Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

– Ну, кто с нами? Требуется четвертый! – крикнул шофер. – Жду еще минуту!

Львовский оперативник, приехавший с Андреем Вирко, подошел к шоферу.

– Нет, – отказался водитель, – это в сторону. Не по той дороге. Я еду в… – он назвал известный курортный городок.

Вирко подождал, пока таксист развернется, сделал необходимые распоряжения оставшемуся во Львове помощнику, и они поехали.

Старший оперуполномоченный Андрей Вирко оказался человеком не только деятельным, но и галантным. Он передал Зине букет флоксов, которые, как он выразился, полчаса назад росли еще на клумбе областного управления, под окном генерала. Только приметы девушки, полученные из Москвы, заставили его пойти на святотатство.

Прежде чем выехать на тракт, Вирко рассказал шоферу, как проехать по городу.

– Ее повез городской таксист, – объяснил он Налегину, – поэтому ему придется в гараже оформлять выезд за город. Считайте, что мы его уже перегнали. Внимание! – он оглянулся в окно. – Это наш кафедральный собор, его строили подряд пятьсот лет, с нарушением всех сроков сдачи. Сбоку Каплица Боимов. Усыпальница, иначе. Когда мы с ворьем покончим, я пойду в экскурсоводы. Имею большой практический опыт… Армянский собор. Выдающийся памятник армянской архитектуры на Украине XIV века.

– Обязательно съезжу в Армению, – сказала Зина.

– Посмотреть памятник украинской архитектуры?

Налегин слушал рассказ майора и смотрел по сторонам, но, как и в Москве, думал только о Сочневой. Наконец в открытые окна машины ударила вечерняя прохлада полей. Они выехали за город.

– Значит, так, – сказал Вирко. – В том городке две гостиницы. В первой для Сочневой мест не окажется. Собственно, в это время года их нет ни в одной гостинице, но во второй, в дальней, для нее будет одно в двухместном номере, рядом с Зиночкой. И приедем мы туда на час раньше этой Сочневой. Так, Микола?

Он повернулся к шоферу. Микола, такой же молчаливый, как и его московский коллега, кивнул в знак согласия.

– Но она может поехать к знакомым? Или остановиться на частной квартире?

– По курорту проезд машин воспрещен, а на автостанции ее будет ждать наш человек.

Дежурной по этажу, показывавшей ей номер, Сочнева почти насильно сунула в карман плитку шоколада.

– Ничего, ничего, погрызете… Ночь длинная.

Номер ей понравился – чистенький, светлый, две широкие кровати под желтыми верблюжьими одеялами, пружинящий под ногами ковер.

Сочнева уже хотела пройти к шкафу и переодеться, как дверь ванной позади нее открылась, на пороге показалось красное, разомлевшее от жары, хрупкое существо, закутанное в банную простынь.

– Господи, – ахнуло оно, увидев баул, – какая прелестная сумка! Как товаровед, могу точно сказать – работа польских мастеров. Артикул 617.

Сочнева засмеялась, у нее была широкая, открытая улыбка, которая как бы скрадывала на короткое время постоянно плутоватое выражение лица.

– Не ошиблись!

Только теперь она увидела висевший за дверью ярко-красный дамский плащ с косынкой, высовывавшейся из кармана.

– Вы случайно не в «Ванде» ее покупали?

– В «Ванде». Сегодня утром. Вы, наверное, москвичка?

– Да. А вы?

– Я из Ленинграда. – Вдали от Остромска Сочнева не считала для себя обязательным строго придерживаться истины.

– Меня зовут Ингой. А вас?

– Алла. Курортная поликлиника все там же? С почкой у меня не все ладно.

– Там же… Одна больная тоже пошла к специалисту, но спутала при этом этажи. Не слыхали?

Еще через несколько минут из их номера доносился громкий смех.

– А я голову-то не промыла, – сказала Инга, перебирая длинные потемневшие от купания волосы. – Я сейчас.

Когда из ванной раздался мерный гул заработавшего крана, Сочнева нашла в шкафу сумочку своей соседки и открыла ее. Там оказался целый набор маленьких бутылочек коньяка, бланк почтового перевода на весьма приличную сумму и паспорт Хрусталевой. Инга значилась по нему уроженкой Москвы, проживавшей на Арбате, недавно расторгшей брак гражданином Хрусталевым. В главе «особые отметки» стоял небольшой фиолетовый штамп «Комиссионный магазин № 58».

