Текст книги "Три желания для рыбки (СИ)"

Автор книги: Лаванда Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 34. Сегодня

Лина

Зачёт по экономической социологии мне теперь и правда обеспечен. И всё благодаря Михаилу. Вот не зря он возился со мной все последние недели в один из выходных, когда мог бы заниматься другими своими делами, не утруждая себя этим «репетиторством». Меня, признаться честно, всё ещё удивляет его готовность помогать мне, тратить на меня своё свободное время. «Друг же!» – скажет кто-то, но ведь далеко не все друзья относятся к той категории друзей, что с тобой не только в моменты успеха, но и при неудачах никуда не исчезают. Князев, к моему счастью, оказался именно тем самым настоящим другом. Зря та загадочная незнакомка отвергла его, ох зря. Мне её совсем не понять.

Уже идёт шестой час вечера. Я в квартире Князева и мне снова легко и волнительно одновременно, как было при моём прошлом визите к парню. Мы сидим в комнате, где есть удобный диван и стол; мы только что закончили копаться в своих тетрадях, а учебник захлопнут и убран в сторону. Можно облегчённо выдохнуть – что я и делаю.

– Ну всё, – говорю, – теперь до субботы никаких Аркадиев Евгеньевичей.

– Да, время чаепития, – соглашается Михаил.

Мы направляемся в кухню, где должны быть обещанные другом вкусняшки. Он говорил, что купил ореховый рулет и какое-то очень необычное печенье, которое должно меня удивить, но, к сожалению, не захотел признаваться в чём же его необычность.

– Ну, показывай своё печенье, – осматриваю всю кухню, но никакого свёртка или яркой упаковки не нахожу.

– С этим подожди, – ухмыляется Михаил, открывая холодильник и извлекая из него картонную коробочку в эмблемой одного кондитерского магазина. – Начнём с рулета, а главный козырь оставим напоследок. Обещаю: рулет вкусный. Даже привередливый Тимофей от него без ума.

Мне дана разделочная доска и нож, а Князев ставит чайник и гремит посудой пока ищет чашки, а также подходящие для десерта тарелки. Искоса наблюдаю за ним, в который раз замечая, как красивы руки человека, что регулярно ходит в тренажёрный зал. Или дело лишь в том, что это руки Михаила? Но тот факт, что я обожаю его чёрную спортивную майку, не скрывающую рельеф мышц, совершенно точно неоспорим. Да, многие заявит мне, что Глеб тоже не отстаёт от моего друга в своей привлекательности, но что мне с этого? Его привлекательность меня больше совсем не трогает. Если раньше я ещё могла смотреть, где-то даже любоваться, и думать, будто могу быть влюблённой в него, то теперь и от этих крох ничего не осталось. Лишь усталость и чувство вины перед ним и собой за то, что я нас обманула.

Поддеваю ножом рулет и осторожно перекладываю его из коробки на разделочную доску. Беру в руку нож и вдруг замираю с ним над посыпанным ореховыми крошками рулетом. А что значили сегодняшние слова Глеба о том, что ему стоило бы немного освободить место в шкафу? Днём, когда он отвозил меня после пар домой, я пропустила его высказывание мимо ушей. Он рассчитывает на то, что я перееду к нему насовсем?

– Ты чего такая задумчивая? – прерывает Михаил мои мысли. – Что-нибудь случилось?

– Ты так часто задаёшь мне этот вопрос в последнее время. Жаль, мне за него не платят каждый раз, а то разбогатела бы уже.

– Может быть не на пустом месте такие вопросы возникают?

– Их только ты и задаёшь. Может быть это у тебя что-то не в порядке?

– Может быть. Но не сейчас, когда ты здесь.

