Текст книги "Последняя обитель. КРЫМ. 1920-1921 гг"

Автор книги: Леонид Абраменко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)

Официальные историки привносят сюда свои досужие толкования, на которых отражается идеологическая борьба уже нашего времени. Так, например, получается, что открыты дела пострадавших невинно, стало быть, все содержащиеся в этих делах обвинения лживы и надуманы. Иначе говоря, скажем мы с вами, реабилитированы граждане, только лояльные к сталинскому режиму. В остатке же получается, что в этих делах правда – только данные “анкет арестованных”, дата рождения, состав семьи, дата ареста. Все остальное – ложь. А уже из этого, в свою очередь, следует, что имеют под собой фактическое основание только те обвинения, которые содержатся в делах лиц не реабилитированных, а дела эти, как сказано выше, закрыты. Круг замкнулся.

Имея в виду прежде всего эти обстоятельства, несколько лет назад автор этих строк обосновал свой протест против не правомерных ни с морально-этической, ни даже с юридической точки зрения чекистских реабилитаций, предложив пересмотреть дела чекистов, причастных к проведению массовых репрессий. Чтобы решение этого вопроса не отразилось на доступности дел, я не оформлял свою статью как документ, входящий в делопроизводство Генеральной прокуратуры, а опубликовал ее просто как историческую публицистику⁴³ . Сейчас я склонен ставить вопрос иначе.

Я считаю, что со времен большевизма минуло уже много, даже слишком много времени. Это уже почти такая же древность, как Куликовская битва. Поэтому рассматривать позиции участников былых противостояний и битв с точки зрения нашей современной юриспруденции нелепо. Полагаю, что эти дела за давностью времени необходимо открыть все (например, до 1941 года – однозначно). Юристам с ними делать нечего. Все, кто был репрессирован, умерли, причем умерли достаточно давно. Этими материалами отныне должны заниматься историки.

Итак, работая в органах прокуратуры, Л. М. Абраменко лично рассматривал вопрос о реабилитациях. Хранящиеся ныне в киевских архивах архивно-следственные дела прошли через руки его и его коллег, действовавших в соответствии с юридической практикой эпохи, как говорили тогда, позднего реабилитанса. Принимая по этим делам то или иное решение, автор лично определял в конечном счете, будут ли они доступны нам и нашим преемникам. Заинтересовавшись крымской эпопеей уже как исследователь, тем более занимаясь этой темой уже теперь, он как никто другой знает, чьи дела искать и где они лежат. Для ознакомления с ними необходимо иметь установочные данные – фамилию, имя и отчество, а также место и год рождения. Для получения дела ставится также вопрос о письменном разрешении родственников, например сына, жившего перед войной в районе Владивостока – ищите его сами, это Ваша проблема! Как догадался читатель, такая проблема не стоит перед исследователем, включенным в систему, – историком официальным.

Сейчас Л. М. Абраменко выступает уже не как юрист, а именно как ученый-исследователь. И не совсем официальный, так как ему принадлежит инициатива работы. Именно поэтому в нашей историографии лежащая перед читателем книга открывает качественно новый период полномасштабного систематического изучения красного террора в Крыму. Но это только начало. На очереди дела, отложившиеся в архивах Крыма и всей южной Украины, а также в других хранилищах. Увы, их на порядок больше.

Сергей Белоконь доктор исторических наук, член-соревнователь Русско-американской академической группы в США

ЗАЩИТНИКУ РУССКОГО ОФИЦЕРА КОНРАДИ – Г-НУ ОБЕРУ, КАК МАТЕРИАЛ ДЛЯ ДЕЛА⁴⁴

Сознавая громадное общечеловеческое и политическое значение процесса об убийстве Советского представителя Воров-ского русским офицером Конради, считаю долгом совести для выяснения Истины представить Вам нижеследующие данные, проливающие некоторый свет на историю террора, ужаса и мук человеческих, свидетелем и жертвой которых пришлось мне быть в Крыму, в городе Алуште, Феодосии и Симферополе, за время с ноября 1920 по февраль 1922 года. Все, сообщенное мною, лишь ничтожная часть того страшного, что совершено Советской Властью в России. Клятвой могу подтвердить, что все сообщенное мною – правда. Я – известный в России писатель-беллетрист, Иван Шмелев (6 лет проживаю в Париже, 12 рю Шевер– Париж VII).