– Чудесно! – вырвалось у Сочневой. – Вот повезло!

Глава 18. На рассвете

В просторном холле на четвёртом этаже было полутемно. Свет горел только на лестничной клетке. Налегин сидел в мягком кресле у окна и смотрел вниз. Неподалеку, в комнатке кастелянши, дверь которой была приоткрыта, на мягком диване дремала дежурная по этажу. Она лежала вниз лицом, у нее болел глаз. Кравченко с неизменным транзистором в руках занял позицию на поролоновых подушках второго дивана против дежурной и не спускал глаз с освещенной лестничной клетки.

За большим, во всю стену, распахнутым окном была видна освещенная неяркими лампами дневного света узкая серебристо-зеленоватая улица. По другую сторону ее чернело трехэтажное здание санатория с деревянными балконами с затейливой анфиладой террас, веранд, переходов, нешироких стрельчатых окон и оконцев. Под самой крышей там всю ночь светило круглое, словно иллюминатор, окно.

До самого утра мимо гостиницы вверх и вниз по крутой улице подымались люди. Они шли поодиночке, по двое и большими компаниями. Налегину казалось, что их шутки и смех раздаются почти рядом, у самого кресла.

«Зимой здесь, наверное, остаются одни больные, подумал Налегин, еще глубже забираясь в кресло.

А что, если Сочнева приехала сюда только затем, чтобы попить знаменитой целебной воды?»

Дежурная спала, Кравченко все еще крутил колесико своего крохотного радиоприемника.

Они прожили на этом курорте уже два дня, и Сочнева все это время вела образ жизни, обычный для временных жителей города: три раза в день пила воду, спала в номере после обеда, а вечером ходила с Зиной – Ингой – на танцы в санаторий горняков, который был неподалеку. Правда, сегодня днем Сочнева подвела Зину к небольшому домику, стоявшему неподалеку от пожарной каланчи, и сказала: «Здесь я снимала раньше комнату. Подожди меня, я пойду с хозяйкой поздороваюсь!» Отсутствовала она минут десять.

Проверка дома ничего существенного не дала: дом принадлежал Марии Билык, вдове. Она действительно сдавала комнаты отдыхающим. И сейчас во флигеле снимал комнату один из них – пожилой инженер с севера, который перед приездом Налегина и его товарищей выехал на несколько дней во Львов.

«Неужели только попить воды?..»

Да нет, Сочнева не стала бы тратить на это деньги.

Не могла она приехать и как связная, потому что с того момента, как узнала о командировке, ни с кем не виделась. Очевидно, она должна получить что-то здесь и увезти в Остромск для сбыта. Налегин принимал таблетки от сна и ходил по городу достаточно бодрый, удивляясь своей стойкости. Кравченко тоже крепился.

…Они видели бювет у источника, где было гулко и людно, как на вокзале, и много людей – кто не спеша, а кто залпом пил знаменитую воду из стаканов, кружек и специальных плоских фарфоровых кувшинчиков. Видели и детский бювет. Там резвились маленькие посетители, рассуждавшие о куклах, цветах под названием «Лялины слезки» и о зондировании. Они морщились, но пили целебную воду. Хотя приезжих из разных мест было очень много, эти люди не могли изменить сугубо украинский склад города, его тихие, прочно сложившиеся привычки. «Когда-нибудь обязательно снова приеду сюда», – в который раз повторял Налегин, занимая свой наблюдательный пост в душном гостиничном холле.

Ему нравилась и здешняя напевная речь и то, что парикмахер на углу, под открытым небом, стриг клиентов как-то особенно спокойно, почтительно и не подобострастно, медленно и с достоинством пуская дым из длинного тонкого мундштука. Швейцар из гостиницы, молодой безусый парень с простым деревенским лицом и ленивыми движениями, выполнял разные мелкие поручения отдыхающих и по утрам приносил в вестибюль воду в сверкающих прозрачных хлорвиниловых мешочках. Но это, как узнал Налегин, была не та вода, которую пили в бювете, а другая – из находящегося в парке Источника красоты, обещавшего всем умывающимся этой водой нежную и мягкую прелесть кожи до глубокой старости.