В замешательстве отворачиваюсь к столу, снова беру в руку нож и принимаюсь разрезать рулет на тонкие ломтики. Мелкие кусочки арахиса сыпятся на разделочную доску, но основная их масса остаётся приклеенной к глазури сверху. Пальцем цепляю осколки орехов и отправляю себе в рот – привычка, оставшаяся с детства. Всё время водила хороводы вокруг кухонного стола пока мать что-то готовила, а я нагло «воровала» вкусные ингредиенты. То сахарная пудра посыпется мимо, то шоколадные дропсы останутся лишние. Беззаботные светлые времена! Слышу как Михаил подходит ко мне сзади, а затем вижу мужскую руку, что легла сверху на мой сжатый кулак с рукояткой ножа. Мы вместе заканчиваем разрезать десерт, застыв после на минуту. Я пытаюсь разжать пальцы, чтобы освободиться и убрать нож, но Князев не даёт.

– Вкусные орешки? – его бархатный голос раздаётся прямо над моим ухом.

– Угу.

– Сейчас проверю врёшь или нет, – свободной рукой тянется к доске с рассыпанным арахисом, окружив меня собой теперь уже с обеих сторон, и цепляет подушечкой пальца ореховую крошку. Рука исчезает, но справа всё ещё чувствую тяжесть мужской ладони на своей.

– Надо же: не врёшь. Хоть в чём-то, – усмехается, вынуждая меня пихнуть его локтем в живот. – Ай! Убьёшь же! – смеётся гад, освобождая, наконец, мою правую руку.

– Наливай чай, Мих, чайник вскипел, – упираю руки в бока, строя из себя весьма грозную даму.

– Слушаюсь и повинуюсь… – и он действительно принимается разливать кипяток по нашим чашкам. Я наблюдаю за всплывающими на поверхность чайными пакетиками, мечтая о том, чтобы этот вечер не кончался. – Жаль только что того самого чая у меня нет, который я тебе в «Вконтакте» показывал.

– Зато у тебя есть какое-то особенное печенье, – принимаюсь раскладывать бисквитные ломтики с ореховой глазурью по тарелкам.

– О, да. Ты даже не представляешь.

За пустой болтовнёй и время быстро летит. Не успеваю моргнуть глазом, как мы уже и рулет доели, и чай выпили. Михаил собирает всю посуду и сгружает её в раковину, не подпуская меня к ней, чтобы даже не смела предпринять попытку всю её перемыть. «Ничего не хочу слышать о том, кто там что из нас должен!», – заявил мне друг и отправил меня в комнату. А я всего-то предложила помощь в благодарность за его гостеприимство. Так уж и быть: ухожу, сажусь на диван, прислушиваясь к шуршанию в кухне. На секунду прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне просто так хорошо и спокойно сейчас, что даже самый обычный по сути диван кажется невероятно удобным. Открываю глаза как раз в тот момент, когда шум в кухне прекращается.

Князев с широченной улыбкой входит в комнату и протягивает мне глубокую чашку, куда высыпал… песочное печенье в форме рыбок. Хорошо хоть не всем известные солёные крекеры.

– Мих, вот где ты их нашёл? – беру одно печенье и пробую на вкус.

– В магазине на соседней улице. Сколько раз там бывал, а ни разу не видел чуда такого, – он плюхается на диван рядом со мной, коснувшись моего плеча своим, а чашку с тихим стуком ставит на стол.

– Это даже вкусно, – говорю с набитым ртом под насмешливые взгляды друга. Он не ест, а просто смотрит на жующую меня.

– Ты сейчас на Антона похожа, – широко улыбается, показывая ряд белых зубов.

– Чем это? У меня волосы в разные стороны торчат? – провожу руками по своей голове, в попытке навести порядок.

– Вот этим вот, – понижает он голос и совсем неожиданно для меня обхватывает пальцами одной руки мои щёки, заставляя губы вытянуться в подобии утиного клюва.

– Князев! – отскакиваю от него, не понимая, что за странное чувство сейчас во мне встрепенулось.

– Беляева! – пародирует он меня, а затем резким движением обхватывает руками за талию и притягивает к себе, усаживая на свои колени так, чтобы мы оказались лицом к лицу.

