие, и понимал, что первая реакция своих начальников и товарищей– это еще не все, это не самое важное. Шубин давно заметил начавшийся между Даниловым и Гаршиным разлад и был уверен, что ему на руку вся эта история, в которой он показал себя хотя и своевольным, но твердым и убежденным сторонником крутых мер в борьбе с преступностью, таким, каким был в душе и сам Данилов. Выбирая себе союзника, а в будущем, возможно, и заместителя, Данилов не мог не учитывать этого.

– Пока будем ждать да наблюдать, Сочнева нам еще пару преступлений подбросит! – громко добавил Шубин.

– Тебя жизнь особенно торопит, – сказал Кравченко. – Старика-то…

Шубин замер. Неужели Калистратов рассказал о старике, который приезжал к Сочневой? А что? Мог случайно наболтать…

«А мы к этому дому ездили, проверяли старика с сухарями!» – «Какого старика?» – «Из сто четырнадцатой квартиры». – «Так ведь в сто тринадцатой Сочнева живет! Ну-ка, ну-ка…»

– …Старика, соседа Ряхина, больного с кровати поднял, по форме хотел допросить!

Шубин усмехнулся.

– В спорах, Кравченко, рождается истина, это еще древние греки говорили.

– Нам спорить нечего, – вмешался Ферчук, – наше дело – приказы выполнять.

Шубин посмотрел на Ферчука доброжелательно. Он знал, что тихий Ферчук обладает великолепной памятью и Данилов любит поговорить с ним по душам.

Ровно в восемь часов Данилов вошел в кабинет.

– Прошу садиться. Константин Николаевич, ведите совещание.

Он сел на стоявший рядом со столом диван, а Гаршин занял место председателя. Пока все усаживались, в кабинет, как всегда неслышно, проскользнул застенчивый лейтенант из отдела кадров и сел на первый свободный стул.

– Прежде чем перейти к обсуждению дальнейших оперативно-розыскных мероприятий, – сказал Гаршин, – я прошу товарища Шубина рассказать об обстоятельствах задержания Кокурина.

– Пожалуйста, – Шубин пожал плечами. – Все знают, что я шефствую над одним подростком. Мальчишка шустрый. Если бы не мое влияние, он давно бы связался со шпаной. Иногда я даю ему кое-какие поручения. Воспитываю. Парнишка он, повторяю, сообразительный, все впитывает в себя, как губка. Вчера прибегает ко мне прямо домой: «Вы разыскиваете Кокурина? Я его адрес узнал!» Я и расспрашивать не стал, что и откуда. Все бросил и… А оказывается, с Кокуриным решили эксперимент поставить.

– Шубин зарвался! – вдруг сказал эксперт Саша, который обычно не вмешивался в отношения между, сослуживцами, считая себя в уголовном розыске, как он выражался, «полутехническим персоналом». – Он не брезгует ничем. Честное слово!

– Бедняга Шубин! Он доверился плохому мальчику, и тот его обманул! – громко посочувствовал Кравченко, – Какая молодежь пошла! Кто только научил этого мальчика подслушивать и обманывать?! Вот бы до кого добраться!

Шубин растерялся. В своих прогнозах он предусматривал отрицательную реакцию коллег, но не в такой резкой форме. Даже эксперт! Ему-то какое дело? И Кравченко… Впереди еще Налегин. Краем глаза Шубин увидел его потемневшее скуластое лицо. Разговор приобретал неожиданно опасный характер.

– Разрешите мне всего одну минуту? – попросил кадровик.

Гаршин кивнул головой. Все замолчали: было интересно послушать человека, который, присутствуя почти на всех совещаниях, никогда не выступал. Шубин посмотрел на него с надеждой.

– Как вы знаете, товарищ Шубин переведен к нам из главка. Почему? При расследовании уголовного дела по крупной краже из торгово-закупочной базы товарищ Шубин подверг дактилоскопированию всех грузчиков, работавших там. Только учитывая его чистосердечное признание вины и неопытность, товарищ Шубин был оставлен на работе в органах милиции и отстранен от работы в центре… Не хотелось бы об этом вспоминать, но в связи с настоящим делом… В связи с повторением… Вот!