В пятом часу утра легкий прозрачный воздух хлынул откуда-то с гор и проник в город, мягко высветил он серые и бурые стены домов и красные веселые черепицы крыш, отделил деревья от заборов и развесил по невысоким холмам, окружавшим город, тонкие паутины зеленых улиц. Сразу потускнели освещенные изнутри ярким электрическим светом стеклянные аквариумы, в которых днем торговали сувенирами и галантереей. Швейцар гостиницы открыл дверь и вышел на влажные от росы гладкие белые и желтые плитки внизу.

Налегин видел из окна, как швейцар сложил на груди руки и застыл, словно окаменевший хозяин это го огромного заколдованного куба из разноцветной керамики, стекла и серого камня.

Это было странное утро, и Налегина не покидала мысль о том, что, кроме него и Кравченко, в гостинице бодрствует множество людей. Трудно было поверить, что можно спать в такую минуту ожидания, на восходе солнца. Но ни один звук не доносился из номеров. Дежурная по-прежнему неподвижно лежала на диване вниз лицом, и кусок теплого верблюжьего одеяла прикрывал ей затылок.

Метрах в пятидесяти от гостиницы, на ступеньках маленькой церкви, неожиданно появились люди – мальчики в короткополых шляпах и женщины – и запели тихо и жалобно, словно что-то выпрашивали у бога для себя взамен утреннего сна. Тут же на мостовой оказалось несколько зевак из отдыхающих, они с интересом наблюдали за молящимися.

Где-то в конце коридора, в одном из номеров, неожиданно раздался телефонный звонок и тут же смолк. Налегин бросил тревожный взгляд на товарища, но звонок больше не повторился. Прошел по коридору с теннисными ракетками в руках высокий поджарый старик спортсмен, снимавший одиночный угловой номер.

Неожиданно скользнула в холл Зина. Налегину было приятно увидеть ее смешливые раскосые глаза услышать быстрый заговорщицкий шепот.

– Сейчас нам позвонили. Сочнева куда-то собирается.

– О чем они говорили?

– Сочнева только говорила «да» и «нет», Мне кажется, что разговор шел обо мне…

– О тебе?!

– Да. Она как-то странно на меня посмотрела, потом сказала «нет». И еще раз «нет».

– Будь осторожнее. Ничего, кроме чисто женского любопытства…

– Бегу. Ни пуха ни пера, мальчики, – Зина беззаботно зашлепала по коридору дальше, в комнату горничной за утюгом. Большая модница, она спозаранку принималась за утюжку либо усаживалась перед зеркалом.

Теперь они оба, Налегин и Кравченко, стояли у окна настороженные, прислушивались к гостиничной тишине.

– Смотри! – тихо сказал Налегин и за рукав увлек товарища в глубь холла, подальше от окна.

Напротив гостиницы стоял невысокий пожилой человек в коричневом несколько старомодном, но добротном костюме и шляпе. В одной руке у него была сетка с яблоками, в другой кожаная папка, с какими ходят командированные.

Подняв голову, человек смотрел на окна гостиницы. Лицо его было, сухим и смуглым.

– Постой, – сказал Налегин, – этого человека я мельком видел вчера вечером в гостинице у газетного киоска, а теперь он с папкой, как будто сейчас приехал! По-моему, это был он… Сначала прошла Сочнева с Зиной, а потом… Может, я стал чересчур подозрительным? Он подходил еще к швейцару, о чем-то спрашивал…

– Ты путаешь, – сказал Кравченко, – это еще один неудачный соискатель на место в гостинице. Не больше.

Взгляд Удава внимательно скользнул по окнам, но ничего подозрительного не нашел.

Это был, наверное, единственный город, находясь в котором Удав чувствовал себя в относительной безопасности. Хозяйка дома, где он останавливался, была старшей сестрой одного украинца, которого Удав, не без тайного умысла, спас однажды от мести лагерных заправил. Из чувства благодарности Иван – так звали того украинца – написал сестре письмо и просил принять «его благодетеля и кума» как родного брата. Сам Иван после освобождения женился, устроился работать в Иркутской области и бывал в Прикарпатье редко. Зато Удав был принят в доме Марии Билык как член семьи.

Мария жила одна с двумя почти взрослыми сыновьями в большом доме недалеко от леса. Деньгами и твердостью характера приучил Удав Марию к повиновению, и уже не она, а он, приезжая, чувствовал себя хозяином этого большого дома. Младший сын Марии исполнял при Удаве роль адъютанта.

