Текст книги "Такая работа. Задержать на рассвете"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

«Значит, эго Кокурин, – подумал Налегин, но тут же поправил себя: – Или его друзья. А возможно, и третьи лица, знающие об этом способе…»

…Очень интересным документом в полученной почте оказался и протокол допроса мастера швейной фабрики из Фрунзе Владимира Хандогина, носившего много лет назад неблагозвучную кличку «Телятник». Бланк протокола был заполнен самим Хандогиным, а не допрашивавшим его следователем, и поэтому это был не обычный милицейский протокол на одиннадцати листах, а подробная история юности трех подростков с судоверфи, изложенная человеком, много пережившим и много осмыслившим заново.

«…Читаю я сейчас в газетах, – так заканчивал Хандогин свою исповедь, – сколько разных мер применяют к несовершеннолетним правонарушителям и школа и общественность; комиссии по делам несовершеннолетних есть при райисполкомах и комиссии по трудоустройству; вот мне и думается, что сейчас человека легче на правильный путь поставить… Конечно, мне бы в ту пору нынешние глаза, а то виделось все, как будто в книжке вверх ногами».

Показания Хандогина были до некоторой степени ответом на давно уже тревоживший Налегина, как следователя, вопрос: можно ли через много лет установить подлинные обстоятельства жизни так называемого «рядового гражданина» и методы работы того или иного «рядового следователя»?

И вот теперь, читая эту бесхитростную исповедь, Налегин воочию видел перед собой и расчетливого, безжалостного, тонкого подстрекателя Удава, сыгравшего роль злого гения в судьбе трех подростков, и не заглядывавшего далеко, равнодушного лейтенанта Салтыкова, проводившего немудреное расследование по кражам из палаток и приписавшего своим несовершеннолетним обвиняемым качества, которые делал их похожими на неисправимых, опасных уголовников.

«Формальные обстоятельства – в пользу Кокурина, – продолжал размышлять Налегин. – Он высокий, а мы имеем дело с преступником, рост которого меньше метра шестидесяти… Быть может, Удав? Да, тот мог бы… Любопытная деталь: Удав никогда не уносил краденое в чемоданах, а брал с собой неприметные авоськи или хозяйственные сумки…» Но дальше мысль не шла.

Налегин знал, что мешает ему сосредоточиться над материалом розыскного дела: медсестра с улицы Софьи Ковалевской, неожиданная версия, появившаяся после посещения квартиры медсестры.

Когда Налегину необходимо было собраться с мыслями или, наоборот, развеяться, он заходил к эксперту Саше, один вид которого действовал успокаивающе и непреложно свидетельствовал, что мир стоит на месте и преступный элемент, как и положено, занимает одну из дальних полочек на задворках бытия.

Налегин вошел в коридор оперативно-технического отдела, пустой и ярко освещенный, и услышал за дверью фотолаборатории покашливание Саши. Он постучал, скользнул, осторожно отодвинув шторы, в душную комнатушку и с минуту постоял, ожидая, когда глаза привыкнут к красному свету.

– Не нашел еще своего Кокурина? – спросил Саша.

Он печатал с помощью большого, пузатого, как самовар, увеличителя, а в свободные секунды перелистывал под лабораторным фонарем страницы какой-то попавшейся ему на глаза брошюры. Это была потрепанная старая книжечка о Мексике, выпущенная Географиздатом и неизвестно как оказавшаяся в фотолаборатории. Впрочем, в оперативно-техническом отделе благодаря Саше можно было встретить и еще более старые и еще более потрепанные, а главное, еще более далекие от криминалистики книги.

– Не нашел, – и Налегин присел на стул рядом с экспертом.

– Ничего новенького не появилось? – спросил эксперт, по инерции отметив про себя удивительную сухость климата внутренних областей Мексики, обусловленную малочисленностью рек.

