Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Похожа?

– Она! – удивился Веренич.

– А это кто? – Налегин положил на стол сначала одну фотографию, потом другую, уже открыто празднуя вторую подряд победу уголовного розыска. – Он?

Удача, как и беда, одна не приходит: вчера – Сочнева, сегодня – Кокурин. Таинствен и непонятен закон парных случаев!

– Это Павел, Павел Леганов, – подтвердил Веренич и даже как будто обрадовался, увидев портрет знакомого человека, – правильно. Но подождите, – он тут же опомнился, – выходит, что Павел жулик? А он-то хороший работник, честный! Их бригада на Доске почета висит. Мне сам Павел показывал. А Василь Васильич – лучший бригадир станции. И Павел у него как родной…

– Эх, Алька! – сказал Налегин и подошел к поскрипывающей двери, чтобы, наконец, прикрыть ее. Налегин понимал двусмысленное положение, в котором неожиданно оказался Веренич, обратившись к нему за помощью. – Хорошо, если бы было так…

– Мы должны тебя, Алька, огорчить: тот, кого ты называешь Павлом, – Гаршин на секунду помедлил, подыскивая слова, которые не могли бы внезапно ошеломить его юного собеседника, – на самом деле не Павел. Он сын Кокуриной. Николай. Мы его давно разыскивали…

Веренич, казалось, готов был разреветься.

Гаршин поманил его к себе на диван.

– Успокойся. Понимаешь, если ты прав и Павел стал хорошим человеком, то ты сегодня ему помог. Честное слово. Он отбудет наказание, зато сможет жить спокойно, ни от кого не скрываясь. И от своей матери тоже. Ну, а что, если все эти годы он занимался преступлениями? И тогда ты пожалеешь, что пришел к нам?

– Я думал старушке помочь, когда шел сюда, – тихо сказал Алька, – а Павел не мог заниматься преступлениями… Если бы видели, как он байдарку клеит! У него же дочка маленькая есть… Василь Васильича внучка… Он ее так любит!

– Дочка? – удивился Налегин.

– Ну да!

Алька запнулся, не зная, какие еще привести доводы в пользу своего друга. Лицо его вдруг просветлело:

– А если бы Павел сам пришел в милицию, а?

– Это было бы лучше для него…

– Но вы сейчас не поедете за ним? Я успею поговорить? О том, что я был здесь, не скажу, честное слово! Просто передам, что мне сказала мать!

– Ты в волейбол играешь? – вместо ответа улыбнулся Гаршин. – Спускайся во внутренний двор, там сейчас начнутся соревнования. Посмотри за игрой. Мы тебя позовем. Только – чур! – болеть за команду милиции!

Гаршин и Налегин вернулись из погрузочно-разгрузочной конторы станции весьма озадаченные теми сведениями, которые удалось получить о Леганове.

В тот день, когда были совершены кражи у Ветланиной и Шатько, Леганов, как выяснилось, был на станции. В двенадцать часов он выгружал пульман с мукой. Выгрузка была комиссионная, в присутствии охраны и железнодорожной милиции.

– Да, тут уж не отлучишься ни на минуту, – признался Гаршин, – к нашим кражам Леганов отношения не имеет. Точка.

Бригаду, в которой работал Леганов, и ее бригадира хорошо знал оперуполномоченный, обслуживавший товарный парк, – «за эту бригаду ручаться можно!».

Гаршин не стал разочаровывать: «Можно так можно». Впереди у оперуполномоченного был по меньшей мере выговор за потерю бдительности.

– А может, в самом деле дать Кокурину возможность явиться с повинной? – спросил Налегин, когда они вошли в кабинет. – Это ведь будет таким примером для других, кто еще пробует скрываться от закона! И кроме того, Алька. Ему надо вырасти человеком… с верой в людей…

Позвонили дежурному по управлению.

– Результатов опознания из Москвы нет?

– Рано еще.

Гаршин сел на свой любимый, уже изрядно продавленный диван и, закрыв глаза, откинулся к спинке. Налегин молча ждал его решения.