И он целует. Целует глубоко, сильно, без шанса оставить равнодушной. Я слышу свой пульс, я задыхаюсь не в силах остановиться или остановить его. Всё произошло так стремительно, что я не успела сделать вдох, прежде чем мужские губы впились в мои. На секунду отрываюсь, делая судорожный вдох, а затем снова увлекаюсь Михаилом в наш страстный танец. Он тяжело дышит, как и я, но ещё больше я схожу с ума от его ладони, что судорожно поглаживает мой затылок. Хочется захныкать, как маленькая, когда его лицо отдаляется от меня, покидая, а губы шёпотом произносят:

– Мне не нужно печенье, чтобы узнать какова рыбка на вкус.

А глаза тёмные-тёмные, как два глубоких океана с отражающимся в нём ночным звёздным небом. Я теряюсь, не знаю, что сказать, но мои слова и не нужны. Потому уже в следующее мгновение Михаил поворачивается и опрокидывает меня на спину, а затем целует, целует, целует… До пожара на губах, до дрожи во всём теле. Не сдерживаюсь, шаря ладонями по его спине, шее, волосам. Мы тонем, мы потерялись, мы вне этого мира – где-то далеко, в своём собственном.

Не знаю как долго мы целовались, но это оглушительное чувство будет со мной ещё долго. Оно не покидает меня, когда мы стоим в прихожей и одеваемся. Оно по-прежнему со мной, когда мы стоим на автобусной остановке посреди уже тёмной улицы с зажженными фонарями и праздничными гирляндами на здании напротив. А затем это чувство, помимо самого автобуса, в котором я и Михаил сидим бок о бок, согревает меня, вселяя надежду на что-то светлое и доброе.

Слова нам всё ещё не нужны. Не хочется нарушать нашу общую тишину. Единственный способ общения сейчас между мной и Князевым – глаза. Мы просто смотрим друг на друга, и нам обоим не хочется говорить. Одно неправильное слово, и всё сломается. Лишь перед входом в подъезд я прощаюсь с ним:

– До завтра, Мих.

– До завтра, Лина. Спокойной ночи, – голос спокоен, в глазах светится тепло или просто блик от уличного фонаря.

– Спокойной ночи, – решаюсь улыбнуться.

Тяжёлая дверь подъезда разделяет нас, я поднимаюсь по лестнице и бреду к своей квартире. В прихожей привычный запах роз и выпечки, в кухне голоса. Что-то странное опять.

– Где ты была? – не успеваю даже толком удивиться, как слышу вопрос Глеба. Он выходит из кухни и направляется ко мне, грозно нахмурив брови. За его спиной маячит Диана с кухонным полотенцем на плече. Ей я сказала, что пошла к Людмиле. Меня совсем не вдохновляла идея того, чтобы Михаил вновь пришёл к нам. Не хочется повторения прошлого раза с истерикой Васильевой. Поэтому и решилась пойти к нему сама.

– У подруги, – пожимаю плечами.

– Я тебе сообщения шлю и звоню, а ты не отвечаешь! – я вижу, как он пытается сдерживать себя в присутствии Васильевой.

– Сейчас прочитаю, – не раздеваясь и не снимая с себя обувь, вынимаю из кармана давно позабытый телефон. Семь пропущенных звонков и три сообщения в «Вконтакте». Я открываю нашу переписку, молча читая набор гневных предложений:

– «Ты где?»

– «Я у вас дома, жду тебя.»

– «Куда ты подевалась? Что за чёрт? Моё терпение уже на исходе! Почему я как полный идиот сижу и жду тебя, пока твоя подружка выносит мне мозг своей болтовнёй?»

Сегодня. Мы должны расстаться сегодня – ни днём позже.