1 – Мой сын, артиллерийский офицер,

25 лет Сергей Шмелев – участник Великой войны, затем – офицер Добровольческой армии Деникина в Туркестане. После, больной туберкулезом, служил в армии Врангеля, в Крыму, в городе Алуште, при управлении коменданта, не принимая участия

6 боях. При отступлении добровольцев остался в Крыму. Был арестован большевиками и увезен в Феодосию 'для некоторых формальностей', как, на мои просьбы и протесты, ответили чекисты. Там его держали в подволе на каменном полу, с массой таких же офицеров, священников, чиновников. Морили голодом. Продержав с месяц, больного, погнали ночью за город и расстреляли. На мои просьбы, поиски и запросы, что сделали с моим сыном, мне отвечали усмешками: 'выслали на Север!* Представители высшей власти давали мне понять, что теперь поздно, что самого 'дела' ареста нет. На мою жалобу высшему советскому учреждению ВЦИК'у Веер. Центр. Исполн. Ко-мит. – ответа не последовало. На хлопоты в Москве мне дали понять, что 'лучше не надо ворошить дела, – толку все равно не будет'. Ток поступили со мной, кого представители центральной власти не могли не знать.

2 —Во всех городах Крыма были расстреляны без суда все служившие в милиции Крыма и все бывшие полицейские чины прежних правительств, тысячи простых солдат, служивших из-за куска хлеба и не разбиравшихся в политике.

3 – Все солдаты Врангеля, взятые по мобилизации и оставшиеся в Крыму, были брошены в подвалы. Я видел в городе Алуште, как большевики гнали их зимой за горы, раздев до подштанников, босых, голодных. Народ, глядя на это, плакал. Они кутались в мешки, в рваные одеяла, подавали добрые люди. Многих из них убили, прочих послали в шахты.

4 – Всех, кто прибыл в Крым после октября 17 года без разрешения властей, арестовали. Многих расстреляли. Убили московского фабриканта Прохорова и его сына 17 лет, лично мне известных, за то, что они приехали в Крым из Москвы – бежали.

5 – В Ялте расстреляли в декабре 1920 года престарелую княгиню Барятинскую. Слабая, она не могла идти – ее толкали прикладами. Убили неизвестно за что, без суда, как и всех.

6 – В г. Алуште арестовали молодого писателя Бориса Шишкина и его брата Дмитрия, лично мне известных. Первый служил писарем при коменданте города. Их обвинили в разбое, без всякого основания, и несмотря на ручательство рабочих города, которые их знали, росстреляли в г. Ялте, без суда. Это происходило в ноябре 1921 года.

7 – Расстреляли в декабре 1920 года в Симферополе семерых морских офицеров, не уехавших в Европу и потом явившихся на регистрацию. Их арестовали в Алуште.

8 – Всех бывших офицеров, принимавших участие и не участвовавших в гражданской войне, явившихся на регистрацию по требованию властей, арестовали и расстреляли, среди них инвалидов великой войны и глубоких стариков.

9 – Двенадцать офицеров русской армии, вернувшихся на барках из Болгарии в январе-феврале 1922 года, и открыто заявивших, что приехали добровольно с тоски по родным и России, и что они желают остаться в России, – росстреляли в Ялте, в январе-феврале 1922 года.

10 – По словам доктора, заключенного с моим сыном в Феодосии в подвале Чеки и потом выпушенного, служившего у большевиков и бежавшего от них за границу, за время террора за два-три месяца – конец 1920 и начало 1921 года в городах Крыма: Севастополе, Евпатории, Ялте, Феодосии, Алупке, Алуште, Судаке, Старом Крыму и проч. местах, было убито без суда и следствия, до ста двадцати тысяч человек – мужчин и женщин, от стариков до детей. Сведения эти собраны были по материалам бывших союзов врачей Крыма. По его словам официальные данные указывают цифру в 56 тысяч. По Феодосии официальные данные дают 7-8 тысяч расстрелянных, по данным врачей – свыше 13 тысяч.

11 – Террор проводили – по Крыму – председатель Крымского Военно-Революционного Комитета – венгерский коммунист Бела Кун и его секретарь – коммунистка Самойлова, не русская, партийная кличка 'Землячка' и другие. Тов. Островский расстрелял моего сына.