В доме постоянно жили отдыхающие, в основном женщины. Весь день до поздней ночи они проводили в центре города, у источника, в водолечебнице, в курортном зале. Иногда они видели во дворе приезжающего каждый год с далекого севера инженера, пожилого, благообразного, неразговорчивого.

Об этом доме знали только близкие, самые проверенные сообщники Удава. Для других местом его пребывания был Львов, потому что он пользовался в качестве почтового ящика Львовским главпочтамтом.

В больших далеких городах доверенные люди Удава подыскивали для него объекты будущих квартирных краж. Они совершали преступления и сами, но особенно дерзкие и крупные кражи оставляли ему. Ой появлялся обычно на неделю, на две то под видом колхозника, то в форме отставного капитана-речника, в потрепанной форменке и суконной фуражке с якорем, с маленьким фибровым чемоданчиком в руках. После серии удачных краж Удав исчезал, а вещи, которые нужно было сбыть, проверенными тайными каналами перекочевывали с Украины куда-нибудь в Сибирь, на север или же, наоборот, с севера на толкучку в Ужгород.

Удав уже не нуждался в деньгах. Денег хватало. Преступления, которые он совершал, были скорее местью обществу, которое, как он считал, только делало вид, что земные блага для него ничто по сравнению с такими непреходящими ценностями, как работа, любовь, порядочность, честность… Уж он-то, Удав, лучше их всех знал, чем живы люди, и его приводила в ярость мысль о том, что, сколько бы он ни воровал, ни богател, ему всегда придется на людях вести жизнь честного работяги, носить с собой сумку с черствыми батонами или авоську с яблоками и по пятам за ним до последнего дня будет ходить страх перед неминуемым.

Но, приезжая на курорт, Удав ненадолго успокаивался.

Каждый день, если не было дождя и «дела» не призывали его в другие места, он уходил в лес, но не очень далеко. Брал с собой в дорогу острый перочинный нож. Загорал, сидя на пне, вырезал палки или слушал пение птиц.

Нельзя сказать, что он любил природу или не мог обходиться без птичьего пения, – просто он хорошо знал, что остальные люди, презренные фраера, лишены возможности проводить в лесу все дни недели, кроме воскресенья и дней отпуска, поэтому его образ жизни должен был еще раз подтвердить ему самому преимущества выбранного пути. Еще бы: он не работал, не нуждался в деньгах и в любой момент, если была подходящая погода, мог прийти сюда, вырезать себе палку и слушать пение птиц.

На обратном пути из леса он подходил к бювету, вынимал складной стаканчик и делал несколько глотков воды сначала из главного источника, у которого всегда толпилось больше всего больных, а потом еще из двух, носивших мудреные женские имена, – из того, что помогал при повышенной кислотности желудка, из другого, помогавшего при пониженной, а также из вмурованного в стену крана – обычной воды, которой следовало бы лишь прополоскать стакан.

Оставаясь иногда один в комнате, он щупал свой живот, стучал себя несильно сзади на уровне поясницы, стараясь с помощью этих нехитрых виденных им приемов обнаружить в себе признаки тех болезней, о которых говорили на курорте, у источника, даже в курортном зале. Сдавив пальцами горло, долго глотал слюну, прислушиваясь к своим ощущениям.

Как абсолютное большинство преступников, которые по общему укоренившемуся заблуждению не следят за своим здоровьем, поскольку якобы готовы им рисковать ежедневно и ежечасно, Удав по первому же тревожному симптому ходил к врачам, как в лагере, так и здесь, на курорте, а так как жил он у Марии без прописки, то ходил в платную поликлинику по протекции знакомой Марии, работавшей там санитаркой.

Врач уже хорошо знал этого больного, но каждый раз внимательно выслушивал его сердце и легкие, долго пальпировал живот и направлял на анализы. Анализы оказывались вообще-то благополучными, но врач выписывал ему на всякий случай таблетки, которые Удав покупал, но не принимал. Ему достаточно было убежденности в том, что его болезни излечимы, излечимы в любое время, что он здоровее большинства своих сверстников и может прожить еще лет сорок и пятьдесят, и ему не хотелось отравлять себя раньше времени лекарствами.

Так и жил он последние несколько лет, словно опасное хищное животное, прячущееся днем в норе и выходящее по ночам на охоту.

