Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Хельги подтолкнул Раску в шалаш, усадил и укутал в теплую шкуру. Хотел согреть иначе – обнять и утешить, – но сдержался. Чуял за собой вину, с того и собрался вон, чтобы не печалить ясноглазую лишний раз.

– Погоди, – удержала за руку. – Дождь спорый, вымокнешь. Садись рядом.

Послушался, сел и опустил голову: себя виноватил, но и знал, что правый. Промеж того, тяжко было смотреть на заплаканную уницу, зная, что рыдала из-за него.

Сидели молча: Хельги слушал, как тихо стучит дождь по шалашу, и как громко бьется сердце, какое болело за Раску, да и за себя до горки. Тихий не рад был сказанному, но знал, что смолчать не мог: ревность, пакостница, не дозволила. Вольша унице дорог. С того Хельги знал, что тягаться с мертвым не может: ни отвадить его, ни припугнуть, ни в морду сунуть для острастки.

Много время спустя, Раска заговорила:

– Олежка, – вздохнула тяжело, – про Вольшу дурного не говори. Ты об нем не знаешь, да и обо мне тоже. Сколь зим он был рядом, сколь оберегал – тебе невдомек. Он один со мной возился, только от него слыхала доброго слова и видала утешения. До самой своей смерти берег меня, и не тебе его судить. Одна беда – любил меня крепко. А я виновата перед ним, да так, что не обсказать.

– Раска… – Хельги сунулся было к ней, но она оттолкнула легонько рукой.

– Правый ты, уговорил меня Вольша, разжалобил. Пошла за него с того, что пеклась о нем, и тут ты угадал. Задолжала я ему и отплатила, – высказала, да и глянула на Хельги: на ресницах слезы, во взоре печаль.

А Тихий едва злобу удерживал:

– И как? Сладко было с нелюбым?

– А тебе сладко было, когда на ладью за мной сунулся, под мечи себя подвел? – и взором опалила. – Ты-то долг свой передо мной помнишь. Ай не так? И чего ж на меня ругаешься, коли сам такой?

– Не путай! – злился. – Ты не просила, сам порешил идти за тобой!

– Вот и я сама порешила пойти за Вольшу⁈ – и Раска вспыхнула! – Тебе можно платить, а мне – нет⁈ А теперь раздумай, каково бы мне жилось, если б тебя посекли⁈ Хельги, богами светлыми заклинаю, перестань расчет передо мной держать!

– Раска, так донимаю тебя?

– Олежка, – качнулась к нему, – не донимаешь. Я тебя донимаю, я обуза тебе. Пойми ты, не хочу долгов плодить, расплачиваться тяжко.

– Глупая. Расчета с тебя не спрошу, жалиться и долгом попрекать, не стану. Слово даю, – дотянулся до Раски, обнял, согрел руками озябшие ее плечи.

– Тогда не бей по больному, – всхлипнула. – Почто так о Вольше? Он рядом был, он берег.

А Тихий едва не взвыл:

– Раска, прости. Хотел ведь раньше приехать. Забрал бы тебя, уж прожили как-нибудь.

Она посопела малое время, прижавшись щекой к его груди, а потом затрепыхалась:

– Забрал бы он, гляньте. Сколь раз говорить, вольная я. Почто за меня думаешь, чай, своя голова есть. И с чего я с тобой жить-то должна? С какой такой радости?

Хельги оглядел шалаш, кинул взгляд на небо, какое просветлело, избавившись от туч и уж не сочилось дождем:

– Жалею тебя, Раска, жалею. Знаю ведь, что люб тебе, вот и зову с собой. Ты раздумай, красавица, упустишь меня, обратно не воротишь, – улыбнулся, глядя на солнце, какое показалось из-за облаков.

– Ништо, один не останешься, – усмехнулась Раска. – Я упущу, так другая к рукам приберет.

Хельги оглядел уницу, разумев, что боле не сердится. Хотел дальше потешаться, но с языка соскочило иное:

– Раска, ты запросто так злобу не отпускаешь. Обещалась уплыть от меня, грозилась потонуть. А теперь сидишь, зубоскалишь. Это вот с чего?

Ждал, что осердится, ждал и слез, и бровей нахмуренных, а услыхал иное:

– Да так просто и не обскажешь, – вздохнула, голову к плечу склонила: – Будто легче стало и задышалось привольней. Ты вот слова обидные кинул, но ведь верные они. Я себя корила за бестолковую свадь, а через тебя разумела, что не одна в том виноватая. Вольша поумней других был, любого мог уговорить. Вот и меня сумел. А ведь знал, что и без свади его б не оставила.