– Значит, Кокурин, – сказал Гаршин. – Ну что ж… Попробуем изменить угол зрения, к которому привыкли. Разрушим, так сказать, стереотип… Мы еще смотрим на Кокурина как на рецидивиста Бубна, а теперь посмотрим на него как на грузчика Павла Леганова. Что в прошлом у этого грузчика? Через месяц после побега он под липовыми документами, но впервые в жизни устраивается на работу. И не только устраивается – главное, работает, и хорошо работает. Бригадир берет его в свой дом… Да… Что ж, подождем до вечера, я посоветуюсь с руководством, и решим. На Веренича, я думаю, положиться можно.

– Вы не опасаетесь, что Кокурин убежит?

– Предоставь это дело мне. Не беспокойся. Сегодня, по-моему, в ресторане «Остромск» встреча студентов бывшей сорок пятой группы?

– Да.

– Большой привет всем от Старика…

Гаршин поднялся с дивана, но когда Налегин уже в дверях обернулся, то увидел, что Гаршин все еще стоит, прислонившись плечом к стене, и задумчиво смотрит в окно, черноглазый, твердый и доброжелательный.

Глава 13. Пропущенная глава

Побег Кокурина был слишком дерзким и непродуманным, чтобы оказаться удачным. Побег был замечен по крайней мере с двух внутренних постов, в своей первой начальной еще стадии. Тревогу в тюрьме объявили до того, как ноги беглеца коснулись горячего уличного асфальта.

При таких обстоятельствах преступник должен быть обнаружен в первый же час, даже в первые минуты побега, и поэтому ориентирование соседних областей и железных дорог было намеренно задержано. Стоило ли давать телеграммы, звонки, подымать на ноги стольких людей, если Кокурин – вот он, здесь, рядом с тюрьмой! Он не успел еще добежать до троллейбусной остановки, находящейся метрах в семистах от стены.

Однако верный, основанный на экспериментах расчет работников тюрьмы был опрокинут одним из тех незначительных обстоятельств, которые почти невозможно предусмотреть.

Кокурину вовсе не пришлось бежать к троллейбусной остановке. Завернув за угол, он увидел впереди себя пустую грузовую машину как раз тогда, когда шофер, садясь, закрывал за собой дверцу кабины.

Секунда – и Кокурин, лежа на дне кузова и испытывая жесткие толчки в спину, смотрел вверх, в голубое небо. Город, пролетавший за дощатыми бортами, жил обычной рабочей жизнью, словно ничего и не произошло. Кокурин слышал отрывки разговоров, гудки… На центральной улице грузовик обдало вихрем брызг от проезжавшей рядом поливальной машины. Боясь поверить в удачную примету, Бубен не стер с лица воду…

Начальник тюрьмы, еще не старый человек, с красным ромбиком на кителе, в своем кабинете руководил ходом поисков.

Пятнадцать минут… Семнадцать… Вот уже кольцо улиц среднего радиуса перекрыто. Через несколько минут будет перекрыто второе кольцо и начнется их сужение. Сейчас беглеца должны будут привести. Глупая, обреченная на неудачу попытка побега!

– Сообщить по железной дороге? – спросил заместитель.

– Еще подождем. Не будем паниковать.

Оба телефона на столе начальника молчали.

– Через десять минут уйдет московский поезд…

– Я послал человека по кольцу с заездом на вокзал. Все равно раньше чем через пятнадцать минут Кокурин туда попасть не может. Во сколько часов следующий поезд?

– Через полтора часа.

– Направьте с этим поездом оперативную группу.

…У железнодорожного переезда машина остановилась. Кокурин выглянул из своего убежища. Тяжелый брус шлагбаума мерно покачивался вверх-вниз у самого радиатора. Два круглых больших фонаря, как глаза спрута, мерцали при дневном свете тускло и безжизненно. Слева, в ста метрах, был вокзал. Отправление пассажирского поезда задерживалось. На низкой платформе суетились пассажиры. День был на редкость жаркий и безоблачный.

Кокурин подбежал к последнему вагону. Маленькой проводнице было не до него: ее окружили молодые моряки в жарких, застегнутых на все пуговицы и крючки форменках. Рядом стояла еще группа молодых мужчин, они громко подтрунивали друг над другом. Кокурин сразу определил, что они едут куда-то на сельскохозяйственные работы, скорее всего трактористы или шоферы. Вместе с ними Кокурин беспрепятственно поднялся в вагон и пристроился на нижней боковой полке.