– Кое-что появилось. На улице Софьи Ковалевской недавно получила квартиру медсестра гор псих… не выговоришь! Неврологического диспансера… Чернова Зинаида Сергеевна. Я не могу тебе толково объяснить, почему она вызвала у меня подозрение… Дома ее не было – оказывается, ушла обследовать больных на своем участке. Я заинтересовался этими обследованиями: в медицине их называют котибами…

– Катибами? – Саша оторвался от книги: незнакомое, таящее в себе некий высокий научный смысл словечко заинтересовало его. – Очевидно, от каутио – осторожность, осмотрительность…

– Осмотрительность? – в свою очередь, заинтересовался Налегин. – Это слово подходит, хотя на самом деле все прозаичнее: это только контрольное обследование труда и быта больного. Короче, они приходят к соседям, расспрашивают обо всех мелочах быта больных, всем интересуются…

– Ну и проверь ее! – сказал Саша, снова уткнувшись в книгу и перевертывая страницу.

– Наводчиков у нас Шубин проверяет, а я сам – по линии скрывающихся, бежавших… Но все-таки справку о Черновой я написал.

– А с какой целью?

– Помнишь, преступница в Москве соврала, что едет в Донецк к отцу?..

– Который страдает старческим психозом? Между прочим, точнее было бы сказать – предстарческим или пресенильным…

– Преступница не придумала более привычную для окружающих болезнь, какую-нибудь там гипертонию, атеросклероз, – Налегин привычно уперся локтями в стол и уронил подбородок в ладони. – Назвала старческий психоз не задумываясь, как если бы речь шла о насморке… Заметь, это не показалось ей чем-то бросающим тень на старика или на нее саму… Нельзя ли предположить, что она имеет дело с этой отраслью медицины?

Эксперт Саша был книголюбом-гурманом. В отличие от обычного элементарного книголюба он считал, что хорошая книга должна все время идти вместе с хорошей музыкой или интересной мыслью. Он отбросил брошюру о Мексике и, пока Налегин развивал идею дальше, открыл первый попавшийся под руки журнал и прочел наугад: «От запаха рыбы, от вида красных, обветренных рыбаков становится вкусно дышать и смертельно тянет в харчевни, расположенные напротив базара, в которых, без сомнения, жарится эта камбала и макрель…»

Глава 11. «…пиши просто!»

Городской психоневрологический диспансер находился почти на самой окраине города в старом двухэтажном здании, обнесенном полуразвалившимся и заросшим травой кирпичным забором. Шубин был здесь впервые.

Решительно раздвинув плечами очередь у регистратуры, он нагнулся к окошечку.

– Чернова Зинаида Сергеевна работает?

Голос его прозвучал так громко и решительно в этом наполненном шепотом и унынием доме, что вся очередь встрепенулась, а регистраторша тут же ответила:

– В седьмом. На втором этаже.

У седьмого кабинета разговаривали две немолодые женщины в белых халатах; брюнетка крашеная и брюнетка естественная, широколицая, с узким разрезом глаз, добродушная, даже немного ленивая.

– Типичный алкогольный делирий, – говорила она. – Главное, что он с участка Кантура, а Кантур свою сестричку отпустил…

– Пусть теперь сам и возится!

– Зинаида Сергеевна! – Тощий долговязый субъект уже несколько раз привставал со стула, чтобы привлечь внимание медсестры.

– Ответ на мой запрос еще не пришел. Вы когда его отправили?

Шубин запоминающе метнулся глазами в направлении его взгляда. Значит, брюнетка с естественным цветом волос – это и есть Чернова. Нет, не она ездила в Москву сбывать драгоценности, не она… Снова они заявились не по адресу… Но не мешает все-таки проверить до конца!

– Дня три, не меньше, – ответила Чернова больному и мягко, вперевалочку зашлепала по коридору. В диспансере весь персонал щеголял в домашних туфлях.

– Я ее не узнал, – доверительно сказал Шубин долговязому. – Это же Чернова! Она зимой в белой шубке ходила?

– Нет, в белой шубке – Галина. Старшая. А Чернова – в серой, под каракуль…

Шубин мрачно вздохнул и пошел отыскивать начальство.

Главным врачом диспансера была строгая сухощавая женщина лет пятидесяти пяти, с болгарской сигаретой во рту. Комочки пепла от сигарет лежали на складках ее халата, на столе, на стопке карточек, которые она просматривала. Волосы у нее были тоже пепельного цвета. Маленькое блюдце, стоявшее на краю стола, было доверху заполнено древесно-желтыми фильтрами выкуренных сигарет с неяркими ободками губной помады.