Она помолчала малое время, а потом брови изогнула удивленно:

– Вот об чем берегиня вещала. Все мне во благо обернется.

– Что еще за берегиня? – Тихий качнулся ближе к Раске, разглядывал глаза ее бедовые.

– Так эта… – замялась: – Ты чего выспрашиваешь? И чего жмешься ко мне? Не помню, чтоб дозволяла!

– Эва как! Я жмусь? Сама ко мне прислонилась, рыдала, всю рубаху слезами залила, – он и не подумал двинуться от уницы, еще и плечом прижался к ее плечу.

– Хельги, да отлезь, бесстыжий, – толкала парня.

– Чегой-то сразу бесстыжий? Сама меня за руку взяла, велела с тобой сидеть, – наклонился и поцеловал гладкую Раскину щеку, румяную от сердитости.

Потом глядел, как брови ее изгибаются изумленно, а во взоре разгорается злое пламя. Едва себя удержал, чтоб не целовать и снова, и опять, и наново.

– Ах ты! – замахнулась кулачишком.

– Раска, уймись! – подскочил и бросился вон из шалаша. – Опять гонять станешь⁈ Да за что⁈

И побежал, да потешно так: подскакивал, оборачивался на уницу, какая гналась за ним, подобрав подол бабьей рубахи. Бежал-то небыстро, да и не со страха, хотел развеселить Раску, чтоб не видеть боле слез в ясных ее глазах. И ведь добился своего: через малое время уница остановилась и захохотала.

– Олежка, спаси бо, – отдышалась. – Ведь знаю, что подначиваешь меня нарочно. Не могу зла на тебя держать, не выходит, не получается. Послушай-ка, все равно под дождем вымокли. Айда рыби ловить? Гляди, плещется, сама в руки просится.

– Нашла дурачка, – упирался Тихий шутейно. – Подманишь, а послед поленом по хребту.

– Никак, боишься меня? – пошла к нему, да медленно, будто крадучись.

– А то нет? Глянь на себя, косы разметались, из глаз искры. Вот теперь и подумалось, вдруг ты не Раска вовсе, а кикимора из обоза. Перекинулась в ясноглазую и ходишь вкруг меня, заманиваешь в навье болото, – Хельги врал, как дышал: уница красой светилась, да такой, что и ослепнуть недолго.

– На себя погляди, – нахмурилась, пригладила волоса, что выбились из косы.

– Лучше ты смотри, – отговорился Хельги.

Сам же любовался пригожей, жалея, в который раз, что дал зарок Ньялу, тем и запечатал себе рот. Просил Ладу Пресветлую, чтоб заметила Раска, как он смотрит на нее, услыхала, как горячо стучит его сердце и рвется ей навстречу.

– Олежка, пойдем. Рыби свежей охота. Да и ты оголодал, знаю. Я б ее уварила, да сольцей, да с травками. А хочешь, спеку? Меня подружка учила, рыби надо в ямку закопать…

– Уймись, прошу. Так обсказываешь, аж рыбой печеной запахло. Раска, в воду не лезь, студеная. Сам наловлю. Ступай к кострищу, разгреби золы. Инако до вечера огня не добудем, вымокло все.

– Олежка, и я хочу, – смотрела жалобно, вроде как, упрашивала. – И ничего не студеная. А я быстренько, только Ньялову рубаху прихвачу.

– Чего сразу Ньялову? Чем моя хуже? – Тихий принялся скидывать одежку.

– Ньялова удачливая! Утресь вон сколь в нее наловила!

Раска кинулась за рубахой, вынула из нее прежний улов и вборзе вернулась обратно:

– Я вон туда, – указала пальцем. – Плещется, меня поджидает.

Скинула опояску, поневу, закатала рукава и бросилась в реку.

Хельги поглядел на оставленную одежку, на Раску, и вздохнул тяжко. Послед решил позабыть обо всем и радоваться тому, чем день одарил: ясноглазая рядом, Ньял далече, солнце припекает и рыби в реке много.

Возились долго, захолодали, но и уловом себя порадовали. Промеж того насмеялись до помутнения в глазах: у Тихого едва язык не заболел от болтовни, да и Раска в долгу не оставалась.

