Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Да и пусть плывет, – она улыбнулась, щекотнула губами.

– Ежели так стоять будем, то и обратно вернется, – Хельги отпускать ее не хотел ни за короба со златом, ни за живь, но знал – торопиться надо.

– Как это? – затрепыхалась уница. – Куда вернется? За мной? Чего ж ты встал столбом⁈

И бросилась бежать!

Хельги хохотнул, глядя на проворную Раску, да и бросился за ней. То ли ошалел малость, то ли иное что приключилось, но высвистал звонко и крикнул вдогонку окаянной унице:

– Раска, ты обручи мне сотворила⁈ А опояску с Рарогом⁈ Обещалась!

– Хельги, нашел время об таком! Будет тебе твое!

Неслись, не разбирая дороги! Хельги видел, как привольно дышала Раска, как улыбалась отрадно и как блестели бедовые ее глаза. С того и сам чуть ополоумел: бежал, будто летел. Чуял, что живь его перевернулась, что темень, какую носил в сердце десяток зим, отступила, окрасила явь нарядно.

– Ньял, друже, прости, – шептал себе под нос. – Не отдам ее тебе. Ужом извернусь, но не отпущу.

Глава 16

– Руку-то дай, придержу. Снесет течением, где искать потом? – Хельги протянул ладонь унице, повел в воду: вышли к протоке по темени, осилили путь.

– Так не ищи, – улыбалась окаянная: очи блесткие, губы манкие.

– Эва как! Пока не разочтешься со мной, рядом будешь. А там уж погляжу, отпускать тебя, нет ли, – Тихий потешничал, но отвести глаз от уницы не мог.

В светлой ночи все разглядел: и волосы ее долгие, какие укрывали тонкую спину, и шею стройную, и ладные ножки.

– А еще меня жадной ругал! Хельги, ноги зябнут. Идем иль стоять будем?

Она поежилась знобко, с того Тихий заторопился:

– Видишь сосны? Вот туда и плывем. Там отмель малая, да и не отмель даже, а островок. Отсидимся, дождемся Ньяла. Обещался забрать дня через два. Стерпи, ясноглазая, немного осталось. Костерок запалим, обогреемся.

– Ньяла? – обрадовалась! – Вернулся?

Хельги с досады зубами скрипнул, но себя удержал. Видел, как засияли глаза уницы, когда услыхала о варяге, с того и ревностью кольнуло больно.

– Вернулся. Вместе тебя искали. Он к Смолкам подался, я – к Лопани. Уж прости, что первым тебя нашел. Не знал, что Ньял так дорог тебе.

– Как же не дорог? – она, вроде, удивилась. – На своей ладье приветил, до Новограда свез.

Помолчала малое время, видно, забыв про озябшие ноги, про реку, какую еще не переплыли, но слов нашла:

– Олежка, прости мне. Ведь и спаси бо тебе не сказала. Сколь мне жить, столь и расчет перед тобой держать. Ты ведь не знаешь…

– Хватит об том, – взял Раску за руку и потянул в протоку. – Рядом держись, инако, и правда, сволочёт течением, не поймаю. На отмели долго еще сидеть, наговоримся.

И поплыли.

Ночь хоть и теплая, да река студеная; слышал Хельги как тяжело дышала уница, как стучала зубами от холода. С того и заторопился: подхватил Раску, помог. У берега поставил ясноглазую на ноги и потянул из воды.

– Потерпи, я мигом.

Оставил уницу отжимать косы, а сам метнулся к тюку, какой оставил на отмели Ньял. Наощупь отыскал кресало, камень круглявый, да и присел у старого кострища огня добыть. Возился долго: с волос вода капала, тушила искры.

– Пособлю, – Раска подошла незаметно, стерла ласковой ладошкой воду с его лба. – Олежка, а почто такую долгую косу отрастил? С того, что у варягов жил?

Хельги замер: обрадовался, как подлеток ее заботе, а вот тому об чем спросила – не очень. Однако не смолчал:

– Зарок дал. Пока не сыщу кровника своего, волос не обрежу, – стукнул зло кресалом, вышиб искру, запалили сухой травы, да и двинул толстое полено ближе к огню.

– Это того, какой весь твою пожёг? – присела рядом, руки к малому огню протянула.