– Нет, – сказала она Шубину, просмотрев принесенные из регистратуры карточки, – Ветланина Нина Федоровна в наш диспансер не обращалась. На фамилию Шатько тоже нет ни одной карточки. Какие еще вопросы вас интересуют?

Но от Шубина, хоть и не пришедшего еще в себя после очередной неудачи, отделаться было не так-то просто.

– Посмотрите еще по Голубиной горе, дом двадцать восемь, Петросян Людмилу Евгеньевну, – он назвал фамилию дочери Шатько.

Молоденькая сестричка внесла несколько папок с золотистыми корешками.

– Золотистой бумагой мы оклеиваем карточки этого микрорайона, так легче искать, – пояснила главный врач. – Так… Так… Нет Петросян! В этом доме у нас всего один больной и живет, он… Простите, Петросян живет в какой квартире?

– Четыреста одиннадцать.

– А это в четыреста двенадцатой.

– Разрешите взглянуть? Посещение на дому? – в глазах у Шубина мелькнул нетерпеливый охотничий азарт. – Кто проводил обследование?

– Медсестра Сочнева.

– Сочнева? Гм. Я думал… – он замолчал. – Неважно.

Чернова не имела к Голубиной горе никакого отношения. Перспективная версия Налегина лопнула, как и многие предыдущие. На очереди – следующие… Шубин мог с чистой совестью возвращаться в управление, но именно теперь, уходя от Налегина к нему, к Шубину, меняя, так сказать, авторство, сама эта идея о причастности медсестры приобретала особую ценность.

– Сочнева… Сочнева… Она где раньше работала?

– Приехала к нам из Тулы. Стаж работы у нее небольшой.

– Она живет в районе улицы Софьи Ковалевской?

– Нет, совсем в другом конце города.

– Да… А курсы медсестер где закончила?

– Далеко. По-моему, в Усть-Покровске. Я могу сказать точно, если вас интересует.

Название города, где преступник, за которым они охотились, совершил такие же кражи, как и в Остромске, прозвучало в устах главного врача как естественное продолжение, как развитие его, Шубина, потаенных мыслей, и капитан тут же понял – ошибки быть не может! Сочнева из Усть-Покровска! А значит – победа! Он, Шубин, раскрывает преступление!

– Возьмите трудовые книжки, но только на целую группу сестер, чтобы никто ничего не заподозрил.

Это был уже приказ.

Пока с первого этажа, «из кадров» доставляли трудовые книжки сотрудников, главврач занимала своего напористого гостя рассказом о трудных днях, переживаемых диспансером в связи с переездом в новое помещение, и постепенно вошла во вкус.

Шубин хмурился, делал вид, что слушает. В действительности он направлял все внутренние усилия на то, чтобы не дать появиться на лице наполнявшей все его существо самодовольной улыбке, которая уже давала о себе знать в подергивавшихся уголках губ и сощуренных сияющих глазах.

– Новое помещение, вы знаете сами, тысячи хлопот: крючки, гвозди, петли…

– Стекла, занавески, карнизы, – кивал Шубин, пряча лицо.

«В доме, где живет Ветланина, тоже должен быть больной, состоящий на учете в диспансере, – думал он. – И Сочнева должна посещать его соседей, расспрашивать их… И таким образом она может собирать сведения о своих будущих жертвах. Как это писал Налегин? Котибы?»

– А натирание полов? – продолжала главврач. – Впрочем, я, наверное, надоела со своими заботами?

– Что вы! Я вас хорошо понимаю… Дайте мне с собой карточку этого больного. Мы вернем. И давайте найдем еще одного человека. Его, видимо, тоже обследовала Сочнева.

Через час после визита Шубина в диспансер портрет Сочневой направили по фототелеграфу в Москву на опознание, и в отделе уголовного розыска впервые за долгое время наступила тишина.