Выбрались из воды и снова обрадовались: солнце жгучее подсушило мокрую землицу, жаром окатило. Согрелись быстро, высохли скоро, да и занялись рыбой. Сработали дружно, будто думали об одном, и вскоре уселись возле костерка, угостились Раскиной стряпней.

– Еще? – уница протягивала рыби печеной.

– Тресну, но съем, – отвечал Хельги. – Раска, теперь уж и я задумался взять тебя в жены. Будешь так кормить, всю живь любить стану. Веришь?

– И так накормлю, Олежка. Для этого и женой быть не надо. Ты глаза раскрыл, тебе благо.

Тихому осталось лишь вздохнуть и обругать язык свой долгий.

– Да и тяжко за тобой будет, – вздохнула Раска.

– Это почему? – Хельги выронил рыбий хвост из рук, осерьезнел, подобрался.

– Ты дружинный, стало быть, всякий день ждать дурных вестей. Еще и кровнику помстить хочешь, – она голову подняла и в глаза ему заглянула.

Тихий вздрогнул: по хребту морозцем прошлось, по рукам – мурашками. Взор Раскин и печален был, и тревогой полон.

– А это тут причем? – брови свел к переносью. – В моих десятках почитай все мужи семейные. А что до кровной мести, так не я первый и не я последний.

– Олежка, и так живь коротка, надо ли…

Тихий не дал ей договорить, озлобился и кулаки сжал накрепко:

– То моя беда, мой ответ и моя кровь. Надо, не надо, я совета не просил. Одно скажу, пока жив Буеслав Петел, отрады мне не видать. И об том боле не говори со мной. Разумела?

– Олежка, так я об тебе…

– Что обо мне? Тревожишься? Напрасно, я не калека, не мухрый, – взор на нее кинул не так, чтоб добрый.

Потом глядел, как Раска вздрагивает и отодвигается от него. Разумел, что пугает ее, но на своем стоял крепко: уговоров о кровной мести от ближников наслушался, насытился ими по горло.

– Ты меня взглядом-то не жги, пуганая я, – уница вскочила. – Вон ты каков, а с виду потешник, балагур. Нычне вижу, что вой.

– А коли видишь, так разуметь должна, что обидчик от меня не скроется, везде найду, – Хельги встал и поглядел на Раску сверху вниз.

Она отступила на шажок, другой, потом уж и сама нахмурилась:

– Мало тебе крови? Еще надо? Хельги, ты ворога накажешь, а его дети – тебя, и наново по кругу. Того хочешь? Давай, лютуй, плоди сирот и мертвяков, бездоль отцов и матерей.

– Вон как, – прошипел. – Меня не спросив, обездолили! Я пожалеть должон⁈ Буеслав Петел кровью умоется, за все ответит! Всю весь мою вырезал, всю! Никого не пощадил! Ты видала, как брюхатую бабу секут насмерть, а дитя нарождённое в ней еще шевелится⁈ Ты знаешь, как стариков беспомощных рубят с двух рук⁈

– Сам так хочешь⁈ Рубить с двух рук⁈ Ступай, лютуй! Не ты первый, не ты последний! – отвернулась и принялась собирать недоеденное.

Хельги, злой до алой пелены перед глазами, глядел на уницу, все разуметь не мог, с чего больно так, с чего худо. Послед ушел от костра, да треснул кулаком по сосне, раскровянил пальцы.

К шалашу вернулся много время спустя, когда унялась лютая злоба. Хотел обсказать Раске обо всем, чтоб разумела его боль, его горечь. Но не смог, знал, что от мести своей не отвернется, не оставит задуманного.

Оглядел шалаш, кострище, приметил, что Раска собрала снедь, прополоскала Ньялову рубаху и кинула ее сушиться на сук. Вот то и подломило:

– Надо же, об одежке его позаботилась, а мне лишь брань, да взгляд колкий, – ворчал, пинал сапогом траву неповинную.

Хотел пойти к Раске, а она сама вышла навстречу из шалаша:

– Вернулся? Злобу унял иль взвил? Бежать от тебя, прятаться? – выговаривала.

Тихий не выдержал!

– Когда я тебя обижал⁈ Хоть пальцем тронул⁈

– А кто тебя знает, каков ты нынче⁈ – и она озлобилась. – Утресь потешал, а к полудню душить бросишься!

