Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Наконец серая неприметная «Победа», пробившись между двумя тяжелыми самосвалами, свернула на улицу Наты Бабушкиной.

– Вон восемнадцатый дом, – сказал Ратанов, берясь за ручку дверцы, – нас встречают.

Эдик резко затормозил у группы людей, стоявших на тротуаре. Ратанов и Егоров сразу вошли в середину маленького кружка, а Гуреев и Барков присоединились к любопытствующим, прислушиваясь к разговорам и отыскивая людей, которые могли оказаться полезными.

– Выбрали время, когда никого в квартире не было…

– Я как чувствовала, пошла за молоком – вернулась… Думаю, зять сходит. А то бы и к нам забрались…

– Когда надо – милицию не найдешь днем с огнем, а когда не надо – и милиционер, и участковый, да еще и мотоцикл…

Ратанов и Егоров молчали. Они привыкли принимать на свой счет все упреки в адрес милиции.

– Небось режутся там у себя в «козла», – громко сказал мужчина-пенсионер в лицо Ратанову.

У Ратанова даже желваки заходили под скулами, но он сдержался. Тяжелая, оболганная недоброжелателями любимая работа! Кто же виноват, что ты видна окружающим обычно не более чем на одну двадцатую часть, что еще о девяти двадцатых знают рядовые оперативники, выполняющие отдельные поручения, что всю громадную работу по раскрытию серьезных преступлений – и уголовного розыска, и следователей, и участковых уполномоченных, и милицейского состава, и ОРУД – ГАИ, и других служб – знает от начала до конца лишь считанное число людей!

– Кто видел во дворе посторонних людей? – спросил Ратанов.

Все замолчали.

В это время подъехала вторая машина, с экспертом-криминалистом Егоровым и проводником с овчаркой.

– Ну как? – спросил эксперт у Баркова.

Тот качнул головой в сторону.

Они вошли в дом…

Кто видел семью, оставшуюся по вине негодяя без денег, без зимней одежды, без купленного за счет экономии всех членов семьи отреза на платье или костюм, уже три месяца ожидавшего в развороченном теперь шифоньере своей очереди на шитье; кто видел, как, отвернувшись к стене, стоит уже немолодой широкоплечий мужчина, пережидая, пока исчезнет в горле застывший комок, а потом только говорит сдавленно: «Ничего, дело наживное», – а маленькая девочка тем временем вырывается из рук соседки, чтобы крикнуть в коридор: «Мама, не плачь, мама, не надо!» – тот не может уже никогда спокойно и равнодушно слушать или рассказывать о ворах, о кражах. Он не может не ненавидеть людей, несущих горе труженику; и если он работает в уголовном розыске и помощь людям стала его профессией, он не сможет думать ни о себе, ни о своей семье, пора не найдет преступника…

Карату никак не удавалось взять след, он пробегал метров пятнадцать, кружился на месте, останавливался, и все повторялось сначала. Проводник нервничал.

– Морозов, – крикнул ему Егоров, – не торопитесь!

Наконец, взяв след, Карат миновал то место, где он начинал кружить, и свернул к скверу. Морозов, а за ним Барков мелькнули между невысокими кустами шиповника. Люди на скамейках повернули головы в их сторону. Егоров и Гуреев разошлись по соседним подъездам, а остальные занялись осмотром квартиры. Вскоре вернулся Барков: Карат вывел на шоссе и потерял след.

Ратанов позвонил по телефону в отдел: никому не отлучаться – будет работа.

Вскоре Гуреев и молодой парнишка из оперативного отряда уже стояли у выхода на перрон, присматриваясь к уезжавшим пассажирам. Гуреев небрежно поглядывал вокруг поверх полуразвернутой газеты, а его молодой напарник, прислонившись к ограде, бросал вокруг пристальные, подозрительные взгляды, приводившие в трепет видавших виды станционных носильщиков.

Где-то на автобусных линиях работала группа Тамулиса.

Периодически все связывались по телефону с дежурным. Сначала от Ратанова поступил запрос установить, где куплен автобусный билет № НП 5664321, – его нашли в прихожей. Тамулис, звонивший с другого конца города, из диспетчерской, несколько раз просил повторить номер.