Сочнева – полная бойкая блондинка лет тридцати пяти, с малоподвижным мучнисто-белым лицом и круглыми плутоватыми глазами – была уже взята под наблюдение оперативной группой из трех работников. На восемь часов утра следующего дня Данилов назначил оперативное совещание.

После обеда Гаршин приказал уйти отдыхать тем, кого он поднял ночью в связи с операцией на улице Софьи Ковалевской и кто проработал все воскресенье.

Один из первых ушел из отдела Шубин.

Когда он вернулся из диспансера, его все поздравляли, Ферчук даже предлагал качать.

– Хорошо сделано, – похвалил Шубина Гаршин, – грамотно.

«Других слов у него не нашлось», – заметил про себя капитан.

Данилов приветствовал его громко и радостно:

– Вот так надо работать! Вот так! – и, как всегда это у него получалось, похвала одному работнику прозвучала укором для всех остальных. Но на этот раз никто не обиделся, даже не обратил внимания. Все улыбались и поздравляли друг друга с победой. Она и в самом деле была общей, потому что каждое раскрытие крупного преступления было и будет не результатом труда талантливого одиночки, а делом всех, кто с первого и до последнего дня наилучшим образом выполняет всю черновую, порой дьявольски неинтересную работу.

И Шубин это признавал, может быть, больше всех, говорил, что заслуга тут не его одного, а всего крепкого, дружного коллектива отдела уголовного розыска, каждого, кто работал над раскрытием преступлений. Но при этих словах на его лице появлялась все та же исполненная особого, скрытого, обидного для других смысла торжествующая улыбка, с которой он так и не мог весь день справиться.

Одно омрачало настроение Шубина – воспоминание о человеке с хозяйственной сумкой, наполненной батонами. Этот жилистый, небольшого роста человек был связан с Сочневой – Шубин понял это сразу, еще в диспансере, в ту же минуту, когда увидел в личном деле медсестры ее домашний адрес.

«Может, рассказать, ознакомить всех с его приметами? – подумал он. – Но тогда скажут: «Почему так долго молчал?» A-а… Ладно. Не надо портить людям праздник. Победителей не судят! Как только арестуют Сочневу, наверняка она сама его назовет!»

Налегин собрался домой вместе со всеми. Он тоже переживал минуты спокойной радости за все отделение, за Гаршина, за уголовный розыск, хотя к этому чувству примешивалась и досада оттого, что он не сумел найти верное решение, сразу выдвинул слишком прямолинейную версию. Уже уходя, он последний раз взглянул на забытую Шубиным историю болезни, привезенную из диспансера.

На серых, с давно уже обтрепавшимися краями шершавых листах бумаги выцветшими фиолетовыми чернилами с самого начала заглавными буквами был дан ответ на задачу, которая показалась такой трудноразрешимой вначале и такой несложной теперь. Налегин раскрыл акт обследования и прочел вслух подпись:

– Сочнева.

Сотрудники угрозыска никак не могли нащупать прямой связи между кражами в квартире актрисы и писателя, а между тем такая связь была. И надо было брать исходным пунктом не самих Шатько и Ветланину, а их соседей. В обоих домах жили люди, состоявшие на учете в психоневрологическом диспансере, на участке Сочневой.

Наблюдая за течением тяжелой, трудноизлечимой болезни одного и другого, Сочнева регулярно навещала дома, в которых жили Ветланина и Шатько, наблюдала, интересовалась подробностями жизни жильцов, расспрашивала соседей, делала выводы. И старая домработница Ветланиной, и жена Шатько, и их ближайшие соседи привыкли к визитам словоохотливой медсестры и не находили в ее любопытстве ничего странного…

Да, нехитрая схема: больные – медсестра. И не надо сложных версий, проверки Монахова, Ряхина…

Как говорится: «Хочешь писать как Пушкин, – пиши просто!»

Глава 12. Закон парных случаев

– Разрешите? – дверь в кабинет тихо приотворилась.

На пороге стоял мальчуган лет пятнадцати, со светлой шевелюрой, давно не знавшей ни ножниц, ни гребенки, и ясными серыми глазами злостного нарушителя школьной дисциплины. Он удивленно глядел на Налегина.