Глава 35. Страшно

Лина

У меня дежавю. Я вновь сижу в машине Пожарского и еду к нему в квартиру сквозь тёмные вечерние улицы. Мимо проносятся фары машин, ярко горящие светофоры, фонари, всевозможные уличные светящиеся украшения, приуроченные к приближающемуся новому году, и горящие окна зданий. Глеб полностью занят дорогой, а я сижу, погрузившись глубоко в свои мысли. Снова представляю сценарии того, как может сложиться наш разговор. Как и вчера, хочу раз и навсегда покончить со всем этим, но сегодня как будто-бы даже ещё больше. Я уже не поддамся чувству жалости, так как вина моя сильней. Особенно после проведённого с Михаилом времени. Мне уже даже всё равно, если Князев целовал меня просто чтобы не думать о той самой девушке, с которой не сложилось. Пусть так. Зато нам обоим было хорошо вместе. Зачем сопротивляться?

Глеб, словно всё прекрасно понимая, сидит мрачнее тучи. Он всё ещё зол на то, что меня пришлось ждать, хотя ни разу не предупредил о своём приходе – решил, что я итак пойму его без слов. Раз ночевали один раз, то и все последующие разы должны ночевать вместе. Конечно, конечно. Но ещё сильней его злит, что я вместо извинений демонстративно не взяла с собой рюкзак с вещами на ночь.

– А вещи? – спросил он, когда мы уже одетые стояли и прощались с Дианой. – С пустыми руками поедешь?

– Мне не нужны вещи, – ответила я, осторожно подбирая слова. – Я просто поговорить еду, так как вчера у меня не получилось сказать тебе кое-что важное.

– Ты не?.. – Глеб оборвал себя на полуслове, помня, что Васильева здесь, в одном коридоре с нами и всё слышит. Я понимаю по его голосу как недовольство растёт и множится, в то время как Диана смотрит на нас обоих с задумчивостью и явно чувствует себя немного не в своей тарелке. Даже она ощущает напряжение между мной и Пожарским.

– Отлично, – пробурчал он в итоге, первым переступая порог квартиры.

– Пока, ребят, – машет рукой Васильева исчезающей мужской фигуре. – Значит, тебя ждать? – растерянно обращается ко мне.

– Да, Диан, я вернусь.

Видела в её глазах множество немых вопросов, но не имею пока возможности отвечать на них. Подруга закрыла за мной дверь, с характерным щелчком поворачивая ключ, а я обнаружила, что пока ещё мой парень не стал меня ждать и уже резво спускается вниз по лестнице. Быстро догнала его, поравнявшись, и далее в напряжённой тишине вместе продолжаем свой путь. Долго в молчаливом гневе Глеб не держался, а сразу, как только вышли на улицу, заговорил:

– Почему не хочешь переехать ко мне? Разве я тебя обижал вчера? Места в квартире много и даже больше, чем у вас с Дианой.

– Вот об этом мы и поговорим, Глеб.

Мы шли к его машине в полной мере ощущая, что сегодня нам будет совсем непросто. И это ощущение нарастает сейчас, когда заветная многоэтажка всё ближе и ближе, как и слова, что я должна произнести. Ещё каких-то пара минут и мы уже на месте. Заезжаем на парковку, отстёгиваем ремни безопасности, выходим из машины, идём к дому… Меня бросило в жар, не смотря на морозный воздух. Следуя за напряжённой спиной Пожарского, ещё раз прокручиваю в голове все имеющиеся варианты начать разговор. Каждый из них казался неудачным: не достаточно доброжелательным или наоборот слишком тёплым, а мне совсем не хочется оставлять надежду на скорое воссоединение. Нет, мы расстаёмся, а не просто делаем паузу или в очередной раз ссоримся.

Заходим в тёплый подъезд, поднимаемся наверх. Я так пристально смотрю в затылок парню, что чуть не споткнулась. Кажется, Глеб этого даже не заметил. Подходим к двери его квартиры, Пожарский отворяет её, пропуская меня вперёд, и нажимает на выключатель. Яркий свет после слабого уличного освещения неприятно бьёт по глазам, но это сущие пустяки в сравнении с душевными переживаниями.

– Чай будешь? – спрашивает совершенно безэмоционально, стягивая шапку со своей головы.