Удав еще раз огляделся по сторонам и вошел в гостиницу.

Налегин и Кравченко слышали в холле, как кто-то медленно поднимался по лестнице, шаркая по ступенькам и нарочито тяжело отдуваясь на площадках, чтобы постоять и прислушаться. С лестничной клетки их этажа увидеть его было невозможно, а идти ему навстречу казалось рискованным. Шаг за шагом невидимый «кто-то» подступал все ближе и ближе и тяжесть ожидания давила их.

На третьем этаже человек остановился.

«Может, он спутал этаж? – мелькнуло в голове у Налегина, и в то же время единственно правильная мысль вдруг осенила его: таинственный гость решил не входить в номер, какое-то шестое чувство предупредило о подстерегающей его в номере опасности. Встреча произойдет здесь, на лестничной площадке третьего этажа, без свидетелей.

Найдя отправную точку, мысли Налегина потекли быстро и целеустремленно, времени на раздумья и советы теперь не оставалось.

«Осторожный сообщник Сочневой не поднялся бы в гостиницу, если бы намеревался отправиться куда-нибудь вместе с нею в город… Если он принес с собою какие-нибудь ценности, то передаст тоже здесь. Задержать обоих и не дать выбросить ценности будет трудно… Но почему так? Что-то подозревает или просто спешит?»

Налегин не мог знать, что во внутреннем боковом кармане пиджака Удава лежат купленные заранее билеты на самолет, отлетающий днем на Сочи: опытный преступник собирался надолго сменить свою старую явку.

Приняв решение, Налегин быстро пошел по ковру, устилавшему коридор. За дверью номера, где жили Сочнева и Зина, коротко щелкнул металлический замок сумочки – «ленинградка» заканчивала свои короткие сборы. Недолго думая, Налегин повернул торчащий в дверях ключ с привязанной к нему тяжелой деревянной грушей, вынул его из замочной скважины и положил к себе в карман. Потом – уже спокойно – вернулся в холл.

Было слышно, как человек поскрипывал ботинками там, на третьем этаже, очевидно нервничал, не зная, чем объяснить отсутствие своей сообщницы.

Налегин показал Кравченко ключ и кивнул головой в сторону комнатки кастелянши, сделав вид, будто берет в руку телефонную трубку.

Через минуту его помощник уже звонил от кастелянши, осторожно прикрыв за собой дверь:

– Девушки! Извините! Мы у вас ключ взяли – нам нечем было свой номер закрыть! Мы вам занесем! – Он говорил голосом человека, который к утру еще не вполне протрезвел.

– Откройте сейчас же! – вне себя от возмущения крикнула в трубку Сочнева. – Вы за это ответите! Иначе больше вы в гостинице жить не будете! Это я вам говорю!

– Зачем же так нервничать? Я за вами вчера весь вечер наблюдал на танцах – хотел подойти. Восхищался. Вы мне так понравились.

– Откройте сейчас же!

Трубку взяла Зина.

– Я прошу вас, мальчики, откройте! Так не шутят! Давайте потом встретимся, поговорим, а сейчас откройте! Прошу…

– «Я несу тебе цветы, как единственной на свете, королеве красоты», – пропел Кравченко негромко и щелкнул над микрофоном пальцами.

Потом он положил трубку.

Теперь Зина знала, что они начали комбинацию в новом варианте, без нее. Вариант 1, продуманный во всех деталях и казавшийся таким неуязвимым, провалился…

Удав тоже позвонил от дежурной по третьему этажу. Ответ был невразумительный. Оперативники слышали, как Сочнева несколько раз нерешительно начинала стучать в дверь, но было еще рано, и она боялась привлечь всеобщее внимание.

Чувствуя неладное, Удав быстро пошел вниз.

Налегин подхватил Кравченко под руку. Заговорил громко:

– Я люблю вставать рано, чтобы еще до восхода солнца быть на реке. Со мною жил на Волге один парень, его звали Феликс. Он был врачом. И вот его большая мечта была – иметь мотоцикл, «Яву», – это был набор слов, но только так, разыгрывая двух беспечных парней, они могли идти вниз за невидимым им человеком, чтобы не возбудить его подозрений. Все складывалось не так, как было намечено сначала, и в действие вступал еще не до конца продуманный, тут же на месте дополнявшийся новыми деталями оперативный план задержания.