– Не узнаете? Я Веренич Алька, – изрядно потрепанные джинсы Веренича были неловко, на две складки отглажены, а воротник рубашки сверкал белизной. – Шофер еще на нас с заводной ручкой… На улице… Зимой…

– Веренич… Веренич… – «Это когда Ряхина я упустил!» – Здравствуй! Заходи.

– Спасибо, – Веренич, заметно смущаясь, прошел к столу и сел, – я уже как-то заходил к вам.

За окном слышались по-весеннему громкие голоса – там милиционеры, сбросив кителя, размечали площадку для соревнований по волейболу.

– Хорошо, спасибо, – сказал Веренич. – Я ненадолго. Нужно посоветоваться.

Веренич нащупал пальцами пуговицу на рукаве и принялся вертеть ее.

– Как вы думаете, можно помочь одной старушке найти сына, если они больше десяти лет не виделись?

Что-то подобное Налегин предполагал: женщина могла спросить о розыске неплательщика алиментов, мальчики – об отце или дяде.

– Попытаться можно. Сначала нужно ее подробно расспросить, в каком городе раньше жили, где он работал. Нужна и фотокарточка. Найти вообще-то можно.

– Фотокарточка, наверное, у нее есть…

Глаза у мальчишки горели. Воображение его уже рисовало радостную встречу матери и сына, и он, Алька, был участником и виновником торжества.

– Как ее фамилия?

– Кокурина.

– Кокурина?! Откуда ты ее знаешь?

– Один знакомый попросил меня передать ей деньги…

Пуговица, наконец, отлетела и поскакала по паркету, но Алька не обратил на это внимания, так же как и Налегин, который потянулся к телефону и, набрав три цифры, сказал:

– Зайдите, пожалуйста, ко мне, Константин Николаевич. Разговор интересный. Послушай, Алька, ты сейчас расскажешь нам все по порядку, – попросил Налегин. – Важно, чтобы ничего не пропустил.

Гаршин не заставил себя ждать. Он неслышно появился на пороге, окинул комнату внимательным взглядом живых, близко поставленных глаз, подобрал белую пуговицу, отдал ее Альке и уселся на диване, в самом углу, уютно прижавшись к круглому валику.

Веренич помялся. Ему не хотелось рассказывать про свой зимний поход с ребятами на товарную станцию за апельсинами.

– Я с ним познакомился в тот же день, что и с вами, на станции.

Товарная станция была большой. Пространство, где скрещивались и расходились во многих направлениях рельсы, было уставлено вагонами, платформами, цистернами, жилыми домиками на колесах, подъемными кранами; здесь все свистело, шипело, лязгало, скрежетало, орало хриплыми металлическими голосами динамиков. В этом лабиринте рельсов и вагонов их атаман Колька разбирался прекрасно. Он провел всю ватагу по каким-то боковым, заснеженным путям, осмотрелся, бросил небрежно:

– Здесь нет, подадимся к восьмым шатрам!

И юркнул, следуя малоприметной тропинкой, под состав.

Восьмые шатры оказались самыми обычными деревянными складами. Вдоль их дверей стояли белые, удивительно чистые среди царства тусклой железнодорожной охры и пятнистого, припорошенного угольной пылью снега вагоны-ледники.

Тишина и безлюдье, царившие у складов, наводили на Альку страх. Будто по волшебству исчезли куда-то все люди, которые, казалось, только что убирали с путей снег, прокладывали тропинки, чистили и мыли вагоны, пересчитывали хранящиеся здесь богатства. Но ведь так же таинственно и внезапно они могли объявиться вновь. А может быть, они никуда и не уходили, а просто наблюдали из-за тяжелых складских дверей?

Колька подбежал к одному из ледников, вскочил на стремянку и, сорвав пломбу, сильным рывком отбросил задвижку. Дверь, повизгивая роликами, словно сама собой отъехала в сторону и открыла ряды аккуратных небольших ящиков. Колька мгновенно схватил верхний ящик – у самой двери ряды были пониже – и сбросил его на землю.

Ребята оторвали тонкие из темного, незнакомого дерева планки и принялись набивать апельсинами карманы. Тонкий щекочущий ноздри аромат наполнил воздух. Скомканные ярко-красные бумажные салфетки, в которые были завернуты плоды, падали на снег и застывали, как пятна крови.