– Нет, давай сразу перейдём к делу, – мне, честно говоря, даже раздеваться не хочется. В идеале я бы просто выпалила всё, что нужно, и пулей вылетела на лестничную площадку, а затем попрыгала бы по ступеням вниз, навстречу свободе. Но так неправильно. Поэтому я тоже снимаю с себя верхнюю одежду и разуваюсь, пока Глеб проходит в гостиную и включает свет и там.

– Ну, проходи, гостья дорогая, – мне неприятна ирония в его грубоватом голосе и этот насмешливый приглашающий жест.

– К чему этот тон, Глеб? – прохожу вслед за ним в гостиную и сажусь в кресло, чтобы разозлённый на меня парень не мог сесть рядом со мной. Сам он занимает диван, недовольно поджимая губы.

– Какой ещё у меня может быть тон, если моя девушка вдруг принимается меня динамить и явно сторонится? Мне казалось вчера, что мы решили всё наладить.

Сейчас я смотрю на него и понимаю: даже физически привлекательным он мне больше не кажется. Нет, он бесспорно по-мужски красив, но я настолько устала от него, что совсем не в силах этого замечать.

– Мне тоже казалось вчера, что ты услышал меня. Но вот не прошли и сутки, а ты снова язвишь из-за моего похода к подруге.

– Я бы не язвил, как ты выразилась, если бы ты заранее меня предупредила, что тебя не будет дома.

– На каком основании я всё время должна тебя оповещать обо всех своих передвижениях?

– Ты издеваешься надо мной, Лина? На том простом основании, что я твой парень!

– Это не даёт тебе права быть моим тюремщиком!

– Какая тюрьма? Ты вообще о чём?! Я совсем тебя не понимаю в последнее время! Ты простую человеческую заботу воспринимаешь как что-то неадекватное. А на моё предложение о совместной ночёвке реагируешь так, будто я тебя насилую систематически и планирую теперь оторваться как следует! Мне, знаешь ли, очень неприятно слышать от тебя все те вещи, что ты говоришь! Даже шапку из какого-то своего детского протеста не меняешь на ту, что я тебе купил! – Глеб распаляется всё больше, говоря громче и эмоциональней.

– Знаешь что? – тоже повышаю голос, израсходовав весь запас своего терпения. – Ты всё время говоришь мне о том, какая я ужасная и как сильно тебя обижаю, бедного и несчастного! Так найди себе другую, Глеб! Ту, что будет в рот тебе заглядывать и ручки целовать! Найди такую, чтобы ежеминутно рапортовала тебе о том как чихнула, сходила в туалет, попила водички, поговорила с кем-то из своих друзей и вообще отпрашивалась у тебя каждый раз, когда хочет куда-то пойти! О, а ещё лучше найди такую, которая вообще никого кроме тебя видеть не захочет! Чтобы только на тебя ненаглядного и смотрела, не смея даже дышать в сторону других людей!

– Ты сейчас специально меня выводишь? – Глеб вскакивает с дивана и стремительными широкими шагами оказывается прямо напротив кресла, в котором я сижу. Его ладони цепляются на боковые подлокотники, окружая меня и вызывая лёгкую панику. – Ты, – выдыхает мне прямо в лицо, приблизив своё так близко, что хочется не просто вжаться головой в спинку кресла, но и провалиться в него полностью, исчезнув. – Как ты можешь делать это со мной? После всего, что я для тебя сделал?