Лейтенант покраснел и сел.

– Надо поставить о нем вопрос на партбюро, – опять сказал Кравченко с места.

Налегин поднял руку, но Данилов грузно встал с дивана, предоставив слово себе.

– Факт грубого нарушения дисциплины здесь налицо, а кроме того, явная неразборчивость в средствах. Мероприятия в отношении Кокурина были согласованы с руководством управления. Товарищ Шубин их самовольно сорвал. Товарищи здесь очень верно говорили о методах его работы. Как начальник отдела, я принимаю решение отстранить капитана Шубина от дальнейшего участия в раскрытии данного преступления. А к вопросу о взыскании мы еще вернемся. Я доложу о случившемся генералу. Сейчас, товарищ Шубин, идите и напишите объяснение.

Шубин поднялся и, пряча на ходу в карман блокнот и авторучку, пошел к двери. Нет, он не был особенно расстроен и раскаты даниловского голоса его не очень испугали: за небольшими отклонениями все шло так, как он и предполагал.

– Продолжим оперативное совещание? – Гаршин все еще стоял за столом. – Судя по «географии» преступлений, мы имеем дело с одним или несколькими ворами-«гастролерами», имеющими своих людей в тех городах, где они и совершают кражи. Таким человеком в Остромске является медицинская сестра Сочнева, опознанная вчера как лицо, сбывавшее в Москве вещи, похищенные у Ветланиной. Задерживать Сочневу рано, но я не предлагаю ждать сложа руки. Мое мнение: с помощью оперативной комбинации дать ей возможность обнаружить свою связь с партнерами. Для этого через руководство психоневрологического диспансера следует устроить Сочневой командировку по работе в какой-нибудь большой город. Лучше всего в Москву. Мне кажется, что Сочнева либо захватит с собою вещи из Остромска для продажи, либо получит их в другом городе. Во всяком случае, она наверняка свяжется со своими сообщниками. Я мог бы подробно изложить эту идею, но лучше это сделать в рабочем порядке. Сейчас нам важно наметить общую линию.

Он сел.

– План Гаршина мне нравится, – бодрым голосом, как будто ничего необычного в начале совещания не произошло, начал Данилов, – это хороший план. В нем учтено почти все. Можно даже сказать – все. Кроме одного весьма важного обстоятельства. Мы с вами работаем в областном аппарате и должны оказывать помощь всей области, а не одному только городу Остромску…

Он на секунду озабоченно задумался.

– Мы не можем разбазаривать свои силы и время. Я полагаю, надо действовать проще и эффективнее: в десять часов я дам команду вызвать Сочневу к главному врачу диспансера. Два наших работника заедут за ней и привезут на квартиру. Можно еще проще: задержать ее завтра на рассвете. И обыск. Самый тщательный. По всем правилам. Допрос. Телеграммы по месту жительства родственников. Что-нибудь из доказательств на квартире мы найдем… Я предлагаю не тянуть, налечь на это дело, раскрыть и перейти к другим нераскрытым преступлениям.

– А если обыск у Сочневой и ее допрос ничего не дадут? – спросил Гаршин.

Данилов строго посмотрел на своего заместителя. Теперь он уже вовсе не напоминал Гаршину того полного, сознающего свою силу человека, который мог дома с самым непосредственным радушием, гостеприимно встречать гостей, а ночью, где-нибудь в лесу, у костра, не считаясь с положением, званием и комплекцией, охотно отправляться за хворостом и первому браться натягивать палатки.

За последние несколько месяцев Данилов приобретал иные черты: становился суше, злее и сдержаннее. Теперь Гаршин лучше понимал его и немного жалел.

– Я лично против того, чтобы задерживать Сочневу до того, как будут установлены соучастники, – сказал выступивший сразу же после Данилова эксперт. – Мы имеем дело с очень серьезной группой. Никто из этой группы не должен уйти… Пусть мы потеряем время, но зато возьмем всех.