Около двадцати часов дежурный сообщил: на боковой стенке шифоньера эксперту удалось обнаружить отпечаток большого пальца, вполне пригодный для исследования. Кроме того, стало известно, что преступник курил сигарету «Прима».

Вернувшись в отдел, эксперт заперся в своем кабинете. Это был уже немолодой опытный работник, страстный филателист, человек с устоявшимися привычками и странностями. Ратанов ждал его заключения у себя в кабинете, заказав телефонный разговор с начальником уголовного розыска дорожного отдела.

Эксперт мог войти в любую минуту и, бросив на стол лист бумаги с черными, окрашенными типографской краской узорами папиллярных линий, просто спросить Ратанова: «У тебя спички есть?» – и, закурив, добавить: «А со следами вот так – берите такого-то – он!» Потом – у него такая манера – он обязательно заговорит о чем-то своем, постороннем незаметно, искоса поглядывая на Ратанова.

Время от времени Ратанову звонили оперативники.

– Автобусный билет в городе не продавался.

– Не может ли потерпевший приехать на вокзал?

– У Фогеля появились деньги, он находится у Рыжей…

К двенадцати часам ночи в отделе опять стало людно – все собрались наверху у Ратанова.

Эксперт тоже вошел к Ратанову.

– Ничего нет… Не подходят…

Ратанов ждал Баркова – он все еще был в таксомоторном парке.

Наконец приехал Барков: днем один из таксистов высадил пассажира на углу Наты Бабушкиной и Карьерной – среднего роста, черноволосого, в черном костюме, в сапогах…

– В сапогах, – повторил Барков.

– Подумаешь, – сказал кто-то, – в нашей стране выпускают ежегодно сотни тысяч пар сапог.

– А я ничего не говорю. Это ты говоришь…

– Где он посадил пассажира? – спросил Ратинов.

– В центре.

– А куда просил отвезти?

– Сказал, что покажет. Это было во втором часу дня.

– Все запомнили приметы? – спросил Ратанов. – Может, это тот, кто нам нужен.

Снова позвонил дежурный – в роще около вокзала сторож вневедомственной охраны увидел двух подозрительных с вещами… А потом еще: в лесочке у ипподрома, на другом конце города, обнаружен пустой чемодан.

Отдел снова опустел. Егоров со своей группой ездил на вокзал и разбирался с задержанными, проверял вещи, потом отпустил всех и остался ждать Ратанова.

Преступник был опытен – единственная примета, по которой его знал теперь весь ОУР, – большой коричневый чемодан с двумя замками, оклеенный изнутри зеленой бумагой, лежал в кустах метрах в двухстах от ипподрома, а преступник с вещами скрылся.

– Это третья аналогичная кража, – сказал Ратанову Егоров, когда тот вошел в дежурку, – правда, две были в прошлом году.

– Ты считаешь – Даличский проезд…

– Да. Суриковых и на Советской, февральскую…

Домой они пошли пешком.

– Все равно четыре часа спать или четыре с половиной, – сказал Егоров. – Ты хорошо спишь?

Они как раз проходили мимо санчасти.

– Нет, ворочаюсь… А днем вдруг кажется – сейчас усну. Если есть возможность, бросаюсь на диван, сплю как убитый. А просыпаюсь, смотрю на часы – прошло четыре минуты.

– Надо в санчасть сходить…

– Обрати внимание, Сергей, у нас нераскрытые квартирные кражи всегда были в одно время с кражами из магазинов.

На реке завыла пароходная сирена.

Свежий ночной ветер прошелестел по невидимым в темноте верхушкам деревьев. Ратанов прислушался. Он совсем не устал. Казалось, что мозг никогда не работает так четко, легко и экономно, как в ночные часы, когда на улице свежо.

– Провожу тебя, – сказал Ратанов.

Они дошли до двухэтажного деревянного дома, где на втором этаже, в квартире Егорова, горел свет.

– Может, угостить на ночь, чтобы лучше спалось? – спросил Егоров. – У меня есть…

– В другой раз… Ну, давай!