Свидетельствую, что в редкой русской семье в Крыму не было одного или нескольких россгрелянных. Было много расстреляно татар, Одного учителя-татарина, б. офицера забили на смерть шомполами и отдали его тело татарам.

12 – Мне лично не раз заявляли на мои просьбы дать точные сведения за что расстреляли моего сына и на мои просьбы выдать тело или хотя бы сказать, где его зарыли, уполномоченный от Всероссийской Чрезвычайной Комисии Дзержинского – не русский – тов. Реденс – не русский, сказал, пожимая плечами: 'Чего вы хотите? Тут, в Крыму, была такая каша!'...

13 – Как мне приходилось слышать не раз от официальных лиц, было получено приказание из Москвы – 'помести Крым железной метлой', И вот – старались уже для 'статистики". Так цинично хвалились исполнители – 'Надо дать красивую статистику', И дали.

Свидетельствую: я видел и испытал все ужасы, выжив в Крыму с ноября 1920 по февраль 1922 года. Если бы случайное чудо и властная международная комиссия могла получить право произвести следствие на местах, она собрала бы такой материал, который с избытком поглотил бы все преступления и все ужасы избиений, когда либо бывших на земле.

Я не мог добиться у советской власти суда над убийцами, потому-то советская власть – те же убийцы. И вот я считаю долгом совести явиться свидетелем хотя бы ничтожной части великого избиения России, перед судом свободных граждан Швейцарии. Клянусь, что в моих словах – все истина.

Ив. Шмелев

1927 г.

АРХИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ

Не над всеми событиями прошлого господствует неумолимое время -

невидимая ткань жизни, бесследно унося в сумрак забвения трагические страницы жизни нашей родины. Прошлое держит нас в своих цепких объятиях. Оно наложило на современников несмываемый отпечаток и не отпускает вопреки желанию. В. С. Ключевский писал, что прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий. А последствия тоталитарной, репрессивной системы, терзавшей страну на протяжении жизни нескольких поколений, более чем очевидны. Они в нашей отсталости, неустроенности, в низком материальном и культурном уровне жизни народа, в неумелых и тщетных попытках приблизиться к цивилизации, возрождению свободной

Дозвавшийся до власти сознает Себя державной осью государства И злоупотребляет правом грабежа. Насилий, пропаганды и расстрела.

М. Волошин

инициативы общества и каждого человека в отдельности, в создании прогрессивных начал производства и творчества, в памяти народа о миллионах жертв, погибших по воле репрессивной машины коммунистического режима.

Память человеческая не бесконечна, но в ее сознании, в истории страны, хоть и изрядно сфальсифицированной, все же остались следы неслыханных преступлений власти против своего народа, когда он для этой власти стал “врагом народа” и беспощадно уничтожался. Довольно существенные и содержательные следы геноцида сохранились в архивах Службы безопасности и в партийных архивах, переименованных в государственные архивы общественных объединений, в виде массы прекращенных уголовных дел (в архивах

они называются архивно-следственными делами. Более правильно – это дела архивно-уголовные). Все они под грифом “совершенно секретно” не были доступны никому, кроме партийных лидеров. Сейчас многие исследователи, допущенные к архивам, удивляются, как и почему сохранились эти дела, наполненные легко узнаваемой фальсификацией, фантазией чекистов, искусственной подтасовкой фактов и свидетельством прямой необоснованной расправы большевиков с политическими противниками, участниками народных восстаний, а также в нарушение международного гуманитарного права – с заложниками и военнопленными. Они спрашивают, как могло случиться, что чекисты не скрыли своих небывалых в мире преступлений и на каком-то этапе прозрения не уничтожили улики, дабы спрятать факты преступлений от грядущих поколений.

Эти вопросы, считаю, актуальны и требуют объяснения.