– Время! – сказал кто-то, поглядев на часы.

– Почему не едем?

– Расписание не изменилось?

Кокурин сидел потный и бледный. Задержка поезда лишала его всякой надежды, а без надежды это был уже не тот находчивый и ловкий человек, который полчаса назад смело прыгнул с одной крыши на другую, птицей перелетев серую, выложенную камнем полосу тюремного двора.

– Может, в картишки? – спросили рядом.

– Можно, – сердце его стучало.

– Какие козыри будут?

– Постоянные, крести.

– А где буби! Я помню, ездил в Шарью…

Еле-еле слышный стук буферов далеко, за несколько вагонов впереди, вдруг почудился Кокурину. Стук быстро передавался от вагона к вагону, становясь все явственнее и громче.

– Наконец-то!

– Ну, вот и поехали!

– Пора! – мрачно сказал начальник. – Больше ждать не будем. Действуйте! Час прошел.

Он еще раз взглянул в окно, словно ожидая увидеть там пойманного Кокурина. Но во дворе было пусто.

Первая ориентировка о побеге заключенного была составлена как положено, с учетом всех данных его словесного портрета. Однако именно поэтому в ней, по существу, не содержалось ничего такого, что позволило бы сразу выделить Кокурина среди других людей…

«Совершил побег Кокурин Николай Иванович, 1924 года рождения. Осужденный по статьям… На вид 35–36 лет, высокого роста, нормального телосложения, лицо овальное, спинка носа вогнутая, основание носа горизонтальное; подбородок слегка скошенный. Особая примета: шрам на правой брови… Примите меры розыска».

Девять десятых встречных имеют овальные лица, наделены, к счастью для них, нормальным телосложением, характеризуются вогнутыми спинками носов, то есть они попросту курносы. Что же касается шрама, то его не так просто заметить, если не представляешь себе облик человека и не знаешь особенностей самого шрама. След от нанесенной когда-то раны был у Кокурина небольшой и находился у глаза, ближе к виску; синеватый, выделявшийся на светлой коже, как правило, в морозные дни, он был почти незаметен летом.

Наверное, большие результаты дала бы попытка не внешнего, а психологического портрета Кокурина: «Выражение лица отчужденное, часто курит, докуривая сигарету почти до конца, придерживая ее ногтями, взгляд холодный, дерзкий, ведет себя независимо, молчаливо, необщителен, при волнении поднимает правую бровь и закусывает нижнюю губу…» И так далее. Может быть, это дало бы лучшие результаты? Трудно сказать.

…До ближайшей станции был час езды. Там, знал Кокурин, его будут искать по-настоящему. Он думал об этом, сидя на боковой полке посередине вагона, а руки, словно управляемые автономно, из центра, находящегося вне его, Кокурина, привычно скидывали крупные очки на взятку партнеру и безошибочно били чужого туза козырной десяткой. Играть в карты он умел. Это было, пожалуй, единственное, что он умел делать хорошо, потому что даже в воровстве он особенно не отличался.

Среди партнеров по вагону оказался и любитель игры в «очко». Бубен сел играть, не имея в кармане ни копейки, и выиграл. Выиграл дважды и трижды. Партнеры проигрывали беззлобно. Деньги у них были.

Сбоку у окна висела старая, видавшая виды синяя куртка из кожзаменителя, на которую Кокурин время от времени поглядывал. Он знал, что должен завладеть ею любым путем.

– Что, куртка моя понравилась? – со смехом спросил ее владелец, сидевший тут же на лавке.

– Ага! Может, продашь?

– Зачем тебе рвань такая? Смотри на подкладку!

– А мне такая нужна. Сколько?

– Ну, сколько? Давай на две бутылки! Только смотри не обижайся потом!

…Когда оперативники линейного отдела в Борисовке шли по поезду, они видели мужчин, ехавших на уборку урожая. Чем-то похожие друг на друга комбайнеры, прицепщики перебрасывались крепкими шуточками, перекликались громкими, привыкшими к большим просторам голосами. Кокурин среди них не выделялся.