8

И весь следующий день был таким же длинным, тяжелым и утомительным. Он начался для них в семь часов утра с тщательного и, как потом выяснилось, бесполезного осмотра территории ипподрома, где был найден чемодан, и соседнего лесопарка имени Первой маевки. Утром было пасмурно, небо затянуто серыми, слепыми облаками. Лесопарк тянулся полосою километра на четыре, местами заболоченный, темный, заросший папоротниками и осокой.

– Необъятны пространства нашей Родины, – невесело острил Барков. – Когда на крайней восточной точке страны наступает утро, у нас в Ролдуге уже… идет дождь.

Они прошли лес дважды, туда и обратно, всем составом отдела, вместе со следователями, участковыми уполномоченными, дружинниками. На это ушло более пяти часов. Прямо с ипподрома группа Егорова уехала на участок. Шофер такси, которого накануне отыскал Барков, весь день провел с Гуреевым в городе, разыскивая в автобусах, на набережной, в центре и на вокзале своего черноволосого пассажира.

Только Тамулиса Ратанов послал на вокзал, не забывая о деле Варнавина. С помощью работников линейного отделения милиции он должен был узнать как можно больше о железнодорожном билете Варнавина, послать необходимые запросы, побеседовать с работниками вокзала. Впрочем, Ратанов его не ограничивал.

Заявление о новой квартирной краже поступило уже после часа ночи минут через пятнадцать-двадцать после того, как все разошлись по домам. Кто-то словно поставил перед собой задачу – не дать уголовному розыску ни одной свободной минуты времени. Из квартиры инженера на Банковской улице даже не было ничего взято – только взломаны замки входной двери, платяного шкафа н секретера.

На место происшествия приехали около двух часов ночи и до половины пятого, включив все осветительные приборы, имевшиеся в квартире главного инженера мебельного завода, осматривали каждый сантиметр пола, дверей, стен, осторожно передвигая вещи.

Тамулис вместе с проводником розыскной собаки пробежал с километр по пустынным улицам, пока на этот раз уже Рогдай не стал совершенно откровенно демонстрировать свою незаинтересованность в дальнейшем преследовании.

На лестничной клетке Барков разговаривал со встревоженными женщинами из соседних квартир, зябко поеживавшимися в накинутых наспех халатах. Они посторонились, пуская Тамулиса в квартиру.

На этот раз эксперту не повезло: все отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире, представляли собой мазки, непригодные для экспертизы.

Преступник был опытным и хладнокровным. В квартире инженера в большом густонаселенном доме он провел около часа, принял душ, поужинал. Здесь он тоже курил сигареты.

– Обязательно найдутся очевидцы, – говорил в машине Барков, прижимая пальцами висок, где время от времени словно постукивал маленький молоточек.

– И все-таки он не живет постоянно у нас в городе, – сказал Ратанов.

– На той краже он мог нарочно подбросить автобусный билет из другого города, чтобы нас ввести в заблуждение.

– Нет, – ответил Ратанов, – чтобы подбросить автобусный билет из другого города, нужно его иметь.

Домой в эту ночь они не пошли. Через два часа вставать снова. Еще до того как жители соседних домов уйдут на работу, нужно было успеть поговорить с каждым из них. Поэтому они устроились в ленинской комнате.

– Слушай, Герман… – заговорил Тамулис, подкладывая себе под голову подшивку «Комсомолки». – Что, по-твоему, главное при задержании?

– Твердость, – ответил нехотя Барков, – твердость и смелость.

– А по-моему, убежденность в своей правоте. А что бы ты сейчас больше всего хотел?

– Чтобы ты дал мне поспать…

Тамулис не обратил внимания на шутку.

– Я бы хотел, чтобы мы завтра раскрыли эти кражи и вернулись к делу Андрея…

Они уснули, прежде чем Ратанов, относивший протокол осмотра дежурному, зашел к ним, в ленинскую комнату.

Барков тяжело храпел, скрючившись на узком диване. Тамулис что-то бормотал во сне.

Ратанов прикрыл форточку и спустился в дежурку.

…Первая машина с оперативниками и участковыми уполномоченными выехала в начале восьмого часа, за ней отправлялась вторая. На близлежащие участки сотрудники уходили пешком. Шумели мотоциклы, кто-то по рации монотонно вызывал «Воркуту-3».

У дежурки стоял Тамулис. Ратанов оставлял его для работы на железнодорожной станции.