В 1988 Г. начался процесс пересмотра архивных уголовных дел о политических “преступлениях” и реабилитации невинно репрессированных граждан. Основная масса дел за весь период советской власти в течение последующих 10 лет пересмотрена на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. “О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30—40-х и в начале 50-х годов” и Закона Украины “О реабилитации жертв политических репрессий на Украине" от 17 апреля 1991 г. (О “гримасах реабилитации” см. в конце этой книги.) Изучив многие тысячи дел в силу исполнения своих служебных обязанностей в прокуратуре г. Киева и ознакомившись со многими, в том числе с мемуарными, произведениями бывших чекистских и партийных лидеров, а также с иной литературой о гражданской войне, я убедился, что ответы на поставленные исследователями вопросы лежат на поверхности. Чекисты до того уверовали в свою правоту, вседозволенность зла ради победы революции и в свою непогрешимость, что физическое истребление целых слоев населения страны, массовые расстрелы, исчисляемые миллионами человеческих жизней, считали благом, своим безусловным правом, долгом и обязанностью. Являясь “вооруженным отрядом партии”, они считали себя исполнителями воли революционного пролетариата и его авангарда – партии. Кроме того, в своей деятельности они опирались на законодательную базу, обязующую и вдохновляющую их на подвиги “именем революции”.

Приведем некоторые законодательные документы.

О КРАСНОМ ТЕРРОРЕ Постановление СНК 5 сентября 1918 г.

Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской

чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности о деятельности этой комиссии, установил, что при донной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью, что для усиления деятельности Всероссийской чрезвычайной комиссии... и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда как можно большее число ответственных партийных товарищей, что необходимо обеспечить Советскую республику от классовых врагов путем изоляции их в концентрационных лагерях, что подлежат расстрелу все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговором и восстаниям, что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этих мер⁴⁵.

О ВСЕРОССИЙСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ Декрет ВЦИК 17 февраля 1919 г. (извлечение)

1} При наличии вооруженных выступлений (контрреволюционных, бандитских и т. д.) за чрезвычайными комиссиями сохраняется право непосредственной расправы для обезвреживания преступников.

2} Такое право непосредственной распровы сохраняется за чрезвычайными комиссиями в местностях, объявленных на военном положении, за преступления, указанные в самом постановлении о введении военного положения⁴⁶.

О РЕВОЛЮЦИОННЫХ ТРИБУНАЛАХ

Декрет ВЦИК 4 апреля 1919 г. (извлечение)

1) Революционные трибуналы образуются для специальной цели рассмотрения дел о контрреволюционных и всяких иных действиях, направленных против всех завоеваний Октябрьской революции и на ослабление силы и авторитета советской власти. В соответствии с этими требованиями им предоставляется неограниченное право в избрании меры репрессий.

2) Революционные трибуналы образуются во всех губернских городах по одному на губернию. Такие же трибуналы могут быть образованы в городах, которые насчитывают свыше 200 тысяч населения⁴⁷.

Впрочем, в постановлениях троек особых отделов ВЧК, коллегий губЧК и провинциальных ЧК по конкретным делам о применении репрессий ссылок на указанное выше постановление СНК о красном терроре и декреты, за редким исключением, нет. Руководствовались, как писали иногда, “революционным правосознанием” и “революционной совестью”. В некоторых описанных ниже случаях имеется ссылка на красный террор тогда, когда против человека выдвинуть какое-либо обвинение было невозможно, но он все-таки подлежал расстрелу(!).

Политбюро ЦК РКП(б) и СНК с первых лет существования совет-

³ Декреты Советской власти. – М., 1964. – Т. 5. – С. 11-16.

ской власти принимали десятки своих постановлений о беспощадной и быстрой расправе с контрреволюционными “элементами”, участниками народных восстаний, противниками “продразверстки”, со всеми представителями эксплуататорских классов и их пособниками – интеллигенцией. Было множество и целевых, конкретных предложений, указаний и требований, в том числе ленинских. “Временно советую назначить своих начальников, – предлагал Ленин, – и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты”⁴. Поддерживаемые и поощряемые таким образом высшей государственной властью, заранее получая “индульгенцию” за творимый ими террор, чекисты ни на минуту не сомневались в правоте своих действий, а потому не собирались уничтожать дела – результаты своего кровавого труда. Напротив, они тщательно их хранили, использовали в оперативных и учебных целях для передачи “передового” опыта почетных чекистов молодому пополнению. Даже во время Второй мировой войны, когда десятки миллионов граждан были брошены на произвол судьбы и фашистской оккупации, архивные уголовные дела были вывезены в далекий тыл в первую очередь, а затем – возвращены на прежние места. Кроме того, чекисты были уверены, что тоталитарная система будет существовать веками, господство большевистской партии непоколебимо, а потому всеобщая секретность не даст возможности посторонним лицам проникнуть в святая святых хранилищ и извлечь из них на свет Божий свидетельства чудовищных преступлений. И только отдельные дела, касающиеся участия первых высокопоставленных руководителей страны в применении репрессий, были В 50– 60-е годы уничтожены. Конечно же, тайно, особо доверенными лицами.