Как в тумане, слышу все перечисляемые им подвиги в виде подарков, цветов, конфет, внимания, свиданий и много другого, а сама вдруг вспоминаю, как мы в первый раз пошли в кино, а после обсуждали сюжет романтической комедии, показавшийся Пожарскому несправедливым по отношению к казалось бы отрицательному герою, которого бросила героиня ради того, кто её по-настоящему ценил и любил. И я тогда сказала что то вроде: «Хорошо что Таня бросила Никиту и замутила с Владом». А Глеб в ответ: «Чем же хорошо? Никита ей в любви признался, она молча крутила с ним шашни, а потом собрала чемодан и свалила в закат». Я после возразила, заметив, что тот самый Никита совсем не ценил главную героиню фильма. И Глеб начал возражать ровно теми же словами, что говорит мне сейчас в лицо, шумно дыша, как разъярённый бык. «А как же походы в рестораны и цветы с конфетами?» – были его слова и тогда и сейчас. После этого я искренне возмутилась позиции Пожарского: «Которыми он лишь покупал её, чтобы затем манипулировать этим? То есть, по-твоему, если ты сводил меня сегодня в кино и в это кафе, то я автоматически перестаю иметь право порвать с тобой?». Но наша перепалка закончилась простым отшучиванием со стороны Глеба: «Ну, прям в любви я тебе ещё не признавался…». Но прошло время и он признался. Я не придала должного внимания этому простому и, казалось бы, безобидному разговору, а зря. Пожарский же ещё тогда ясно дал понять своё видение отношений и теперь почти полностью повторяет поведение того самого «Никиты»…

– Глеб! – упираюсь ладонями в его грудь, с силой надавливая в попытке сдвинуть с места. – Отодвинься хотя бы на метр и давай успокоимся.

– «Отодвинься», значит, – он совсем никак не реагирует на мою просьбу, оставаясь возвышаться надо мной неподвижной скалой. – В то самое время, когда я так нуждаюсь в твоей поддержке, после моего вчерашнего признания, – он говорит шёпотом, но шёпот это почти вселяет в меня ужас, так как глаза горят настоящим гневом, и смотрят они прямо в мои.

– И я очень сочувствую тебе. Потерять одного из родителей – большая травма.

Моё сердце стучит, как ненормальное. Хочу, чтобы парень отодвинулся и дал глотнуть мне больше воздуха. Уже убрала свои ладони с твёрдой мужской груди, понимая, как никчёмны мои силы в сравнении с его. Говорю успокаивающим тоном в надежде сбавить градус напряжения, от которого мне становится совсем нехорошо. Хочется надеяться, что и Пожарский хочет того же, но он, видно, всё ещё не может остыть.

– Ты тоже травмируешь меня, рыбонька.

– Я не хочу этого, – судорожно вздыхаю. – Поэтому… Давай расстанемся.

Тишина. Беснующееся сердце где-то за рёбрами – я чувствую его и слышу ритмичные удары в своей голове. Чувствую кожей своего лица рваное дыхание Глеба. С волнением отмечаю, как вспотели ладони. Со страхом наблюдаю тьму, рождающуюся в глазах напротив. Она топит, всасывает в себя, разрушает жестокой холодной волной.

– У тебя кто-то есть? – слышу, как сквозь вату, тихий вкрадчивый голос.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но ком в горле парализует. Я не могу выдавить ни звука. И эта моя беспомощность ощущается тем сильней, чем громче кажется наше дыхание – настолько тихо в квартире. Тихо так, что я резко вздрагиваю и подпрыгиваю на месте от резкого звука, с запозданием понимая, что мою щёку обожгла мужская ладонь.

Я плохо слышу, но и слушать нечего, так как вновь воцаряется тишина. Я плохо вижу из-за выступивших от потрясения слёз. Глеб отошёл от меня, ритмично сжимая и разжимая кулаки, расхаживая туда-сюда по гостиной, как маятник. Я напугана и я ненавижу. Ненависть это плохое чувство, но только благодаря ему я отмираю от ступора и вскакиваю с кресла. Бегу, просто бегу в прихожую, в панике хватая в руки обувь и одежду. Пожарский смотрит на меня из гостиной, ничего не выражающим взглядом, не пытаясь остановить, а мне так плохо, что я со всеми своими вещами, не одевшись и не обувшись, выбегаю из квартиры, несусь по лестнице, а затем на улицу.

Я его ненавижу. Просто ненавижу. И до жути боюсь. Настолько, что не чувствую холода и промокающих ног.