– Что⁈ – двинулся к ней.

– То! – она отскочила.

В тот миг раздался голос Ньяла, да издалека, да раскатисто:

– Живы⁈

Хельги обернулся, увидал кнорр варяжский: с него глядел северянин – и друг, и брат, и супротивник.

– Ньял! – Раска рукой взмахнула, улыбнулась так, что Хельги подурнело.

– Хей, красивая Раска! – варяг соскочил в воду и добрался до отмели.

– Быстро ты обернулся, друже, – Хельги стукнул Ньяла по плечу.

– Твой Ярун поймал кнорр в протоке, бежал через лес, чтобы рассказать мне обо всем. Посольская ладья ушла, а я понял, что вы уже здесь. Я торопился как мог, а теперь знаю, что торопился мало. Вы ругались очень громко, я услышал вас издалека. Раска, теперь могу увезти тебя, куда ты захочешь.

– Хей, Ньял, – уница подошла к высокому варягу. – Благо тебе, выручать меня пошел. Не думала я…

– И я не думал, пошел сразу, – варяг расцвел улыбкой, от какой у Хельги сжались кулаки.

– Спаси бо тебя, – Раска положила ладошку на плечо северянина. – Должница я твоя.

– Правда? – Ньял глаза распахнул, что дитя. – А ты будешь мешать для меня кашу?

– И кашу, и рыби печеной дам. Наловили тут, да много, – уница кивала, улыбаясь.

А у Хельги едва зуб не крошился от злобы: видел, как Ньял придуривался, притворялся, заманивал Раску.

– Тогда я отнесу тебя на кнорр, – варяг обернулся к Тихому: – Он на реке, а, значит, красивая Раска моя гостья.

Хельги осталось только отвернуться и терпеть: помнил зарок, данный другу.

Через миг на отмель взобрался Ярун, утер воду со лба:

– Выбрались, хвала Перуну, – вздохнул. – Посол-то опомнился скоро, велел дружинным ладью остановить, сам искал, да не нашел ничего.

– Спаси бо, друже, – Хельги обнял ближника. – Не забуду тебе, аукнусь.

– Сочтемся, – подмигнул вой и обернулся поглядеть, как большой варяг ведет Раску к воде. – Хельги, не пойму я, она твоя или Ньялова?

– Не береди, – попросил.

– Во как, – Ярун почесал макушку. – Закусились из-за девицы? Бывает. К кому прильнула?

Тихий много бы отдал, чтоб узнать к кому, может с того и мыслишка на ум вскочила; он давал зарок не говорить Раске о том, что люба, но не обещался молчать при других.

– Ярун, попрошу кой об чем. Поможешь?

– Ну? – вой прищурился хитро.

– Сойдем на берег в Новограде, шепни Раске, мол, закусились из-за тебя Хельги с Ньялом.

– А сам чего? – ближник ухмыльнулся глумливо. – Струхнул?

– Зарок.

– Зарок? – Ярун подумал миг, кивнул понятливо. – Шепну, чего ж не шепнуть.

– Добро, – Хельги вздохнул чуть легче, а через миг подхватил мешки, да пошел к реке: не хотел оставлять Ньяла с Раской надолго.

Глава 19

– Мой торп на высоком берегу, – Ньял поднял руку. – С серого камня видно большое море. Ты видела море, Раска? Ты должна увидеть. Я могу показать. Хочешь, поедем со мной? Я отвезу товар в ваши Лихачи и вернусь за тобой.

Раска слушала пригожего северянина, но не сводила глаз с Хельги; тот стоял поодаль, прислонясь к борту, тревожил взором и, по всему было видно, злобился.

– Раска, – Ньял дергал уницу за рукав, – слушай меня. Почему ты смотришь в другую сторону?

– Прости уж, – она оглядела варяга. – День долгий был, непростой.

– Это я виноват. Темно совсем, тебе нужно спать. – Северянин обернулся к своему человеку: – Эй, Уве, дай шкуры нашей гостье!

Через малое время Раска улеглась, укрылась теплой скорой, прикрыла глаза, а сон не шел: думала о Хельги.

Тот, как назло, устроился неподалеку, положил руки под голову и смотрел в небо; малый огонек, какой не тушили на кнорре, красил лик Тихого, освещал нахмуренные его брови.

Раска повозилась под шкурой, повертелась, а послед и вовсе села, приглаживая волосы.