Не выделялся прежде всего потому, что у него теперь была ярко-синяя куртка – необычная, невольно привлекавшая к себе внимание окружающих, а потому казавшаяся немыслимой на беглеце. Документов у Кокурина никто не проверил. Он вышел из поезда в Остаповке, на попутной машине доехал до Вицева и оказался вне зоны розыска по горячим следам.

В Остромск Кокурин приехал утром. Шел мелкий моросящий дождь. Плаща у беглеца не было. Он вышел из вагона якобы только за тем, чтобы купить газету. Без чемодана, без вещей, он постарался побыстрее покинуть вокзал и смешался с людьми, ожидавшими автобус на площади.

Он ничего не ел до самого вечера. Деньги, выигранные в карты, кончились, но какое-то чувство удерживало его от воровства. Бубен знал, что кражи, совершенные вот так, под влиянием голода, большей частью заканчиваются неудачами.

Но дело было не только в этом.

О чем он думал, решаясь на побег? Хотел ли он, оказавшись на свободе, совершить крупную удачную кражу, погулять, потом снова сесть в тюрьму – уже на очень-очень долгий срок? Нет… Хотел ли он исправиться, начать честную жизнь на воле? Тоже нет.

Просто он ощутил внезапно, после всех разговоров с оперуполномоченными, после книг, стремительный бег уходящего времени. Вдруг он понял то, о чем ему твердили сотни, даже, пожалуй, тысячи раз следователи, работники милиции и колоний, – что дни уходят, что оставшегося времени может уже не хватить на то, чтобы начать иную жизнь – какую, толком не мог себе и представить.

И сейчас Кокурин бродил по городу в нерешительности, отдавшись мыслям бесполезным и даже опасным для бежавшего преступника. Он думал о том, что рано или поздно ему придется пойти на воровство, и тем не менее не делал ничего, чтобы подготовиться к этому.

Так люди, бросившие курить и не курившие в течение длительного времени, решившись вдруг поднести ко рту сигарету, оттягивают минуту первой затяжки, хотят продлить хотя бы еще немного ставшее привычным ощущение чистоты.

Несколько раз Кокурин подходил к рекламные щитам:

«ШКОЛЕ ТОРГОВОГО УЧЕНИЧЕСТВА – МАГАЗИНУ № 87 «ГАСТРОНОМ» ТРЕБУЮТСЯ УЧЕНИКИ ПРОДАВЦОВ. СРОК ОБУЧЕНИЯ…»

«НА РАБОТУ В ОТЪЕЗД ТРЕБУЮТСЯ…»

Он водил пальцем: «ГЛАВНЫЕ БУХГАЛТЕРЫ ИНЖЕНЕРЫ-ЭКОНОМИСТЫ, ПЛАНОВИКИ СПЕЦИАЛИСТЫ ГОРНО-ОБОГАТИТЕЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ». Нет, здесь не было строчки «ЛЮДИ БЕЗ ДОКУМЕНТОВ И СПЕЦИАЛЬНОСТИ».

Женщина на троллейбусной остановке читала книгу, он заглянул через ее плечо.

«– Ты уходишь, Морис?

– Ну, ты же знаешь, что мне не получить работы!

Николь заплакала».

Маленькая дамская сумочка была небрежно положена сверху в хозяйственную, украсть ее было нетрудно. Но, постояв рядом с женщиной и заглянув к ней в книгу, Бубен отошел в сторону.

Под вечер узкими улочками вновь вышел к вокзалу и вновь миновал его такими же маленькими переулками и улочками. Потом Кокурин неожиданно оказался среди двухэтажных деревянных бараков в районе, где пахло теплой железнодорожной гарью.

Под окнами в маленьких, отвоеванных у тротуаров садиках сидели люди, разговаривали или играли в домино. В глубине окон матово серебрились экраны телевизоров.

– Оля! – крикнул кто-то из палисадника. – Я до магазина, пока не закрыли!

Солнце опускалось за водонапорную башню, затейливо сложенную из желтого и белого кирпича.

Пожилой, но крепкий еще человек вышел из калитки навстречу Кокурину. У него было добродушное загорелое лицо работяги и необычные, стремительные, взметнувшиеся ко лбу черные брови. Старая фетровая шляпа была сдвинута на затылок.

Кокурин повернул вслед за этим человеком.