Кравченко предложил включить в оперативную группу, которая должна будет выехать вслед за Сочневой в Москву, кого-нибудь из женщин, например, старшего лейтенанта Заварзину…

Данилов внимательно слушал объяснения, склонив голову так, что массивный подбородок закрыл узел галстука, а плечи круто и мощно поднялись. Он был достаточно опытным оперативным работником, Данилов, и он понял уже, что план Гаршина сулит больше, чем его собственный. Пожалуй, это был даже единственно правильный план. И полковник готов был примириться с тем, что заместитель предложил более верное решение.

Но Данилов еще продолжал некоторое время сопротивляться, потому что план Гаршина оставался чуждым и враждебным ему именно своей выверенной по линейке правильностью, безукоризненным, почти математическим расчетом. Дело, таким образом, было не в авторстве Гаршина, а в принципиальном неприятии Даниловым мер, обещавших успех не сегодня, не завтра, а в отдаленном будущем. И пусть это был гарантированный успех, все равно…

Глава 17. Командировка

– Алевтина Ивановна! – строго сказала на пятиминутке главный врач диспансера. – Командировка!

В прошлом военврач второго ранга, она привыкла к точным и лаконичным формулировкам: «обследование», «культпоход», «вызов».

– Вы будете сопровождать больную в научно-исследовательский институт, в Москву!

– Да? И когда надо выезжать? – спокойно спросила Сочнева.

– Завтра-послезавтра.

– Везет! – шепнул кто-то за спиной Алевтины Ивановны. – Второй раз в Москву едет!

После пятиминутки Сочнева подошла к главному. Лицо ее было озабоченным.

– Маргарита Михайловна! Если уж я все равно еду, то нельзя ли мне взять в счет отпуска дней десять? А то я и в прошлом году отдыхала осенью и нынче. В майские праздники, как вы знаете, дежурила: хотела подработать. Я бы из Москвы к родне в Тулу заехала.

– Надо посоветоваться. Ведь на кого-то надо возложить ваши обязанности, – главврач с треском раскрыла новую пачку сигарет. – Я дам вам ответ позже.

К концу рабочего дня она сама позвонила Сочневой:

– Пишите заявление на семь дней.

– Спасибо, Маргарита Михайловна! Что вам из Москвы привезти? Может, ананасы?

– Вряд ли они будут…

– Обязательно будут! Это уж вы не волнуйтесь. И сигареты болгарские – «БТ» и «Трезор»? Я знаю ваш вкус.

– Можно и немецкие с фильтром…

– Ни к чему бы мне в Москву ехать. Там давка, все спешат, толкаются… Да что делать…

Однако домой в этот день Сочнева не шла, как обычно, а буквально летела по воздуху, и люди Гаршина, которые уже несколько дней незаметно провожали Сочневу из дома на работу и обратно, не замедлили сообщить своему начальнику о новом способе передвижения Сочневой по улицам.

– Очень хорошо! – ответил майор.

И все-таки, даже узнав о своем скором отъезде из Остромска, Сочнева не поспешила с кем-нибудь встретиться, не отправила никуда ни писем, ни телеграмм, не заказала междугородного разговора – словом, не совершила ни одного поступка, «запланированного» Гаршиным.

– Как бы ананасы да сигареты не оказались всей нашей московской поживой, – заметил Данилов, выслушав отчет заместителя, – соучастников пока что-то не густо.

Он сказал это без всякого злорадства: как человек увлекающийся, Данилов уже успел войти в предложенную Гаршиным «Большую игру» и теперь переживал за ее исход так же, как недавно переживал за то, чей план будет принят.

За полтора часа до отхода поезда Налегин, Кравченко и Заварзина сидели в кабинете майора возбужденные и лихорадочно веселые. С минуты на минуту должен был прийти Гаршин. Любая шутка, замечание, даже просто слово вызывали у них неудержимые приступы смеха. Даже обычно сдержанный Налегин хохотал почти до слез.