В соответствии с нормативными актами и аналогичными актами стран СНГ о пересмотре дел прокуроры всех областей и краев бывшего Советского Союза решали вопросы о реабилитации жертв политического террора по всем делам, хранящимся в архивах местных управлений КГБ, независимо от поступлений заявлений граждан по этому поводу.

Несколько иная обстановка сложилась в Киеве, где по неизвестным причинам хранятся дела не только на лиц, осужденных в Киеве и Киевской области, но также на жителей южных областей Украины за период 1919– 1922 гг. Среди этих “чужих” дел, которые пересматривались прокуратурой наряду со “своими” без отправки их по принадлежности, встречалось множество дел на жителей Запорожской, Днепропетровской, Херсонской, Николаевской, Одесской областей и Крыма. Особенно много обнаружил я дел пофамильно и номерам по Одесской области и Крыму, о существовании которых мало кто знал. Только по крымским делам проходило до 5 тыс. человек – репрессированных в тот период беженцев, военнопленных, бывших чиновников. Постановления об их расстреле выносили армейские тройки особых отделов ВЧК. Но кроме них не менее чудовищный террор устраивали также местные ЧК под руководством известного революционера Белы Куна и его последователей – председателей Крымского ревкома. По количеству местных дел в десятки раз больше армейских. Сохранились они и в киевских архивах.

Имея опыт пересмотра дел и выработанную привычку острой реакции на обнаруженные почти по каждому делу вопиющие нарушения законности, я со своими коллегами по прокуратуре воспринял “крымские дела” как вершину жестокости и произвола чекистов. Обнаруженные документы по Крыму вызвали во мне такое потрясение, возмущение, такую жалость к тысячам невинно погибших людей, что я всем своим существом вошел в жуткую эпоху репрессий. Исследуя свидетельства давно прошедшего времени, я как будто приблизил к себе те события, города Крыма и тех людей, которые оказались в руках безжалостных палачей.

Архивные уголовные дела “О политических преступлениях” и вытекающие из них действительные (а не исторические в советском изложении) события на многие годы стали для меня предметом изучения, заполнили мое сознание, стали неисчерпаемым источником данных, которые во имя справедливости я пытаюсь донести до людей.

Жестокие репрессии в первые годы советской власти, гибель по воле большевистских лидеров десятков тысяч невинных граждан в Крыму вызывают вполне обоснованные сомнения в правильности, “достаточности” бытующего еще с хрущевских времен и до сих пор мнения о сталинских репрессиях в стране. Репрессии, проводимые в период большевистского правления, поражают своей широкомасштабностью.

Однако начиналось это с неустанных призывов к развязыванию братоубийственной гражданской войны, объявления красного террора, выработки концепции о разделении людей на враждующие лагеря, с ленинских указаний о безжалостном истреблении эксплуататорского класса. Именно у Ленина продолжатель его дела Сталин почерпнул науку и практику умерщвления всех бывших людей”, заложников и военнопленных, всех тех, кто, по мнению правящей власти, представлял малейшую опасность для нового строя.

Сталин был лишь старательным и последовательным учеником Ленина, проявившим незаурядные способности перехватывать его основные цели и методы террора. Немецкие фашисты многие способы борьбы с народом позаимствовали у большевиков. Различие состоит лишь в том, что фашисты, исповедуя нацистскую идеологию, уничтожали в основном славянские народы, а большевики, исповедуя коммунистическую идеологию, убивали своих граждан. Современные коммунистические лидеры соглашаются с тем, что в СССР были только сталинские репрессии. При этом они выгораживают главного основоположника невиданных преступлений – Ленина, пытаясь сохранить коммунистическую идеологию.