– Вы все же интересуйтесь, есть ли такая кличка – Черень!

Наконец в отделе никого не стало.

В одиннадцать часов дня в горотделе появились два молодых человека. Оба они видели преступника: один – с балкона, когда тот входил в дом, второй стоял с преступником рядом, даже прикуривал от его сигареты.

– Свидетелей у нас достаточно, – сказал Ратанов Егорову. – Теперь нужно найти художника, который по показаниям свидетелей воссоздаст нам приблизительный портрет преступника, – робот!

Настроение у работников розыска заметно поднялось.

А в двадцать минут третьего, после обеденного перерыва, в отдел буквально ворвался обычно спокойный и невозмутимый Тамулис. Никому ничего не объясняя, он пробежал в кабинет к Ратанову.

9

Второй допрос Волчары поначалу ничем не отличался от предыдущего, только отвечал Волчара еще короче и с еще большими паузами.

Он сидел на стуле в трех шагах от стола, спокойный, невозмутимый, и смотрел вокруг без любопытства, равнодушными оловянными глазами.

– Вы билет на поезд покупали в кассе? – спокойно спросил его Карамышев.

– Какой билет? – Он словно думал совсем о другом и не сразу понимал вопросы.

– Когда ехали из Москвы… Вот этот.

Карамышев показал ему картонку билета.

– В кассе.

– Задолго до отхода поезда?

Волчара молчал.

– Задолго до отхода поезда, Варнавин?

– Вроде нет.

– Как вы доехали?

– Вроде благополучно.

– Встречал ли вас кто-нибудь?

– Нет.

– Куда вы пошли сразу?

– Домой.

– Заходили вы в камеру хранения за вещами? – спросил Ратанов.

Варнавин отрицательно качнул головой.

Несколько минут длилась пауза, пока Карамышев заполнял протокол допроса. Потом дал его в руки Варнавину. Волчара читал не торопясь, часто возвращаясь назад, к уже прочитанному. Наконец, так же не торопясь, вывел собственноручно: «Записано верно и мною лично прочитано. Варнавин».

– Между прочим, Варнавин, ваш билет в общей кассе не продавался, – заметил Карамышев, – его продали в агентстве.

– А может, в агентстве. Я-то Москву не знаю…

– Точнее, в подмосковном пансионате, отдыхающим.

Варнавин молчал.

– Мы вам еще покажем человека, который приехал по этому билету из Москвы…

Ни звука.

– Свои вещи вы сдали в камеру хранения за шесть дней до приезда сюда…

Молчание.

– Билет я мог купить с рук… Сейчас не помню. Голова устала. Билеты в поезде отбирают, и проводница могла мне дать чужой билет. Ошиблась. Могло так быть? Варнавиных по стране – тыщи! Может, кто-нибудь из них и приезжал в город и сдавал вещи в камеру хранения. Только не я. Это все еще надо проверить. Ну, а если все это и подтвердится, тогда что? – Это был уже не притихший, невозмутимый Волчара. Он говорил то, что давно уже продумал, не говорил, а кричал, громко, низким голосом, и губы его кривились и плясали в бессильной ярости. – Тогда что? Тогда, значит, именно я совершил преступление? А свидетели у вас где? Где доказательства? Вам дело надо списать? А мне – в тюрьму? Повыше вас есть начальство! Мое преступление небольшое – только попытка. Кончайте его и передавайте в суд! Все!

– Кричать не надо, – посоветовал Ратанов, – мы народ пугливый, можем разбежаться…

– Дело ваше, – сказал Волчара тише, но снова стать тихим и безучастным ему уже больше никак не удавалось.

– Но с какой целью вы все это делали? Камера хранения, билет? – спросил Карамышев.

– А это я вам скажу при окончании следствия, когда ознакомлюсь со всеми материалами дела в порядке двести первой статьи уголовного кодекса…

Хотя Ратанов и Карамышев допрашивали его опять в кабинете Альгина, Ратанова и здесь одолевали телефонные звонки. И по этим звонкам, по коротким, осторожным ответам Ратанова Волчара быстро догадался, что в городе происходят какие-то неприятные для них события и заняты они, к счастью, не им одним.

Когда Варнавина увели, Карамышев сказал, но не так уж звонко и радостно, как после первого допроса:

– Вот это рыба-рыбина!