Выйдя из гостиницы, Налегин и Кравченко не увидели никого, кроме давешнего пожилого мужчины в старомодном костюме. Он стоял у дерева, прислонив папку к ноге, и вытирал платком вспотевший лоб. Было начало шестого. Дисциплинированные верующие продолжали свои песнопения, и еще одна запоздавшая пара спешила через улицу к церкви. Женщина тащила мужа за руку, а он шел, смущенный и растерянный, заранее сняв свою серую гуцульскую шляпу. Очевидно, ему предстояло замаливать какое-то прегрешение…

Мужчина с папкой и его преследователи стояли друг от друга метрах в десяти на площадке из желтых и черных плиток перед входом в гостиницу. Кравченко все еще не верил, что это и есть тот самый человек, из-за которого они проделали весь длинный и трудный путь от Остромска до предгорья Карпат. Но Налегин, присмотревшись на этот раз к нему повнимательнее, узнал его, хотя на той фотографии, в деле Кокурина, он был молодой, с челкой, в блатной кепке-восьмиклиночке… Да, Удав! И это он накануне вечером, чтобы убедиться в отсутствии всякой опасности, тайно провожал Сочневу и Заварзину до гостиницы и наводил справки у швейцара.

– Не поворачивайся к нему! – тихо сказал Налегин. – Я сам буду смотреть. – И продолжал уже громко: – Так вот, «Яву» он купил потом, но рыбак Феликс был настоящий. – Налегин снова перешел на шепот. – Он не знает, что ему делать. Оставить папку не может, а идти с ней боится. Пистолет у тебя наготове? Может, мы перехитрим его?

– Наготове. Но это не тот человек.

– Молчи. Это Удав. Потом скажу. Ты действительно любишь ловить рыбу? Ловил когда-нибудь?

– Ловил. Только во флоте. Камбалу – дротиками.

– Большая камбала?

– Килограмма на три. Он все еще стоит? Зря мы не посмотрели за гостиницей. Этот старик – не он!

– А где вы брали дротики? Говори громче!

– Их у нас было много. Можно даже самим из проволоки делать.

Вокруг них стояла тишина, нарушаемая лишь тихим песнопением. Удав придвинулся к ним поближе, прислушиваясь.

– Концы проволоки оббить молотком и заточить напильником – чтоб как крючок.

– Я тоже ловил мало. На турбазе в основном. Маленькую форель.

– Форель?! – по-настоящему удивился Кравченко.

– Да, форель! А что особенного?

– Ну, как он? Это же царская рыба!

– Все в порядке. Мы жарили форель на костре. Он ждет кого-то. Может быть, даже не Сочневу. А еще ловил в море, но у меня удилище было маленькое. Ничего не ловилось.

– А на что вы ловили в море?

– Сначала ловил маленькую рыбешку, ну, всяких там бычков, а потом на нее – крупную рыбу.

– Очень хитро.

– Да. А вот теперь приготовься. Он предусмотрел подстраховку. Вот черт…

Высокий, здоровый парень, похожий на цыгана, в мятых парусиновых штанах и тенниске подошел к Удаву, что-то сказал ему и протянул руку к папке.

– Стой! – вдруг громко крикнул ему Налегин и в несколько прыжков пересек отделявшее их друг от друга расстояние.

Ни пожилой мужчина, ни похожий на цыгана парень не двинулись с места, потому что у Кравченко в руке был пистолет.

– Беги! Что стоишь? – крикнул Удав, придя в себя.

Сверху, с горы, в это время шла вниз большая белая машина, дежурившая у санатория горняков.

Сын Марии Билык схватил папку и отпрыгнул в сторону, но Налегин успел схватить его за руку и рывком свалить на тротуар. Противник оказался сильным, кроме того, в каком-то кармане у него был нож. Это Налегин понял по его рывку и профессиональным захватом прижал парня к тротуару. Теперь он был уже не опасен: вся правая сторона тела, от щеки до голени, была плотно прижата к асфальту.

Кравченко и Удав одновременно бросились к папке, схватили ее. От рывка металлическая кнопка запора отскочила в сторону, и несколько тяжелых блестящих монет покатились по тротуару. Одна из них закрутилась и мягко легла у лица парня.

– Золото, – прохрипел он, скосив глаза к переносице.