Наконец появился Гаршин. Он сразу понял, что происходит с тремя его подчиненными, собравшимися на первую в их жизни крупную, очень сложную и по-настоящему опасную операцию.

– Выпейте воды, – посоветовал он.

Они послушно пили из графина невкусную теплую воду и опять смеялись. Особенно Зина.

Старший лейтенант милиции Зинаида Ивановна. Заварзина, по современным понятиям о красоте, могла считаться весьма красивой – хрупкая, стройная, с длинными и тонкими ногами. Над головой у нее возвышался высокий тюрбан золотистых волос. Глаза были карие, узкие и приподнятые к вискам: мать Зины приехала в Остромск из-под Казани. В уголовном розыске Заварзина работала оперативным уполномоченным по делам несовершеннолетних.

– Ну, хватит. Внимание! – сказал Гаршин. – Итак, работники Московского уголовного розыска будут встречать вас в Москве на перроне у пятого вагона. Их связной – мужчина лет сорока, с желтым портфелем и развернутой газетой «Сельская жизнь». Ему даны ваши подробные приметы. Я сам с ним разговаривал. По дороге на глаза Сочневой ни в коем случае не показываться. Так… Ну-ка, старший группы, проверьте, что у вас находится с собой. Называйте мне.

– Санкция прокурора на арест Сочневой, на выемку почтово-телеграфной корреспонденции, деньги, – перечислил Налегин, – требования на проездные документы.

– Оружие получили?

– Получили.

– Личные вещи взяты по списку? Ничего лишнего нет?

– Нет.

– А ты с транзистором? – спросил майор у Кравченко.

– Ага. Кажется, я и в самом деле к нему пристрастился.

– Ладно. Часть документов получите в Москве, а теперь еще раз о деле… – Гаршин повернулся к Заварзиной. – Кто вы такая?

– Хрусталева Инга Леонидовна, – ответила Заварзина, склонив в его сторону золотистый тюрбан, – работаю в магазине товароведом… Закончила техникум советской торговли, два года отбухала товароведом на оптовой базе. Там, между нами говоря, обстановка была такая, что… Я ушла оттуда.

– Понимаю…

– Теперь коллектив у нас в магазине подобрался ничего. Но скукота-скукотища! Директор – старик.

Все разговоры только о болезнях, ест одно паровое… В отделе готового платья – две старые девы…

– Все, все, – поспешил Гаршин, – я вас понял.

– Кассирша наша думает, что мы все «с приветом» и не видим, как она…

– Разговор закончен, Хрусталева. Вы свободны. Сейчас, друзья, принесут ваши билеты на поезд. Я очень жалею, – никогда еще Гаршин не делился с ними своими переживаниями, – что не могу поехать с вами. Мне было бы в тысячу раз спокойнее. Но я верю в ваш опыт, в ваше хладнокровие, интуицию. Задание очень трудное. Надо быть особенно осторожным: противники опасные, они понимают, что в случае поимки их ждет суровое наказание. Это убийцы. Они могут пойти на все!

– Понимаем, – улыбнулся Налегин.

– Ты не улыбайся! Здесь смешного ничего нет.

– Разрешите? – Дверь в кабинет открылась.

– Вот и билеты принесли, – сказал Гаршин. – Что ж… Помолчим, чтоб была удача?

Помолчали. За окном, выходившим в сторону автобазы, сварливый женский голос, усиленный динамиком, повторял скороговоркой:

– Пронякин, Пронякин, получи талоны на дизельное топливо… Пронякин, куда ты подевался?

Зина не выдержала и прыснула в ладонь.

– Пора. – После короткой паузы Гаршин встал. За ним поднялись остальные. – До встречи!

Передав Сочневу сотрудникам МУРа на Ярославском вокзале в Москве, группа из Остромска перешла в комфортабельную радиофицированную машину, которую предоставили своим коллегам москвичи.

– Столица! – сказала Зина, утонув в мягком похрустывающем сиденье.