– Герман! – Ратанов поднялся из-за стола навстречу Баркову. – По моим данным, группа ребят из дачного поселка отдыхала в Клязьминском пансионате. Надо установить этих ребят, проверить, не отдавал ли кто-нибудь из них на вокзале железнодорожный билет Варнавину или его друзьям.

И вот Барков – в кооперативном дачном поселке. Кругом маленькие деревянные теремки, садики с фруктовыми деревьями, чистые, аккуратные заборчики из штакетника. На верандах сидят молодые женщины в фартуках, юноши в джинсах. Варят варенье, принимают соседей, играют в бадминтон. Под деревьями мелькают белоснежные детские панамки.

На 5-й линии тянет гарью, кто-то окуривает деревья. Через дорогу навстречу Герману идет молодая женщина в кокетливом хлорвиниловом фартучке поверх цветного сарафана. Она с удивлением смотрит на Баркова, на его синий жаркий шевиотовый костюм и галстук.

Дойдя до перекрестка, Герман снимает галстук, расстегивает сорочку, кладет пиджак на руку.

Иногда он спрашивает встречных:

– Не знаете, где здесь живут ребята? Они в июне приехали из дома отдыха.

– Спросите в шестьдесят четвертой даче, – подумав, советует какой-то парнишка в очках, – у волейбольной площадки…

Он находит на 7-й линии шестьдесят четвертую дачу и из предосторожности идет сначала в соседнюю. Ему навстречу с террасы спускается девушка в черном купальнике, рядом с ней лохматая шотландская овчарка колли.

– Я был где-то здесь в прошлую субботу, – Герман, поздоровавшись, объясняет, – но не помню, в какой даче… Кажется, вот в этой… И оставил магнитофонную пленку.

– На этой даче вы быть не могли, – улыбается девушка, – здесь живут престарелые муж с женой. Может, там?

Она показывает через дорогу.

– Помнится, парни говорили, что ездили отдыхать под Москву, в какой-то дом отдыха…

У девушки приятное загорелое лицо, руки с выгоревшим седым пушком.

– Все ясно. Вы были в шестьдесят седьмой даче. Там живут ребята-студенты. Они действительно в июне ездили в пансионат под Москву. Вон та дача… Найдете сами?

Шотландская овчарка смотрит на Баркова неприязненно, ворчит.

– Джери! – укоризненно говорит ей девушка. Собака умолкает и подозрительно косится на Германа.

Девушка и собака наблюдают, как он закрывает за собой калитку и идет по улице. Потом они возвращаются на террасу. В угловой даче заводят магнитофон. Чистый стереозвук доносит тихий, чуть звенящий ход каравана. Не спеша, монотонно бредут по песку животные, тоскливо поет погонщик…

На шестьдесят седьмой даче записка: «Буду в полночь».

Когда Барков вернулся в отдел, Тамулиса еще не было.

Герман предупредил дежурного и снова уехал – в онкологический диспансер: рецепт, выписанный Волчаре на пенициллин, так и оставался загадкой.

Барков к этому дню уже обошел главных врачей и заведующих больницами, аптеки, всех старых специалистов. Теперь он встречался с молодыми врачами. В окошке регистратуры ему посоветовали поговорить с Фелицатой, оказавшейся, несмотря на свое древнее имя, молоденькой застенчивой девушкой. Посмотрев на рецепт, она, глядя Баркову куда-то между носом и подбородком, негромко сказала: «Это Сашка Урин писал, практикант. Он начал практику в первой больнице, а потом несколько дней был на практике у нас».

– Вашу руку, доктор, – восхищенно произнес Барков. – Спасибо.

Рука юной Фелицаты оказалась неожиданно жилистой, а пожатие довольно крепким.

Этот последний день августа был для него самым удачным за все лето. Случилось так, что именно на эти дни Урин приехал в город к отцу и уже примерно через час сидел в приемной дежурного автоинспектора, куда его вызвал Барков: брат Урина гонял на мотороллере, не имея прав.