Удав вяло, как во сне, провел рукой по лицу, словно бы признавая бесполезность сопротивления, и вдруг бросился между Налегиным и Кравченко. В руке у него что-то было.

– Стреляю! – крикнул Кравченко, выронив папку.

Но Удав уже не мог остановиться. Он чуть-чуть изогнулся и, как будто совсем несильно, еле-еле, как в детской игре, коснулся рукой пиджака Славы Налегина и побежал дальше.

Налегин сразу ничего не почувствовал, еще сильнее прижал противника к тротуару и оглянулся: Удав мелкими шагами, пригнувшись, мчался вниз, к углу гостиницы.

И вдруг Налегин почувствовал странную неодолимую слабость в коленях, в груди, в каждом мускуле, голова его закружилась. Успел понять, что падает.

Он не слышал, как выстрелил Кравченко…

Сознание вернулось к Налегину только через несколько дней, неожиданно, легким, чуть слышным толчком. Он приоткрыл глаза и увидел перед собой лицо незнакомого человека, очень худого, с жидкой шевелюрой на голове. Человек серьезно подмигнул Налегину, потом приложил ладони дощечкой к своей небритой щеке и прикрыл глаза: «Спи!» И Налегин послушно заснул. Таким – усталым и серьезным – он навсегда запомнил молодого львовского хирурга, спасшего ему жизнь.

А за несколькими стенами от него в той же больнице в это время умирал Удав. И хотя каждое его дыхание отзывалось страшной болью в задетом пулею позвоночнике, он умирал корчась и извиваясь, умирал тяжело, по-змеиному, оправдав свою кличку и последними днями жизни.

Налегин возвращался с задания через полгода.

Медно-красное солнце медленно вставало из-за горизонта, позади самолета. Иллюминатор был чист, и от солнца к прозрачному стеклу, к холодным металлическим доспехам машины тянулись разноцветные пунктирные линии.

Из коротких писем друзей, из рассказов Андрея Вирко Налегин уже знал, что дело Удава прекращено за смертью обвиняемого, что Сочнева в ожидании суда находилась в Усть-Покровске, куда этапирован и сын Марии Билык вместе с другими соучастниками. Да, другими соучастниками… Услышав выстрел и поняв, что арест неминуем, Сочнева в номере гостиницы передала Инге Хрусталевой, бывалой девице из комиссионного магазина, несколько адресов с просьбой известить о внезапной тяжелой болезни «старика». Так милиции стали известны имена сообщников Удава в Харькове, Донецке и Улан-Удэ. «Сколько веревочке ни виться, все равно конец будет…»

Гаршин, который и в письмах, как всегда, был строг и пунктуален, сообщал Налегину, что областной суд, рассмотрев дело Кокурина по второй инстанции, учел его искреннее раскаяние и исключительное трудолюбие: наказание ему было снижено до фактически отбытого срока, и он дважды уже вместе с Вереничем приходил в управление. Почти ежедневно справлялась о здоровье Налегина Ветланина. «Абонемент на весь театральный сезон тебе обеспечен», – иронизировал Гаршин.

– Наш самолет совершил посадку в аэропорту Остромска, – внезапно объявила стюардесса. – Температура за бортом плюс один градус…

Налегин вышел на трап.

На летном поле было тихо. Словно огромные сонные рыбы в садке, дремали, подняв серебристые плавники, самолеты.

От маленького синего «газика», застрявшего на краю поля, шли к самолету несколько человек. В первом, высоком, в велюровой шляпе, Налегин узнал Данилова. За ним шел Шубин, у него в руке были цветы. Налегин различил Кравченко, Зину Заварзину; за ними шел еще кто-то, небольшой, в кепке и плаще.

Бессвязные, отрывочные воспоминания о ночах, проведенных в маленькой, на одного человека, больничной палате, разом нахлынули на него, но тут же смешались с другими, такими же отрывочными и бессвязными, – об ориентировках, которые вручает тебе под расписку секретарь и которые ты начинаешь тут же, у барьера, перелистывать; о тревоге, охватывающей тебя, когда начальство начинает чересчур придирчиво копаться в закрепленном за тобой пистолете; о черством бутерброде, честно разломанном перед рассветом на равные части… о тысячах простых и крепких нитей, связывающих тебя с товарищами.

…Позади всех, в кепке и плаще, мелкими шажками, не спуская с Налегина своих все понимающих внимательных глаз, шел по летному полю Гаршин.