– Стой! – услышал вдруг Алька. – Стрелять буду!

Краем глаза он захватил сбоку песочного цвета шинель, желто-зеленый кант и большие черные валенки с литыми галошами.

– Под вагон! – крикнул Колька.

Они прокатились по шпалам, вынырнули с той стороны состава и побежали куда глаза глядят. Сзади где-то глухо хлопнуло, словно ударили молотком в фанерный ящик, и, догадываясь о страшном смысле хлопка, они бросились под новый состав, колеса которого уже начали медленно вращаться. Сзади доносились свистки, топот, и за колесами какого-то одинокого вагона они увидели еще одни валенки, такие же большие и черные, с литыми галошами. Эти валенки притаились и ждали.

Остальные ребята, и в их числе Колька, мгновенно метнулись в сторону, а Алька бежал, петляя, как заяц, поперек рельсов, нырял под составы, всхлипывая и задыхаясь. Электровоз вдруг дохнул на него чем-то горячим и влажным, и Алька упал на землю, задохнувшись от испуга, осознав инстинктом близость смерти…

– Лезь в вагон! – вдруг услышал он чей-то приглушенный голос. – По доскам, ну!

По каким-то узким дощатым мосткам он вбежал в полутемный вагон и распластался между тугими, округленными боками мешков.

– Мамочка! Больше не буду, – зашептал Алька, глотая сладкую сахарную пыль, мгновенно осевшую на губы в этом душном вагоне. – Честное слово! Не буду больше…

Никогда в жизни – ни до, ни после – ему не было так страшно. Он лежал, слышал рядом голоса женщин, считавших мешки, грохот тяжелых тележек грузчиков.

Наконец стало темно, шум стих. Свет переносной лампы обозначил на потолке вагона острый угол.

– Жив? – спросил все тот же грубоватый, низкий, приглушенный голос. – Иди сюда.

Алька вышел. Перед ним стоял высокий, средних лет грузчик с перебитой черной бровью и мрачным лицом. Рядом с ним стоял еще один человек, бородатый, с неимоверно широкими плечами, раздиравшими запорошенный белой пылью ватник.

– Вот, бригадир, – сказал высокий, – видал?

– Мать, отец есть? – спросил бригадир.

– Мать…

Вопросы сыпались один за другим: где и как учишься, и сколько мать зарабатывает, и есть ли братья, сестры, – и на все вопросы Алька ответил честно, утаив лишь, что пришел сюда не один.

– Ну ладно, – заключил бородатый бригадир. – Пусть идет… Вот сукин сын, из любопытства, видите ли, поворовать решил… Ладно, авось урок пойдет в пользу, если не дурак. Обещаний с него брать не будем. Что в обещаниях толку… Апельсины выкладывай – придется сдать в проходной.

Алька с готовностью выложил содержимое своих карманов: несколько плодов. Остальные он потерял при бегстве.

– Проводи его, Павел, – сказал бригадир, улыбнувшись одними глазами. – Вот черт, чего им не хватает в эти годы?.. Чего ищут?

Алька пошел за высоким грузчиком, которого звали Павлом. Он шагал, стараясь не отстать, чувствуя вялость во всем теле, глаза были наполнены слезами, но зато ему было спокойно за сутулой спиной грузчика, и он уже не боялся ни охранников с винтовками и свистками, ни электровозов, ни вращающихся, поблескивающих, страшных, как лезвие занесенного топора, колес.

Павел посадил его на электричку, они молча проехали одну остановку, так же молча вышли, и тут Павел сказал, показывая на небольшой бревенчатый домик:

– Вот и мой дом. – И добавил: – Ты, конечно, не один был сегодня… Ну, что товарища не выдал, правильно. Но только если он подбивал воровать, то это тебе не товарищ.

Если бы это сказал кто-нибудь другой и не сегодня, Алька усмехнулся бы. Но грузчик, который его спас и который, оказывается, давно уже понял, что Алька был не один, а с приятелями, и что именно один из них подбивал на воровство, этот грузчик казался ему человеком совершенно особенным, стоящим сотни Колек.