– Не спится? – прошептал Хельги. – Скучно без Ньяла? Так кликни его, вмиг прискачет.

Уница хотела осердится, но в думках было иное, вот его и высказала:

– Олег, давеча я слов тебе кинула, так…

– Кинула, то правда. И что? Обратно заберешь? – Хельги присел, повернулся к Раске и опалили взором.

– Не заберу, – насупилась, – но и повинюсь. Ты с той злобой всю живь бок о бок, разве ж я могу ее унять. Хочу, чтоб знал – о тебе тревожусь. С того и ругаюсь.

– Понял, чай, не дурень, – Тихий двинулся ближе, присел рядом с Раской. – Я ведь не токмо Олег Шелеп, я дружинный князя, а за мной три десятка воев из тех, кому Петел насолил. Помнишь ладью, какую спалили, когда шли к Новограду?

– Как не помнить? Страху натерпелась, – ворчала уница.

– Там вой был, Военег из Суров. Так он просил помстить за обиженных людишек. Уготовился заживо сгореть, но даже в тот миг, помнил про обездоленных. Думаешь, один я попался под руку Буеславу Петелу? Как бы не так. Он зверства повсюду творил, – Хельги задумался, но ненадолго: – Я тогда отпустил Военега, да сам не знал с чего. Потом разумел – за правду он. Тать, но не зверь, а промеж того, верный. Стоял за смутьяна Хороброго крепко и от зароков своих не отпирался, как иные в Новограде. Муж сильный, хоть и ворог Рюрику. Вот и я не забуду своей клятвы, сыщу Петела и прирежу. И не только с того, что кровник, но и с того, что тварь. Ты давеча сказала, что я детишек буду сиротить, так пойди и спроси у тех, кто уже лишился дома и родни через Буеслава, хотят ли они помщения? И не забудь о других, каких он только собрался погубить. Его, паскуду, остановить надобно. А кто, ежели не я?

Раска молчала, слов не могла найти, но чуяла, что Хельги твердо стоит на своем. Промеж того и слово держит не в пример иным.

– Чего молчишь? – Тихий ждал ответа.

– Ты вой, я – баба. Тебе оборонять, мне – тревожиться. Видно, не в свое дело я полезла. Зла не держи.

– Не в свое, – кивнул, – но рад, что полезла. Видно, дорог тебе, коли тревожишься. Да и через тебя разумел, что порешил верно, что помщу не токмо за Шелепов. Ну и Военегу спаси бо, вот уж не ведаю жив ли еще.

– Олег, в гневе ты страшен. Иной раз думаю, что мало тебя знаю, что не знакомец ты мне, а чужой. Будешь пугать, я в ответ орать стану!

– Эва как, – взглядом обжог, да крепко, – чужой, значит.

– Ты все потешничаешь, а сам-то не такой, иной, – оправдывалась.

– Ты все сварливишься, а сама-то не такая, иная, – отговорился.

Раска уж открыла рот ответить, да не успела, влез Ньял: подошел тихо и присел рядом с Хельги.

– О чем вы так много говорите? Мне интересно, я тоже хочу.

Уница глядела на парней: оба крепкие, высокие и пригожие; Ньял смотрел по-доброму, Хельги – горячо и тревожно. С того Раска чуть оробела, а послед испугалась.

– Устала. Спать буду, – проворчала не без злобы, да и улеглась.

Накинула теплую шкуру на голову и боле не разговаривала.

Утро встретила поздно: люди на кнорре проснулись, работу творили привычную. Хельги с Ньялом стояли на носу, говорили, да, видно, о плохом; Раска приметила нахмуренные брови Тихого и холодный взор Лабриса. С того заторопилась встать, умыться и переметать косы после ночи.

– Хей, – Ньял увидал ее первым, когда подошла ближе. – Я очень жду твоей каши, красивая Раска.

– Не захолодала? – подал голос Хельги. – К полудню будем дома.

Уница оглядела берег пологий, леса вдалеке, реку быструю. Приметила и облака в небе, и солнце пузатое. Любовалась явью не с того, что хотелось, а с того, что оробела перед пригожими парнями: смотрели неотрывно, непонятно и чудно.

– Хорошо, что так скоро. Посев-то я упустила, как бы не остаться без нови.

– Опомнилась, – рядом встал Ярун. – Хельги четвертого дня послал твой надел засеять. Ужель не обсказал?