Урин сидел на диване, высокий, на вид какой-то очень «свой», доступный, с открытыми светло-серыми сообразительными глазами. Его глаза быстро следили за всем, что происходило вокруг него, и казалось, что он сразу схватывает и разгадывает больше, чем ординарный свидетель. Он приехал в милицию на мотороллере и теперь поигрывал защитными очками и щегольским дымчатого цвета беретом, снисходительно поглядывая вокруг.

Барков и по его просьбе Егоров дважды проходили по коридору мимо кабинета автоинспектора, чтобы еще раз взглянуть на Урина и решить, с кем Баркову придется иметь дело. Потом у Баркова появилась одна идея.

В нижнем ящике его стола давно уже лежал возвращенный Гуреевым однотомник Шейнина. Он вынул книгу, нашел рассказ «Ночной пациент» – о враче, оказавшем первую помощь раненому бандиту, заложил его листком бумаги и в очередной раз, проходя мимо Урина, тоном гостеприимного хозяина сказал:

– Придется еще минут десять посидеть. Вы не спешите?

– Нет, – сказал Урин, – десять минут можно.

– Могу вам дать пока почитать… Хороший рассказ.

Взглянув на название рассказа, Урин чуть заметно вздрогнул, но потом спокойно вернул книгу Баркову.

– Не читал. Честно говоря, не люблю такие рассказы…

– Я тоже, – признался Барков, – я больше люблю научную фантастику. У меня, – он помедлил, – есть к вам небольшой разговор. Пойдемте ко мне, пока автоинспектор придет.

Урин коротко вздохнул и пошел за Барковым.

– Дело такого рода, – сказал Герман, пододвигая Урину стул, – у меня ваш рецепт.

– Какой рецепт?

– Это ведь ваша подпись? – Барков протянул рецепт, обнаруженный у Варнавина.

– Моя.

– Расскажите, кому вы выписали его и в связи с чем.

– Не могу себе представить.

– А вы постарайтесь вспомнить.

– Мне нужно посмотреть карточку больного…

– Этот больной к вам через больницу не обращался.

– Тогда не помню.

Наступила пауза, которую Урин, видимо, не намеревался прервать первым. Пришлось снова начинать Баркову:

– Давайте не будем ссориться.

Урин пожал плечами.

– Надолго к нам?

– На недельку, к отцу…

– Послушайте меня внимательно. Этот пациент в больницу не обращался. Вы в феврале в больнице не работали. Может, он обращался к вам частным образом? Я не облздрав, не инспектор финотдела. Поговорим откровенно.

Урин посмотрел на часы.

– Не помню.

– Вот что, – сказал Барков. – Я поверил бы вам, если бы не знал, что пациентов у вас не так уж много…

Урин молчал.

«Пожалуй, это как раз тот случай, когда чем больше аргументов, тем хуже, – думал Барков, – нужно менее официально…»

– Ты на Колхозной давно живешь?

Вошел Тамулис. Он несколько минут слушал этот разговор, потом взял карманный фонарик и от нечего делать стал его разбирать: на сегодня его рабочий день закончился. Он вывинтил ручку, высыпал на стол батарейки и стал копаться в корпусе. Герман в это время рассказывал явно скучавшему Урину об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Он снова перешел на официальный тон.

Тамулис поставил батарейки на место, завинтил ручку и щелкнул выключателем. Лампочка не загоралась. Тамулис еще дважды разобрал и собрал фонарик. Света не было. Урин искоса поглядывал на его манипуляции с фонарем. Потом Баркова вызвал к себе Егоров, и Тамулис остался с Уриным. Он снова вынул батарейки.

– Вы нажмите там чем-нибудь снизу вверх на пластинку, – сказал вдруг Урин.

Тамулис передал ему фонарик.

– Где?

Они провозились с фонарем минут десять. А когда лампочка, наконец, зажглась, невольно рассмеялись – все дело было в парафиновой смазке батарей. Тамулис вытащил из кармана сигареты.

– Волчару давно знаешь?

Урин удивился:

– Какого Волчару?

– Ну, которому ты рецепт написал. Кто он тебе?

– Мне он никто. Я его, в сущности, и не знаю.

– Чего же ты тянешь?