Между тем Павел в упор, оценивающе разглядывал Альку и, наконец, сказал, протягивая бугристую ладонь:

– Ладно. Давай дружить. Ты мне тоже в одном деле можешь помочь?

Разумеется, для такого друга Алька был готов на все.

– Зайдем, – предложил Павел. – Я тут как раз байдарку выклеиваю… Как, а?

Рассказ Альки неожиданно был прерван скрипом медленно, словно бы от сквозняка, приоткрывшейся двери. В темноте образовавшейся щели неожиданно засветилась, как солнышко, веснушчатая, облупившаяся физиономия Юного Друга, пришедшего к своему покровителю. Не замечая Гаршина, посетитель с любопытством обвел глазами кабинет.

– Спартак не приходил, – сказал Налегин и поморщился.

За последние дни Юного Друга часто можно было встретить в коридорах управления, но Налегину не нравился этот ретивый маленький сыщик. Поэтому он добавил сухо:

– Прикрой, пожалуйста, дверь.

Юный Друг закрыл дверь. Еще несколько минут в коридоре слышались его тихие шаги, поскрипывание половиц, потом все стихло.

– Ты у Павла много раз бывал дома? – спросил Налегин.

– А как же… Мы байдарку строили. Он у бригадира своего живет, у Василия Васильевича…

Алька опять смолк. Он чувствовал, что разговор принимает какой-то иной характер, и это настораживало, даже пугало его. Налегин понял это.

– Ну, так расскажи, как ты встретился с Кокуриной, – сказал он.

– Оля, я пройдусь с Алькой! – крикнул Павел дочери Василия Васильевича, нахлобучивая на лоб кепку, с которой никогда не расставался.

Неторопливо спускаясь переулками к набережной и потом поднимаясь к Новому шоссе, Алька, как это часто у них бывало во время прогулок, рассказывал об учебных полетах по кругу. Он знал о них все: как, получив команду «взлететь», надо прожечь свечи, дать полностью газ и некоторое время удерживать самолет на тормозах; как при разбеге летчик должен распределить свое внимание – на работу двигателя, на выдерживание правильного направления в момент отрыва от земли переднего колеса…

Павел слушал терпеливо, он знал, что приемным отцом Веренича был военный летчик-испытатель Никитаев, который хотел сделать Альку выдающимся летчиком, с детства воспитывая в нем страсть к авиации.

– Самое главное – не дать самолету уйти в набор высоты без запаса скорости, – объяснял Алька, как будто Павлу предстояло с минуты на минуту уйти в свой первый учебный полет. Немногочисленные прохожие, слышавшие отдельные фразы, с удивлением на них оглядывались. – Поднявшись метра на полтора от земли, летчик почти незаметным движением ручки от себя прижимает самолет к земле, пока не достигает скорости сто сорок – сто пятьдесят километров в час…

Своих детей у Никитаева не было, и пасынок рос его кумиром. Возвращаясь из далеких командировок, он привозил Альке модели воздушных гигантов, списанные шлемы, мудреные куртки, зажигалки. Как равный, поздно вечером садился Алька за стол рядом с летчиками и сидел с ними за полночь, слушая рассказы о воздушных маневрах, о долях секунды, которые длятся дольше жизни, о жизнях, которые ломаются в доли секунды. Так жил Алька до того самого дня, пока не пришло известие, что Никитаев разбился. И каждый Алькин рассказ об авиации заканчивался одним и тем же – тяжелым, не мальчишеским вздохом.

– Пойдем здесь по улочке, – сказал Павел, когда Алька грустно прервал свой рассказ.

Крутая, нешумная, эта улочка сбегала с холма к монастырским облезшим воротам, огибала щербатые стены со следами то ли древней смолы, то ли просто дождей на кирпичах, и снова устремлялась вверх, к Новому шоссе.

Алька давно заметил, что Павлу нравится эта тихая улочка, и каждый раз, отправляясь с Алькой погулять, Павел обязательно выбирал ее.