Голодному Бубну магазин показался сказочно красивым. На одной из его не слишком освещенных витрин были выложены пирамиды из рыбных консервов, банок со свиной тушенкой. Но Кокурина больше привлекла другая, где маленький веселый поваренок нес впереди себя на гигантской вилке такую же гигантскую котлету.

– Сейчас сделаем! – раздался вдруг неподалеку негромкий голос, и Бубен вздрогнул. В особых, непередаваемых интонациях голоса он почувствовал «свое», давешнее, уголовное…

Двое парней шли к магазину. Тот, что сказал «сейчас сделаем», казался энергичным, жилистым, под его светлой рубашкой, заправленной в чуть расклешенные брюки, чувствовался мускулистый торс атлета.

– Брось, – заплетающимся языком сказал второй. – Нам хватит.

В эту минуту из магазина вышел человек в фетровой шляпе.

– A-а! Папаша! – двинулся к нему первый парень, оглянувшись по сторонам.

В отличие от своего дружка он не шатался и не глотал слова. Со стороны казалось, что он навеселе. Но у Кокурина был наметанный глаз, он сразу понял, что парень пьян, что он давно уже не отдает себе отчета, где он, что делает, и потому дик и страшен в этом своем неведении. Его более слабый товарищ, видимо зная об этом, тотчас стал отходить назад. Он еле держался на ногах, но сознание не покидало его.

– Одолжи-ка денег! – сказал первый парень возбужденно. – Живо, папаша! Нужда пришла!

Кроме Кокурина и этих двух, у магазина никого не было. Но мужчина спокойно качнул густыми бровями, он отнюдь не был трусом.

– Я, по-моему, тебе не должен…

– Живо, – сказал парень, – моментом!

– Живо только мухи летают.

– Вон что! – чуть слышно сказал парень и сунул руку в карман. – Издеваешься!

– Постой! – крикнул Кокурин, бросаясь к пьяному.

Глупая улыбка лунатика мелькнула на лице парня. Он медленно, как бы для того, чтобы поздороваться, повернулся к Кокурину и тут же, молниеносно развернувшись и продолжая улыбаться, ударил его по голове чем-то тяжелым, затем ловко увернулся от рук мужчины и побежал по тропинке в сторону железной дороги. Кокурин прижал ладонь ко лбу и присел на тротуар. Ладонь стала липкой и горячей.

– Больно? – спросил человек в старой шляпе. Он поддерживал Кокурина, не обращая внимания на то, что капли крови падают ему на белую новую рубаху. – Ты где живешь? Сейчас я «Скорую» вызову…

– Не надо «Скорую»… Я посижу и пойду. Я нигде не живу, проезжий…

– Никуда ты не пойдешь… Я тебя не оставлю! Переночуешь у меня, а завтра разберемся.

…Еще не зажигая сигареты, он почувствует ее запах, от которого чуть заноет в груди, а потом горьковатый сильный аромат властно расширит кровеносные сосуды и сладостная ватная слабость медленно заполнит тело. Он сядет на стул или просто на камень и снова затянется. Постепенно исчезнет слабость, голова станет особенно ясной и трезвой, но воздух уже не будет казаться в груди таким легким и бесшумным, как раньше, и злость на себя, на свое безволие, на неумение навсегда отказаться от проклятого порока отравит радость существования. Он будет курить, проклиная ту минуту, когда, уже успев привыкнуть обходиться без наркотика, снова взял в рот сигарету.

Кокурин знал все это. Хорошо знал, что будет, когда он возьмется за старое, и поэтому, сидя на крыльце магазина с окровавленной головой, радовался тому, что жизнь словно бы сама, без его участия решила важнейший вопрос, доверив его судьбу незнакомому хорошему человеку. И он, Бубен, был готов ему повиноваться.

Глава 14. Кокурин

Ответ из Москвы, которого так ждали Данилов, Гаршин и все работники угрозыска, пришел только поздно вечером. Из трех фотографий, предъявленных Тюренковой на опознание в МУРе, она уверенно выбрала одну. И это была фотография Сочневой, тихой незаметной медсестры из Остромска.