Машина двигалась на значительном расстоянии от Сочневой, и Налегин и его товарищи лишь изредка получали информацию от сотрудников МУРа.

Тихая медсестра из Остромска, как выяснилось, не только отлично знала Москву, но и умела обходиться с москвичами. За полтора часа она полностью управилась со своим заданием в научно-исследовательском институте, сумев за это время побывать на приеме у директора института и еще трех официальных лиц. Она нашла общий язык и с секретаршей, тосковавшей по вязаным шерстяным детским носочкам для внука, которые Сочнева пообещала ей выслать незамедлительно, сразу же после своего возвращения в Остромск. Так общими усилиями руководителей института и канцелярии больная, приехавшая с Сочневой, была госпитализирована, а ответ в Остромск был тут же, в присутствии Сочневой, составлен, отпечатан и вложен в конверт для отправки – сообразительная медсестра рассудила, что почтой он попадет в Остромск намного раньше, чем с нарочным.

Закончив свои дела, она вышла из института на два часа раньше, чем ее ожидали увидеть спокойно расположившиеся в открытом кафе напротив главного входа сотрудники МУРа.

– Огромной пробивной силы особа! – прокомментировал этот факт по радио неизвестный остромичам старший лейтенант. – Еще немного, и мы бы ее проворонили…

Затем Сочнева столь же энергично ринулась в московские магазины, в которых и провела почти целый день, не выказывая ни малейших признаков усталости и повергая в уныние трех молодых людей, сидевших в серой «Волге».

Зина Заварзина, которая прожила в Москве несколько лет и закончила юридический факультет Московского университета, пыталась отвлечь своих товарищей от невеселых мыслей, показывая им Москву.

– Крестьянская застава, – вслух узнавала она знакомые улицы, – Абельмановская… Налево будет спортивный магазин, а направо Птичий рынок…

– Как это – Птичий? – спросил Кравченко. Он знал в Москве только Кремль, ВДНХ и два вокзала – Ярославский и Киевский.

– Здесь продают птиц, рыбок, собак. Вообще животных…

– Так здесь и кенара можно купить? – Кравченко чуть уменьшил звук транзистора, лежавшего у него на коленях. С этим транзистором он всю дорогу не расставался и выключал его только перед тем, как лечь спать.

– На обратном пути, – Налегин нервничал.

– Ну ладно…

В Москве было тепло, даже душно. На раннюю свежую зелень уже легла городская пыль.

Они томились в этой роскошной, плавно идущей «Волге» и, хоть и смотрели по сторонам и обменивались репликами, думали только об одном…

Кравченко настроил приемник на «Маяк». Передавали очерк об участниках художественной самодеятельности сельского Дома культуры, потом выступал профессор, рассказавший о болезнях суставов. Через каждые полчаса звучала мелодия «Подмосковных вечеров».

Сочнева стремительно передвигалась по городу: шашлычная у Никитских ворот, елисеевский магазин, «Ванда», ЦУМ, ни одного частного визита, ни одной встречи… Проспект Маркса.

– Самый центр, – негромко сказала Зина. – В такой толчее и самого себя потерять недолго.

– Может, пора им помочь? – спросил Кравченко. – Ездим тут…

– Вот сейчас накупит всего и поедет домой!

Внезапно раздались короткие позывные и уже знакомый спокойный голос:

– Объект вошел в Центральное экспедиционное агентство Аэрофлота на проспекте Маркса, покупает билеты на самолет.

А вслед за этим новое сообщение:

– Летит во Львов, рейс № 904, вылет сегодня в 17 часов 10 минут.

В каком-то порыве они протянули руки друг другу, и пальцы на секунду переплелись в радостном судорожном пожатии: «Началось». Тем временем молчаливый московский шофер уже взял курс на аэропорт «Внуково».

– Ленинский проспект, – только и сказал он, когда они оказались на широченной автостраде, по которой неслись машины.

Дома по обе стороны улицы были огромными, увенчанными сверху во всю длину многометровыми надписями – «Изотопы», «Дом одежды», «Синтетика».