Раска и вовсе потерялась, но ненадолго:

– Благо тебе, – молвила тихо. – И тебе, Ньял. Не оставили одну. Пойду каши варить, чай, оголодали за ночь.

Так до полудня и просуетилась. Да не то, чтоб дел много было, а то, что не хотела говорить ни с Ньялом, ни с Хельги; будто боялась чего, будто чуяла такое, какого не разумела.

В Новоград пришли по высокому солнцу, кинули сходни крепкие. Раска метнулась первой, словно хотела сбежать, но на берегу остановилась и обернулась на парней:

– Не забуду доброты вашей, помнить стану до самой смерти. Буду просить светлых богов за вас. Чем смогу, помогу завсегда, чего бы оно не стоило. Благо вам, – прижала руку к груди, показать хотела, что зарок от сердца дает.

– Раска, подожди, – Ньял двинулся за ней. – Я совсем скоро вернусь. Наверно, через семь дней. Ты испечешь мне кислого хлеба?

– Испеку, – улыбнулась. – И сухарей насушу. Ты любишь.

– Гляди, зубы не поломай, – Хельги глядел злобно.

– Я буду себя беречь, – ответил варяг. – Для красивой Раски.

Уница снова испугалась чего-то, потому и заторопилась: пошла по бережку и вскоре оказалась на краю торга, на той улице, какая вела к стогне, а дале – к ее домку.

– Раска, – Ярун настиг, пошел рядом, – быстроногая, не догнать. Ты будто бежишь куда. Парням в глаза глядеть не хочешь?

Уница и встала столбом, изумившись его словам.

– Что смотришь? Заморочила головы обоим, а теперь прячешься? Из-за тебя закусились, ужель не поняла? Схлестнулась плеть с топором.

В тот миг почудилось Раске, что гром грянул! Она поморгала, послед прижала руки к груди и качнулась к Яруну:

– Какая плеть? Ты чего сказал-то, не пойму? И топор приплел.

– Вон как, – парень почесал макушку. – Ты ж Хельги сызмальства знаешь, чай, обсказал про себя. Он же из Шелепов. А Ньяла прозвали – Лабрис.

– Ну? И чего? При чем тут плеть с топором? Да говори ты! – топала ногой в нетерпении.

– Так вятичи плеть шелепом называют, а варяги топор – лабрисом. Чудная ты, – смеялся Ярун. – Я тебе об чем говорю-то, о том что привабила* парней. Спорят из-за тебя.

– Какие вятичи? – лепетала.

– Так пращуры Хельги из болот*.

После тех слов Раска и вовсе разум обронила; пошла, будто слепица, едва не треснулась лбом о забор, какой попался на пути.

– Эх ты, – Ярун подскочил, взял за рукав. – Что с тобой? Отвести до дома?

– Сама я, спаси бо, – и ушла, оставив парня посреди дороги.

Как до подворья добралась – не помнила, все думала про плеть, про топор и про Яруновы слова. Верить в то не хотела, не могла:

– Закусились они, как же. Чай, девок-то получше меня видали. Зачем им вдова безродная.

– Расушка! – из ворот выскочила Улада: умытая, румяная. – Вернулась! Голубушка моя!

Обняла крепко, обвила руками.

– Уладушка, хорошая моя, – уница прижалась к подруге, будто опоры искала. – Как ты тут? Сыта ли? Не обидели?

– При нас была, – Малуша вышла, встала рядом. – Буянушка с нами ночевал. Ты не тревожься, все справно.

– Благо вам, благо, – Раска слезы не удержала. – Помогли сиротке, не бросили.

– А как же? Хельги сам просил тут побыть. Да и нам с мужем в радость. Уладушка ласковая, добрая. Прикипели к ней, – Малуша и сама прослезилась. – А Хельги-то где?

– Так это, – замялась Раска, зарумянилась, – друга провожает.

– Ньялку? Стало быть, вскоре явится, – Малуша заторопилась. – Буянушка! Домой идем!

Угрюмый мужик показался, оставил топор на крыльце и двинулся к жене.

– Мы тут столбушок поправили, приступки новые сотворили. Буян еще крышу навел над дровницей. Корову-то я отдала, пастух мало берет, по резане всего. Уладушка разочлась. Стадо водят на лужок за причалами, аккурат мимо торга. Ввечеру гонят по улицам, народец разбирает своих.