– Его, – Хельги озлился: окатило яростью, какую в себе носил десяток зим. – Близко уж. Разочтусь, тогда уж…

– И чего тогда? – спросила печально. – Мертвых не вернешь, сердце от горечи не избавишь.

– Тебе-то откуда знать? – ярился: наступила Раска на больное.

– Не ты один злобу нянькаешь, – и она насупилась. – В тюке-то твоем сухого не сыщется? Ты б вздел рубаху, простынешь.

Тихий охолонул, опомнился:

– Поройся в мешке, вытяни одежек. И с себя мокрое скинь.

Она послушалась: двинулась к тюку, какой лежал под кустом. Время спустя, вернулась, протянула ему рубаху:

– Ньялова, – улыбнулась тепло. – Свое отдал, не пожалел.

А Хельги хоть вой: о варяге не забывала ни на миг, одежку его признала, даром, что знакомы всего ничего.

– Вон как, – кулаки сжал. – Откуда знаешь, что его? А ну как моя?

– Его. Я узор этот еще на ладье приметила. Гляди, вязь-то ненашенская.

Тихому на миг почудилось, что он умом тронулся: стоит мокрая, о вышивке щебечет, а сама не понимает, как гулко стучит его дурное сердце, как ревнует, как рвется к ней.

Вслух иное сказал:

– Раска, обсохнуть надо. Не ровен час огневица свалит.

Она умолкла, сморгнула раз, другой, а потом пошла от костерка. Хельги проводил ее тяжелым взглядом, но себя сдержал, унял ярость сердечную. Подкинул полена в костерок, полюбовался на пламя, какое занялось жарко, и огляделся: река тихая, сосны высокие, трава зеленая. Отрадно вокруг, покойно. С того Хельги чуть в разум вошел, порешив, что браниться не с руки.

– Раска, – присвистнул звонко, – ты чего там копошишься? Красу наводишь? Для меня стараешься?

– Болтун! – Голос ее сердитый шел из-за сосны. – Других дел у меня нет, только для тебя прихорашиваться!

Хельги хохотнул, поднялся и принялся стягивать с себя мокрое. Едва успел порты Ньяловы надеть, появилась уница: рубаха ниже колен, портки по земле волочатся.

– Красавица, каких поискать. Вот увидал бы тебя такой, вмиг полюбил. Глянь, по тебе одежка-то, в самую пору, – хохотал, но и любовался пригожей.

Раска, по всему было видно, злобу сдерживала: брови супила, взором сверкала.

– Эва как. Ты чего взглядом жжешь? – потешался Хельги.

Уница вздохнула глубоко, а потом…

– И где ж таких делают, а⁈ Морда глумливая, язык долгий! Тут не гулянья, не посиделки! Что было, то и вздела! Не по нраву, не гляди!

– Эдак дед твой мне еще и приплатить должен. Ведь от такой сварливицы его избавил. Раска, ты сразу скажи, палку сыскала? Гонять меня станешь? Вот было б ко времени пробежаться и согреться.

– Оденься, сказала! Телешом много ль тепла ухватишь⁈ – ногой топала.

– Что, Раска, глаз от меня отвести не можешь? – повернулся перед ней, руки раскинул. – Ладно, любуйся. За погляд, чай, денег не берут.

Ждал от нее брани, а дождался иного:

– Олежка, засечин-то у тебя сколь… – И голосом дрогнула.

А Хельги наново потерялся: всякий миг она разная. То ругается, то жалеет, то смеется.

– Вой я. Как без засечин? – и потянулся к рубахе, той самой Ньяловой, какой любовалась Раска.

– Болит?

– Нет, – головой покачал. – А вот память донимает. Всякий рубец – чья-то смерть. Не моя пока, слава Перуну Могучему.

Она помолчала, потом принялась косы метать, да суетливо, торопко. Послед молвила:

– Оголодал? Олежка, сейчас жита запарю. Видала его в мешке на суку. Оттуда еще и хвост рыбий торчит, и кулек с солью. Давай-ка порты свои, повешу сушить. Может, тебе прополоскать чего? Так я мигом управлюсь, река-то рядом.

– Не хлопочи, – оправил рубаху, подхватил туес. – Пойду воды зачерпну.

Вернулся через малое время, а бережок и не узнать: Раска шкуры расстелила у костерка, палки воткнула у огня, на чистую тряпицу выложила пряников, репки пареной.