– Мальчишки, высадите меня у этого ювелирного магазина, – сказала Инга Хрусталева, незаметно сменившая в «Волге» Зину Заварзину, – нет ли в нем чего-либо пикантненького…

Ленинский проспект опрокинул их провинциальное представление о величине улиц. Они ехали уже долгое время, а вокруг все так же один за другим по обе стороны машины вставали массивные, должно быть, очень уютные внутри здания, сверкали витрины магазинов, цветочных и газетных киосков. Неожиданно ровная нить домов прервалась. Начинался район застройки. Десятки корпусов по обе стороны дороги одновременно вставали под краны и казались издалека громадными белыми грибами, росшими в удивительной гигантской теплице.

– А мы, собственно говоря, Москвы так и не увидели! – сокрушенно сказал Налегин.

Справа по шоссе скользили назад обгоняемые машины. Они словно двигались в обратном направлении, багажниками вперед. Скорость была велика, и обычно впереди сначала появлялся багажник новой машины, потом он какую-то долю минуты рос и приближался, а затем рядом уже мелькало, убегая назад, лицо очередного шофера, склоненного над баранкой.

– Здорово, – восхищенно сказала Инга Хрусталева, – у меня даже уши закладывает! Я страшно как обожаю езду на автомобилях.

Вскоре показалась стеклянная коробка нового аэропорта. Шофер сбросил газ и резко затормозил. Через минуту подошел связной.

– Привет! Отправление в 17.10. Прилет во Львов в 19.35. Вот ваши билеты. Регистрация уже произведена… Ну, что еще? Ваши места в хвосте, Сочнева впереди, так что вы выйдете из самолета раньше ее. Во Львов уже позвонили и передали приметы Сочневой и ваши. Теперь, кажется, все… Да! Ребята, которые сегодня с вами работали, желают успеха и благополучного возвращения. Они сейчас знают, что я это передаю, и смотрят сюда. Но, к сожалению, вы их не видите. Теперь все.

– Спасибо. Приезжайте к нам в Остромск.

Они вышли из машины, попрощавшись с шофером. Всюду сновали пассажиры. Беззвучно раскрывались и закрывались многочисленные стеклянные двери, и с улицы сквозь прозрачные стены здания было видно множество людей, ходивших по этажам, сидевших в мягких креслах, толпившихся у витрин киосков. И найти среди этих тысяч людей тех, кто в течение дня неотступно следовал за Сочневой и вел за ней наблюдение и кто сейчас глядел на них и мысленно желал успеха и благополучного возвращения, было невозможно. «Волга», в которой они приехали, отошла от тротуара, проехала метров сто вперед, и Налегин видел, как кто-то в сером на долю секунды показался из толпы и сел в машину. Потом она проехала еще метров двадцать, снова остановилась, но больше Налегину уже ничего не удалось увидеть.

Во Львовском аэропорту их самолет уже ждали. Было тепло, пахло дождем, в стороне темнели округлые южные кроны деревьев. Невысокий рыжеватый человек с золотым кольцом на руке и золотыми зубами, похожий больше на преуспевающего фарцовщика, чем на оперативного работника, подошел к Налегину, на ходу разворачивая «Радянську правду», подмигнул и весело поздоровался:

– Сервус! Здравствуйте! Вирко Андрей, майор милиции.

Он показал им на машину со львовским номером, а сам остался со своим помощником, чтобы принять Сочневу «в натуре». Она спустилась по трапу одной из последних.

Минут через пять на широкой платформе электрокары подали багаж, и Сочнева с купленным в Москве польским баулом вышла на площадь. Маршрутное такси быстро доставило ее к железнодорожному вокзалу.

– Куда же она поедет? – рассуждал вслух Вирко. – Тернополь? Самбор? Дрогобыч?

Пока он гадал, Сочнева и вместе с ней еще двое пассажиров, оказавшихся, видимо, попутчиками, пересели из маршрутного в «Волгу».