В ноябре-декабре 1920 г. и в

1921 г. в Крыму было расстреляно множество беженцев. В основном это были представители интеллектуального труда, которые в период революций и гражданской войны оказались отторгнутыми от общественно полезной деятельности, т. е. изгоями, лишенными доверия. Это бывшие чиновники центральных и губернских учреждений, служащие банков, предприятий, общественных организаций, преподаватели университетов, предприниматели, пенсионеры, лишившиеся своих пенсий, и другие категории. Они под воздействием тревожных слухов, паники, страха, непомерной жестокости новой власти, испытывая на каждом шагу враждебное к себе отношение “гегемона”, спасаясь от войны, холода и голода, покинули свои дома и уехали на юг – неизвестно куда, неизвестно зачем, но с призрачной надеждой обрести, наконец, безопасность. Им казалось, что здесь легче, чем в центральной России, прокормиться и найти хоть какое-то пристанище. Это грандиозное переселение, заполнившее до отказа города и поселки Крыма, проходило, видамо, в несколько этапов. Первая волна миграции произошла после февральской революции, когда резко наметился развал государственности и Временное правительство оказалось неспособным изменить ситуацию в лучшую сторону. Вторая волна последовала после октябрьского переворота, когда до основания были разрушены вековые устои государственного и общественного строя России и с нарастающими темпами повсюду воцарился хаос. Третья волна миграции произошла в период гражданской войны.

Многие очевидцы описывают, что вся эта неуправляемая, во много крат

перенаселяющая города масса людей была брошена на произвол судьбы и оказалась беззащитной в сложных условиях быта. Необычайных размеров достигла спекуляция, процветало хищение и насилие. Появились вооруженные банды и грабители. Стоимость продуктов питания многократно возросла. Средствами платежа все чаще становились инвалюта и золото. В летний период благоприятная природа Крыма заботилась о тех, кто не имел жилья, но поздней осенью и зимой от холода, сырости и ветра им не было спасения. С континента в Крым проник сыпняк и косил людей немилосердно. Безнадежность, отчаяние и уныние притуплялись безудержным разгулом и пьянством под мотивы раздирающих душу ресторанных романсов.

Значительная часть беженцев в ноябре 1920 г., перед вступлением войск Красной армии в города Крыма, выехала в Турцию вместе с эвакуирующейся Белой армией на французских кораблях и 137 кораблях Черноморской флотилии, среди которых было

2 линкора, 2 крейсера и 10 миноносцев. Но достаточно много людей, не желающих покидать родину, осталось в Крыму из-за исконно русской беспечности: пусть будет, что будет.

Чекисты путем поголовной регистрации беженцев позже выявили их и на анкетах перед расстрелом писали: “Убежал от красных из Москвы. Расстрелять”; “Убежал из Пензы. Расстрелять”; “Убежал из Самары.

Расстрелять”; "Убежал из Киева. Расстрелять”. Кажется, нет ни одной губернии России, которая не фиксировалась бы чекистами в анкетах в связи с расстрелом этих невиновных людей. Для большевиков сам факт выезда с постоянного места жительства уже являлся преступлением, за что следовало одинаковое для всех наказание – расстрел.

Сколько же было этих пришлых людей, которые по разным причинам бежали от советской власти? Единого мнения на этот вопрос нет. Есть сведения о том, что в ноябре 1920 г. вместе с войсками Врангеля, которых было около 70 тыс. солдат и офицеров, выехало до 100 тыс. человек гражданского населения. Но за границу выезжали постоянно и до крымских событий. Эмигрантские источники указывают, что Россию покинули в течение трех лет приблизительно 2—

3 млн человек: 600 тыс. – в Германию, 400 тыс. – во Францию, 200 тыс. – в Польшу, 100 тыс. – в Балканские страны, 100 тыс. – в Турцию и др.⁴⁸ А сколько беженцев, выехавших с постоянного места жительства, оказалось в пограничных и южных городах России, в Крыму, на Кавказе, в Прибалтике, не покинувших родину? Считаю, что таких было не меньше тех, кто выехал, навсегда распрощавшись с Россией.

Нзряду с беженцами, бывшими офицерами и солдатами Белой армии, в том числе с ранеными и больными, вытащенными из госпиталей, в Крыму расстреляны отставные офицеры и генералы Российской армии, участвовавшие в Первой мировой войне и после 40—50-летней службы по защите отечества мирно доживавшие свой век. Расстреляны также известные в России члены княжеских родов Барятинских и Трубецких, по архивным делам которых в журнале “Дворянское собрание” (1998, № 9) помещена статья “Дело 204-х”. Палачи не пощадили врачей, сестер милосердия и санитарок, которые лечили в госпиталях и санаториях Красного Креста белогвардейцев. Расстреляны уполномоченные Российского общества Красного Креста.