– Тут с другим связано, с личным, – Урин поднял на Тамулиса свои светло-серые большие глаза, и Тамулис вдруг подумал, что молчание и нежелание отвечать Баркову дались Урину совсем не так легко, как тот думал. – Я потерял документы. А может, их у меня просто вытащили в магазине вместе с бумажником. Денег в бумажнике не было – одни документы: паспорт, комсомольский, студенческий. Конечно, настроение тяжелое: отец болеет, а тут – сразу все документы. Но я никому ни слова, ни в милицию, ни в райком. Некрасивая история. Я и сейчас поэтому не хотел говорить…

Вошел Барков, сел в сторонке. Урин повернулся к нему.

– И вдруг приносят домой. Один мужчина нашел и принес. И говорит: «Раз ты медик, услужи тоже: кореш у меня заболел…» Ну, я с радости и разговаривать не стал – на мотороллер, он сзади. Приехали к его другу. Поздоровались. Друг лежит, закрыт одеялом по пояс. Тот, который со мной приехал, говорит ему: «Показывай, не бойсь!» Он откинул одеяло – на голени повязка, нога вспухла. Я посмотрел: рана касательная, огнестрельная, с близкого расстояния… Судебную медицину я знаю. Я опять на мотороллер – в аптеку. Вернулся, сделал обработку, укол… Выписал пенициллин… Вот этот рецепт.

– Не спрашивал, что с ним?

Барков поднялся и пересел к столу.

– Они говорили – на охоте, хотели лося шлепнуть. Поэтому он и в больницу не обращался.

– Рана серьезная?

– Да нет. Пустяки, зажила через несколько дней. Как он только умудрился так выстрелить – вдоль ноги?

Тамулис подал Урину фотоальбом.

– Этот, – сказал Урин, увидев фотографию Волчары. – Только он тогда небритый лежал, желтый…

Фотографии второго в альбоме не было.

– Какой он из себя, тот, который привел к больному?

– Черный, высокий, в сапогах…

– Очень высокий?

– Нет, ниже меня.

– Значит, черный, среднего роста, в сапогах… Телосложение какое?

Барков вытащил из альбома несколько неподклеенных фотографий, достал еще одну из кармана пиджака, показал их Урину.

– Вот этот похож, – сказал Урин.

На столе лежал робот[1]1
  Робот – в данном случае – портрет разыскиваемого человека, составленный по систематизированным описаниям свидетелей.


[Закрыть], изготовленный художниками…

– Пошли к Ратанову, – сказал Барков.

Тамулис крепко стиснул локоть Урина.

…Еще утром им казалось, что сделано уже все, что дальше дороги нет, что они совсем выдохлись, заблудились. Но маленький, еле заметный огонек блеснул вдалеке. Что это? Пламя далекого костра, деревушка? Или просто так померещилось переднему, когда он перекидывал тяжелый рюкзак с одного плеча на другое и случайно поднял голову? Но уже бодрее и легче стучат сапоги, и рюкзак не так тянет плечо…

– Значит, кражи из квартиры связаны с другом Волчары, – медленно, словно боясь вспугнуть свою мысль, сказал Ратанов.

– Возраст, одежда, – подхватил Тамулис радостно, – приметы!

– Судя по всему, – сказал Егоров, – Волчара был ранен в день кражи из универмага, а так как такое совпадение само по себе подозрительно, возможно, что оба факта связаны между собой.

– Хорошо ли осмотрели тогда универмаг? – спросил Ратанов.

Гуреев поднялся:

– Осматривал и я и следователь, в присутствии майора Веретенникова…

– Извините, – сказал Ратанов. – Тамулис, срочно книгу суточных рапортов от дежурного. Посмотрим, что у нас еще было тогда за сутки…

– Я помню тот день, – начал Тамулис, – больше ничего не было.

– Не ленись, – Барков нацелился на освобождающееся на диване место, – тащи книгу…

– Барков, – сказал Ратанов, – позвони дежурному по области, узнай, что у него было в тот день…

Тамулис и Барков вышли.

В тот морозный февральский день по городу и по области других происшествий зарегистрировано не было.

– Скорее всего это случайный выстрел во время или после кражи, – негромко сказал Егоров. – Раньше, я помню, Варнавин ходил на кражи с пистолетом.