Рядом с воротами монастыря стоял тоже старый, длинный кирпичный дом с множеством застекленных террас и галерей, а у дома на выщербленной деревянной лавке постоянно грелись на солнце несколько старух, всегда в теплых пальто, с поднятыми тяжелыми воротниками, опираясь на палки. Было в этих старухах что-то древнее, будто они здесь испокон веку сидят, у монастыря, будто нет над ними телевизионных антенн.

Тротуар в этом месте был узкий, и прохожие шли, почти задевая одеждой колени и палки старух. Но прохожих было мало, и женщины не обращали на них внимания. В холодное или дождливое время года они перебирались с лавки на террасу и там стояли молча в своих теплых пальто, застегнутых до самого верха. И с улицы были видны их прижатые к стеклам неподвижные тусклые лица.

– Посмотри во-он на ту женщину, – Павел показал головой на высокую худую старуху, сидевшую не на скамейке, а особняком, на вынесенном из дому красном самодельном табурете, – я тебе сейчас расскажу ее историю. Муж ее бросил, укатил на север за длинным рублем, алиментов не платил, писем никогда не писал… Осталась она вдвоем с четырехлетним сыном, тянула как могла. Всю жизнь она, Алька, проработала на судоверфи. По нескольку лет не брала отпусков – получит отпускные деньги, и все. Жила для сына… А вот теперь кончает жизнь одна.

Алька оглянулся и внимательно посмотрел на женщину – ее испещренное морщинами лицо было по-старчески глухо и непроницаемо.

– А сын что, погиб?

– Хуже, – отрывисто ответил Павел, – стал преступником… Ладно, – он оборвал себя на полуслове. – В общем парня этого я знал… Он уехал, скрылся, стыдится, что был вором… Давай, Алька, сделаем доброе дело. Передай ей денег от меня. Приди сюда, когда она будет сидеть одна, и отдай. Скажи: «От товарища вашего сына». Не потеряй! – Павел протянул пачку новеньких десятирублевок.

– А ты почему не передашь? – спросил Алька.

– Не любит она меня. Не возьмет. Я ей и на глаза не хочу показываться…

На следующий день рано утром Алька уже был на месте. Ему повезло: женщина сидела на своем старом, выкрашенном красной масляной краской табурете, задумчиво глядя перед собой. Оглянувшись по сторонам, Алька свернул с тропинки.

– Вот вам, это передал один человек. Он знал вашего сына. Товарищ его.

Женщина не успела опомниться, как Алька сунул деньги ей в руку и быстро, не оборачиваясь, пошел дальше.

Только метрах в двадцати, у угловой башни, Веренич оглянулся: женщина бежала за ним, тяжело припадая на одну ногу. Идти дальше не было смысла, Алька остановился.

– Где Коля? – шепотом выдохнула женщина.

Вдали, за угловой башней, побросав свои битки и камешки, стояли дети и внимательно наблюдали за происходящим.

– Я его не знаю, – объяснил Алька, – и никогда не видел. Эти деньги передал Павел. Он знал вашего сына.

– Это нечестные деньги! – женщина тяжело ловила ртом воздух. – Отдай их тем, кто тебя послал. Мне ничего чужого не нужно… Из-за них и Коля пропал… – Она вдруг с надеждой заглянула Альке прямо в глаза. – Может… тебя Коля послал? Он? Скажи ему: «Хватит скрываться!» Пусть сам придет в милицию, повинится! Тогда суд сделает ему скидку… Все равно, скажи, найдут. Хуже будет. Я об этом уже тысячу раз думала… Пора ему человеком стать! Кроме этого, мне ничего не надо… – Она, так и не вздохнув всей грудью, заплакала, махнула рукой и, припадая на ногу, тихо побрела вдоль стены назад.

Один из мальчишек, стоявших у башни, поднял с земли камень и запустил им в Веренича.

…Алька достал из джинсов пачку десятирублевок и показал Налегину и Гаршину. Потом снова глубоко засунул в узкий с белыми наклепками карманчик.

Налегин открыл сейф. Два толстых зеленых тома розыскного дела с черной надписью «Хранить вечно!» лежали на самом верху, особняком. Он развязал тесемочки, достал фотографию и передал Альке.