– Спаси бо, – Раска опомнилась, засуетилась. – Я мигом, погоди, Малуша.

Метнулась в дом, вынула из схрона ногату и обратно:

– Прими за труды. От сердца даю, – и протянула серебрушку доброй бабе.

– Да ну что ты, – отмахивалась.

– Прими, прошу. И приходи к нам запросто так. Всегда рады будем.

Малуша оглянулась на мужа, тот кивнул:

– Справно.

– И тебе благо, – баба взяла деньгу и спрятала за опояску. – Может, тебе еще чего сработать?

– Так и не отвечу сходу. Ежели что, я разочтусь.

С тем и проводила их.

Потом долго обсказывала Уладе про свои мытарства, а та слушала: то плакала, то смеялась, то за щеки хваталась. Так и проговорили до ночи, но и дел успели: постирались, корову подоили, репы напекли и поставили хлеба за утро.

Ночь пала, так улеглись по лавкам: Улада засопела скоро, а к Раске сон не шел. Ворочалась, послед вставала, пила воды студеной и снова ложилась. А потом все наново, все во кругу.

Перед рассветом встала у окна, толкнула ставенки и вдохнула дурмана весеннего: черемуха отцветала, лепестки роняла, будто снежком присыпала. Соловьи выводили песнь дивную, трель отрадную. Промеж того услыхала Раска шепоток за забором:

– Вейка, любая, пойди за меня. Новь соберем, я вено за тебя отдам. Все, что хочешь проси, только моей стань. – Парень уговаривал, да жарко так, сердечно.

– Богша, пойду. Хоть на край света за тобой. – Девица шептала нежно.

Раска слушала, тосковала, завидовала, послед осердилась, захлопнула ставенки и пошла к спящей Уладе:

– Вставай, – прошипела. – Берегиня, тебе говорю.

И в тот же миг услыхала переливистый смех нежити:

– Не отведала плети? Вот дурёха.

– Ты почто меня запутала? – ругалась уница. – Ты про Хельги говорила? Так чего не сказала, что шелепа?

– Шелепа? – берегиня удивилась будто. – И, правда, шелепа. Он же вятич. Я словенка, сказала, как знала. Ты, Раска, истинная Строк, еще и ответа от меня требуешь. Бедовая. Говорила я тебе, что на всякую сварливицу сыщется плеть, она и разбудит тебя, проклятье снимет. А дале сама думай: отрубить корни топором и уйти далече иль дозволить плети захлестнуть и не отпускать.

– Сварливица? Строк же – сварливый, – шептала уница.

– Чую, весело с тобой будет, – смеялась берегиня, глядя на Раскины мучения.

– А что делать-то мне? Куда податься?

– То сердце подскажет. Я тебе путь указала, а уж дела любовные – вотчина Лады Пресветлой. С меня не спрашивай, – нежить улеглась на лавку и веки смежила, уснула.

Раска поворчала еще, позлобилась, но вскоре поддалась сну, сомлела.

Утресь дела навалились: хлеба спекла и пошла до репищ оглядеть посев, следом метнулась к соседке, отдала очелья, каких сотворила, в дому прибралась, Уладу накормила.

Днем села пояс для Хельги плесть, а пропала в думках: вспоминала пригожего, улыбку его белозубую, руки ласковые и смех веселый. Все не могла забыть отраду, какой испробовала на отмели, волю, какой напилась вдосталь, а вместе с ними и Тихого, рядом с которым и покойно было, и тревожно, и жуть как интересно.

Знала за собой, что близ него живь ярче делалась. Нравилось и то, что слушает ее, говорит с ней, все разумеет и чует.

К вечеру, после влазни, и вовсе потерялась: не знала, куда идти, что делать, к кому со своей бедой прислониться. Сушила волоса, чесала долгие косы, а сама о плети думала, да о топоре.

– Расушка, глянь, красиво? – Улада затеплила щепань, протянула кус берёсты.

– Что тут? – уница взяла, разглядела. – Это ты сама, Уладушка, нет ли?

– Сама, – кивала рыжуха.

– Красота-то какая. Не знала я, что умеешь.

На берёсте птица Рарог – крыла вверх, клюв вниз. Да ровно, гладко, дивно.

– Уладушка, а еще нацарапаешь? Я б на очельях вышивала, да на поясах теснила. С таким узором деньги больше дадут.

– Так я мигом! – рыжая метнулась, вытянула берёсты и принялась царапать.