Следователь, заверивший своей подписью показания Тюренковой, человек, должно быть, молодой, настроенный решительно, крикнул в трубку:

– Задерживайте Сочневу! Тюренкова опознала ее твердо! – Голос у него был по-мальчишески звонок. – Ни пуха ни пера!

Быстро записав телефонограмму, пожилой дежурный по управлению, славившийся неиссякаемым оптимизмом, добротой и мастерской игрой на гитаре, тотчас позвонил в кабинет Гаршину.

– Поздравляю, Константин Николаевич! От всей души! Мне кажется…

Гаршин выслушал дежурного, которому дальнейший розыск преступников казался теперь делом быстрым и легким, и поблагодарил за поздравления и советы.

– Вас, говорят, можно поздравить и с другим успехом? – басовито пророкотал дежурный. – Я ведь тоже его розыском занимался…

Гаршин настороженно хмыкнул.

– Слишком много успехов. О чем вы?

– О задержании Кокурина.

– Об этом еще рано…

– Как рано? Мне уже звонили из КПЗ: он там!

Гаршин отвел трубку от уха и, положив ее на стол, несколько секунд постоял неподвижно. Дежурный продолжал что-то рассказывать.

– Кто его задержал? – наконец резко спросил Гаршин.

– Как кто? Шубин! Еще вечером… Поедете в КПЗ?

– Выхожу, – Гаршин быстро собрал бумаги, погасил в кабинете свет и захлопнул дверь со стуком, чего обычно никогда не делал.

«Что случилось? Почему никто из тех, кто наблюдал за домом Кокурина, ничего не доложил? Может, они считали, что арест произведен с моего согласия?» От хорошего настроения, с которым Гаршин встретил сообщение из МУРа, не осталось и следа.

Камера предварительного задержания находилась в двадцати минутах езды от управления. Машина шла по опустевшим улицам. Ночная быстрая езда по городу всегда действовала на Гаршина успокаивающе. За рулем сидел какой-то странно притихший и растерявший большую часть своего детективного рвения Калистратов. Он ждал, когда Гаршин повернется в его сторону.

– Как, товарищ майор, не поймали еще того… у артистки…

– Еще нет. Но скоро должны.

– Понимаю, – сказал Калистратов и без всякой связи добавил: – А я документы в заочный юридический послал, – после этих слов шофер, казалось, перестал дышать, чтобы уловить малейшую реакцию Гаршина.

Но тот не отвечал. Так они проехали несколько перекрестков. Потом майор сказал:

– Завтра зайдите ко мне. Поговорим подробно. Нужно подумать о переходе в наш отдел.

– А ваш шофер куда? – встрепенулся Калистратов.

– Я не о том. Вам пора переходить на оперативную работу, раз вы так серьезно взялись. Чтобы теоретические знания не оставались мертвым капиталом.

– Я понемножку практикуюсь! – Калистратов, оживившись, хотел рассказать, как однажды в течение нескольких часов следил за одним человеком и как этот человек смутил его и Шубина тем, что выложил к их ногам на тротуар с десяток белых батонов. Но, пораздумав, Калистратов не стал рассказывать: «Подумает, хвастаюсь».

Оставив машину метрах в пятидесяти от КПЗ, Гаршин пошел дальше пешком.

«Как же все-таки Шубин разыскал Кокурина? Что произошло?»

Он открыл железную калитку и прошел длинный коридор между двумя высокими заборами. Впереди была еще одна калитка, со звонком и круглым окошечком.

– Кто идет? Удостоверение, – потребовали в окошечке, когда Гаршин нажал на кнопку звонка.

Потом два раза щелкнул замок.

Отношение следователя к преступнику всегда претерпевает изменение с того момента, когда этот преступник пойман и взят под стражу.

Безымянный символ преступления, значок зла, не имевший до этого плоти и крови, вдруг приобретает черты конкретного живого человека.

Этот живой человек входит в кабинет, заложив по давнишней лагерной привычке руки за спину, останавливается перед Гаршиным, вежливо просит разрешения налить себе из графина воды…

Он пьет жадно, словно исстрадавшись от жажды, и прозрачные капли остаются на губах. Бессознательно, обыденным жестом человек смазывает их на ладонь.

Как просто сейчас Гаршину забыть обо всем, пожалеть, простить! Как приятно сознавать себя великодушным, большим, незлопамятным!