ПОСЛЕДНЯЯ ОБИТЕЛЬ. КРЫМ, 1920-1921 ГОДЫ

Точных данных о том, сколько людей было репрессировано в Крыму в 1920-1921 гг., до сих пор нет. И. С. Шмелев назвал число – 120 тыс. человек, иные авторы считают, что жертв террора было меньше. Например, в книге “Из истории гражданской войны. Без победителей” авторы сообщают, что в Крыму большевики расстреляли 56 тыс. человек. М. А. Волошин в письме К. В. Кан-даурову указал, что после вступления Красной армии в Крым уничтожено 96 тыс. человек. Ю. Г. Фелынтин-ский приводит сведения о расстрелянных в первые дни регистрации пленных, беженцев и чиновников: Симферополь – около 20 тыс. человек; Севастополь – около 12 тыс.;

Феодосия – около 8 тыс.; Ялта – около 4—5 тыс. человек⁶. Следует полагать, что с выходом многотомного издания под названием “Реабилитированы историей”, которое готовит редакционная коллегия под председательством академика П. Г. Тронько, этот вопрос может несколько проясниться.

Листая бесконечные кипы архивных дел, относящихся к Крыму, с сожалением можно констатировать, что обращений родственников расстрелянных людей с просьбой сообщить о судьбе их близкого человека очень мало. Неужели все забыты еще тогда? Этого быть не может. Скорее всего обращения к делам не приобщали; их просто выбрасывали.

Погибшие в конце 1920 г. и начале 1921 г. люди забыты, впрочем, не всеми. Узнав обстоятельства расстрела граждан в Ялте из моей статьи “Дело 204-х” в журнале “Дворянское собрание”⁷, в Киев приезжал Предводитель Российского дворянского собрания князь А. К. Голицын, которому была предоставлена возможность познакомиться с оригиналами архивных документов. В мае 2000 г. в Ялту прибыла большая

⁶ Зарубин А. Г.. Зарубин В. Г. Из истории гражданской войны. Без победителей. – Симферополь. 1997. – С. 333; Фельштинский Ю. Г. Красный террор в годы гражданской войны. – Лондон,

1992. – С. 329-330.

¹ Абраменко Л. М. Дело 204-х / / Дворянское собрание. – 1998. – № 9. —

С. 265-271.

группа потомков бывших эмигрантов, проживающих во Франции, которая принимала участие в международной конференции – Крымских международных чтениях на тему “Мир усадебной культуры Крыма”, проходящей в Алупкинском государственном дворцово-парковом музее-заповедни-ке (Воронцовский дворец). На конференцию прибыли: Надежда де Брант-Уайт Барятинская, Ирина Шидловская, Ирина Веричина, Елена Капнист, Ирина Щербачева, Алексей Можайский, Семен Михайлович Воронцов-Дашков, Сергей Сергеевич Пельцер и др. Все они сохранили долгую память о погибших в Крыму своих родственниках, достойных и в свое время широко известных гражданах России.

По предложению ведущего краеведа музея-заповедника А. А. Гали-ченко и председателя Крымского Комитета по охране памятников истории и культуры В. В. Лаврова я прочитал на конференции доклад о тех трагических событиях, который был выслушан с большим интересом. Участники конференции живо интересовались процессом расправы, реабилитации и восстановления чести и достоинства невинно погибших людей. В конце встречи было принято предложение: на месте расстрелов в Ялте построить часовню.

В мае 2004 г. в Ялту снова приехали участники первой конференции. Кроме них также прибыли Мария Гинко-Старосельская и Наталия Шидловская.

Все участники новой встречи выразили уверенность в том, что часовня как знак памяти погибших будет обязательно возведена, а рассказы о тех трагических событиях будут передаваться от поколения к поколению.

Память как свойство души человека, интеллектуальная его функция, безотчетная способность воссоздавать прошлое и обращаться к нему мыс-

ленно – это то же, что и дар представления, предположения и догадки относительно будущего. Прочность и устойчивость хранения в сознании людей событий и сила впечатлений от них зависят от мотивов незабвения и заинтересованности каждого человека, что иногда сказывается на его деятельности, мышлении и накладывает определенный отпечаток на его личности. Но время происшедших событий, их временное расстояние от современности оказывает на длительность сохранения памяти решающее значение. Время особенно беспощадно к памяти о погибших людях -