Раска окликнула ее раз, другой, потом разумела – не слышит: за милым делом всякий разговор – помеха.

Уница косы сметала, побродила по клети, да и снова сунулась в окошко, а там опять шепоток, да сердечный, горячий.

– Повадились! – вызверилась! – Ходят, сопят под окнами! Медом тут помазано⁈

– Расушка, так тут два забора сходятся, место укромное. Вот и стоят, щебечут, – откликнулась Улада, зарумянилась. – Чего ж сердишься?

А Раске хоть вой! Зависть точила, тоска поедом ела! А пуще всего злило то, что плеть рядом, а смелость – далече.

– Ладно! – сдалась. – Пусть будет как будет! Не могу больше! Всем счастья отмеряно, а мне нет⁈

Не глядя на испуганную Уладу, уница надела рубаху чистую, туго обернулась поневой и вздела очелье простое.

– Я вернусь скоро, не бойся, – сказала рыжухе. – Спать ложись, не позабудь щепань затушить.

– А ты далеко? – Улада подалась вслед за ней.

– Да на соседнюю улицу, – с теми словами Раска выскочила во двор, вышла за ворота и торопливо зашагала к дому Хельги.

Шла по теплым сумеркам, да страх душила:

– Отведать, – шептала. – Как отведать-то? На лавку к нему прыгнуть? Погонит еще, насмехаться станет. Велес Премудрый, помоги, укажи путь, наставь.

Свернула в проулок и наткнулась на парня с девушкой: он прижал ее к забору и целовал почем зря. В том усмотрела Раска указующий перст скотьего бога, да и выдохнула облегченно.

– Ладно, Хельги, поцелую. И посмей только не снять проклятье! – грозилась.

У подворья Тихого снова оробела: заглянула в приоткрытые ворота, увидала Малушу на лавке под окнами. Миг спустя, к ней подсел Буян, принялся слушать ее болтовню.

– Лада Пресветлая, и как идти? Прям идти? – шептала, топталась, ждала чего-то.

Дождалась: на крыльцо вышел Хельги, огляделся и приметил ее. Слетел с приступок и к ней:

– Раска? – затревожился. – Случилось чего? Я сам к тебе собирался, а ты вот она. Да что с тобой, ясноглазая? Сама не своя.

Уница вздохнула глубоко, уняла стрекотавшее сердечко, а потом взяла пригожего за руку:

– Хельги, пойдем со мной, – потянула в душистые сумерки.

– Пойдем, – потянулся за ней. – Так и поведешь? Как теля на веревице? Ты хоть скажи куда?

– Так это, – выискивала укромное место, – сейчас найду.

– Чего ищешь? – Хельги ехидничать взялся. – Ежели целовать, так вон туда веди. Сразу бы и сказала, я б, может, сам туда пришел, подождал тебя. Жалко же, маешься.

– Куда? – она огляделась. – Туда?

Тихий встал столбом посреди дороги, крепко сжал ее ладошку:

– Ты чего задумала? Раска, отвечай сей миг.

– Отвечу – ворчала. – Дойдем только.

И отвела в конец улицы, где привольно разрослись кусты жимолости, в них и потянула изумленного Хельги. Послед обернулась, положила руки на крепкую его грудь и поцеловала: мазнула губами по его, да и отпрянула, принялась ждать просветления или иного чего, какое показало бы, что проклятье слетело.

– Мало, Раска, – он прошептал тихо, обхватил ее личико теплыми ладонями и на себя смотреть заставил.

Уница заглянула в глаза Хельги и пропала: пламя там яркое, горячее, нежность, какой не обсказать, а промеж того и тоска горькая.

Хотела говорить, да слов не нашла, а миг спустя, почуяла его губы на своих. Пискнуть не успела, а он уж обнял крепко и целовал так, что Раска едва не вспыхнула: кровь в жилах забурлила, коленки подломились. Если б не крепкие руки Хельги, уница бы рухнула, да так и осталась лежать.

От автора:

Привабила — в контексте – приманила.

Пращуры из болот – вятичи – славянское племя, живщее на больших редконаселенных болотистых территориях, современных Московской, Брянской, Калужской, Орловской, Рязанской, Смоленской, Тульской, Воронежской и Липецкой областей. Их считали дремучими. Соответственно, язык был примитивным. Плеть они называли шелепом потому, что она издавала именно такой звук при ударе: шлёп.