Но в то же время во много раз благороднее, хоть и тяжелее, ничего не забывая и ни о чем не умалчивая, помочь этому человеку одолеть все трудности сознанием безграничности своих душевных сил.

…Кокурин ставит стакан на место и благодарит Гаршина.

Гаршин не думал о том, с чего он начнет разговор с Кокуриным: у каждого следователя в общем-то одна манера допроса, хотя ему и кажется, что он ее меняет в зависимости от характера допрашиваемого.

Кокурин был еще слишком ошеломлен своим арестом: ни о чем не жалел, не думал о том, что ждало его впереди, а просто смотрел на следователя.

– У вас Веренич был? – спросил Гаршин сразу, чтобы Кокурин не подумал, что ему, Гаршину, необходимо что-то выпытывать. – Алька?

– Был, – Кокурин вздохнул.

– По-моему, хороший парнишка. Во всяком случае, он ценит сделанное ему добро. Ну ладно. Собственно, о вашей жизни я знаю почти все. Скажите, как вы встретились с Василием Васильевичем, с бригадиром?

– Да так… Случайно помог ему… Потом неделю полежал у него дома с сотрясением мозга. Делать нечего было, лежал и думал обо всем… Конечно, сейчас, когда я арестован, вы мне верить не можете: мало ли что я расскажу? Но я много раз хотел прийти к вам с повинной. Подходил даже к горотделу милиции… А потом: «Еще месяц», «До весны», «До зимы» – и оправдание было: арестуют – подведу бригаду!

Кокурин сначала говорил медленно и спокойно, а потом все быстрее и взволнованнее.

– А когда Алька передал слова матери, понял: «Все! Надо идти, хватит!» Написал я письма, – продолжал Кокурин, – одно Василию Васильевичу, другое Ольге… Это его дочь.

– Где сейчас эти письма?

– Их взял сотрудник, который меня арестовал, такой высокий, вежливый, в очках. Он еще перед тем, как закурить, у Ольги разрешения спрашивал…

Где-то здесь, в быстром поверхностном разговоре подследственного со следователем, та же опасность– с одной стороны, нельзя было прервать Кокурина грубым напоминанием о преступлении, а с другой стороны, ни из каких понятных человеческих чувств нельзя было умолчать об этом, чтобы у Кокурина не создалось впечатление о том, что в душе Гаршин оправдывает его побег из тюрьмы или находит для него смягчающие мотивы.

– Вы обжаловали последний приговор суда? – спросил Гаршин.

– Приговор был справедлив. Да ведь ясно: новую жизнь с побега не начнешь!

– Да, вам придется начинать сначала.

Гаршин почувствовал себя спокойнее: он не обманывал ни себя, ни Кокурина.

– Понимаю. Я к матери не приходил. Считал, что она меня давно уже похоронила. Ну, а если она и помнила, то что я мог ей сказать? Что меня ищут? Что я скрываюсь? Она и сама это знает. С самого детства я причинял ей только горе…

– Я дам вам свидание с матерью… И с Алькой тоже.

Рассказ Кокурина о жизни в Остромске был сбивчив: он словно радовался освобождению из темницы, в которую сам заключил себя когда-то своим побегом. Решетки этой темницы были невидимыми для окружающих, но для него они не становились от этого менее прочными и тягостными. Кокурин носил их в себе ежедневно и ежечасно все эти годы – на работе и дома, встречаясь с людьми, не радуясь ничему, постоянно ощущая их холодную отрезвляющую сталь.

Гаршин старался осторожно поддержать в Кокурине этот душевный настрой.

– Разрешите, я вас спрошу, – Кокурин помедлил. – Зачем понадобилось впутывать в эту историю Альку, мою мать? Вы ведь могли меня просто арестовать!

Гаршин не сказал надменно: «Здесь вопросы задаю я!», как это иногда позволяют себе некоторые следователи, или: «Здесь вопросы задаем мы!» – что звучит еще внушительнее. Майор серьезно и просто рассказал Кокурину о том, что произошло с того дня, когда Алька на улице случайно познакомился с Налегиным.

Гаршин считал, что именно следователь должен первым подавать на допросах пример искренности, доверия и честности и без нужды не окутывать свои поступки туманом таинственности.