– Завтра мы тщательнейшим образом осмотрим универмаг, – безапелляционно произнес Ратанов. – Я думаю вот о чем: не опознает ли этого робота свидетель Сабо? Представляете: универмаг – убийство – квартирные кражи…

Гуреев, несмотря на поздний час, сидел с тестем на кухне. Спать не хотелось.

– Веретенников под Ратанова копает. Если его снимут, кто остается? Я да Егоров, ну и мальчишки. Все они недавно пришли. Веретенников – за меня, Шальнов – тоже. Могут, правда, заставить на следующий год пойти в Высшую школу… Это ничего…

Он налил себе настой чайного гриба, и рот обожгло кислотой. Видимо, жена забыла добавить сахару. С минуту следил, как колышется в банке рыхлая масса.

– Джалилова посадили, а он, как выяснилось, у Баркова на квартире бывал. И Барков к нему ходил. Шальнов говорит: «Будет служебное расследование. Как только Джалилова осудят – здесь и завертится!»

– Смотри, Коля, не упусти, – сказал в это время тесть, недавно ушедший на пенсию, – у нас в дивизии был такой случай…

«Мальчишка он все-таки! – подумал Гуреев о Ратанове. – Главное в нашем деле – не рыпаться!»

10

Приказав никому не отлучаться, Егоров сидел в кабинете Ратанова и писал. Из оперативно-технического отделения принесли еще сто пятьдесят фоторепродукций робота. Теперь все знали, кого искать. Егоров нервничал и время от времени поглядывал в окно, хотя Ратанов никак не мог появиться из внутреннего дворика. В час дня ребята пошли обедать. Егоров остался один и сидел, задумчиво глядя поверх вороха лежавших перед ним фоторепродукций.

Позвонил Веретенников:

– Что вы там забыли в универмаге? Зачем сейчас этот повторный осмотр? Заниматься нам нечем?!

– Я выполняю приказ Ратанова.

Ратанов появился в начале третьего часа. Он был на приеме у начальника управления по вопросу о Джалилове.

– Машина будет?

– Все в порядке, – ответил Егоров. – Счастливо провести осмотр…

Егоров вышел, ни о чем не спросив Ратанова. Он и так понял все по спокойному лицу капитана.

Оперативники садились в автобус, и каждый несколько раз подпрыгнул на упругом кожаном сиденье – линейка только что вернулась из ремонта. Если бы не красная полоса, опоясавшая синий кузов, можно было подумать, что они собираются на экскурсию.

– Давай! – сказал Ратанов, садясь в машину последним.

Минут через двадцать автобус въехал прямо во двор универмага.

Директор провел их в основной склад – длинный туннель, протянувшийся под всем магазином, с маленькими решетчатыми отдушинами вместо окон и огнетушителями, развешанными над ящиками с песком через каждые несколько шагов. На стеллажах вдоль стен лежал товар на сотни тысяч рублей: часы, фотоаппараты, рулоны ткани, костюмы, пальто; поблескивали полированными гранями телевизоры и радиоприемники, тускло светился хрусталь.

Сам Ратанов осматривал стеллажи с тканью; вместе с заведующей секцией он снимал и откладывал в сторону, пробираясь к стенам, тяжелые мохнатые рулоны разноцветного драпа, шерсти, сукна, шелка и еще десятков красивых материалов с мудреными, звучными названиями. Оставила ли здесь свой след маленькая свинцовая горошина?

Шаг за шагом. Сантиметр за сантиметром…

Справа и слева так же методично двигались вдоль стен другие оперативники, молча, медленно, сосредоточенно. И по мере их продвижения вперед вдоль стен гасла надежда, что Варнавин получил ранение именно здесь, в магазине.

– Игорь Владимирович! – крикнул вдруг Барков. – Сюда!

И хотя Барков звал одного Ратанова, к нему со всех сторон бросились уставшие люди. Барков с высоко засученными рукавами стоял у полупустого стеллажа с алюминиевой посудой. Справа и слева от него громоздились кастрюли.

Потом, в новогодней стенгазете его изобразили в виде сфинкса, лежащего на перевернутом оцинкованном корыте между пирамидами кастрюль…

Барков гордым жестом художника, представляющего свой шедевр публике, указывал на нижний ряд. Стенка кастрюли, чуть высовывавшейся сбоку, имела небольшое сквозное отверстие.