Хельги на миг глаза прикрыл, не сдюжил и заговорил:

– Как десять зим тому. Помнишь, нет ли? Ты шепань в клетухе запалила, каши принесла. Раска, по сей день не разумею, как смогла ты зауютить темную развалюху. И теперь вот…

– Олежка, то по сиротству. Где приютили, там и дом. А в дому завсегда отрадно обжиться. Я как к Уладе поселилась, так и счастлива сделалась. Мой домок, никто не отнимет, не прогонит, ответа не спросит. Хочу репу ем, хочу сухарь грызу. Хочу пол скоблю, хочу на лавке валяюсь, – улыбнулась светло. – Давай водицы-то, согрею. А ты присядь, умаялся за день.

– А ты нет? – послушался ее, пошел и сел рядом, глядел завороженно на красивую.

– С тобой всяко легче, – повесила туесок, соли щепоть кинула. – Олежка, тебе посолонее иль как? Вот не знаю, что любо тебе.

– Все любо, Раска. Спаси бо, – опять не сдюжил, загляделся на уницу, а та, будто почуяв, сжалась под его взором, взялась за ворот чужой рубахи: стянуть потуже, себя спрятать.

Хельги заметил, вздохнул глубоко и спросил о том, что было в думках уж не один день:

– Раска, тебя обидели? Силой взяли? – говорил, а у самого кулаки сжимались да по спине морозец шел.

Она голову опустила низко, молчала долго. Тихий собрался и дальше пытать, но услыхал ее голос – тихий и горький.

– Не меня. Матушку. После того, как отец помер. Мы из лесной веси сбежали, а нас догнал батюшкин ближник дядька Богучар. Поначалу уговаривал ее, просил об чем-то, а она только головой качала. Он и вызверился, меня схватил и горло сжал. Я ему в руку зубами вцепилась, да куда там. Он муж мечный, а я девчонка сопливая. Матушка, помню, взвыла. Все наскакивала на него, да кто она супротив воя? Пташка малая. Дядька меня к дереву привязал, а матушку за косы поволок. Олежка, как она кричала, как же кричала…

Она замолчала, да и Тихий слов не отыскал: и злобился, и сокрушался.

Через время, очнулся, будто пелену яростную с глаз скинул:

– Окаём*, – прошипел Хельги. – Раска, услыхал тебя, а ты меня услышь. Пока я рядом, никто тебя не обидит. Но и ты знай, не всякий муж зверь, не каждый вой – тварь неуемная.

Потянулся к Раске, обнял и прижал к груди. Гладил ладонью по шелковым волосам, будто хотел боль унять, подсластить горечь.

– Матушка его убила, – прошептала Раска. – Он отпускать ее не хотел, день и ночь терзал, а меня с привязи не пускал. А она улучила миг, вытянула мой ножик и в горло ему ударила. Потом бежали без оглядки, не знали куда податься. Так и оказались у Кожемяк. Олежка, не говори никому, я ведь только тебе…

– Не тревожься, красавица, – прижался щекой к теплой ее макушке. – И зла на меня не держи. Если б знал, что так, не пытал бы, не выспрашивал.

– Все к добру, Олежка. Рассказала тебе и будто легче стало. Нынче снова тебе задолжала, но такой долг отдавать отрадно.

– Забудь. То не долг, то по сердцу, – сказал, а через миг спохватился: – Раска, я ведь ножик твой сыскал.

Метнулся к мешку, какой оставил на отмели, и вытянул острого:

– Держи защитника.

Ждал, что обрадуется, что улыбнется, а она глядела мрачно и недобро. Послед протянула руку, взяла нож и спрятала в поршень.

Хельги разумел: в том ноже не только память об отце, но и то, о чем и думать не хочется. Подарок горький: и нести тяжело, и выкинуть жалко.

Долго глядел Тихий на уницу, да порешил думки перекинуть на иное, какое посветлее и поотраднее:

– Раска, кулеша дождусь, нет ли? Пузо свело, с самого утра снеди не кусал. Поторопись что ль, руками пошевели. Иль самому жита в туес сыпать?

– Так насыпь, – проворчала. – Чай, не переломишься.

– До чего ж ты добрая, сколь заботы в тебе, аж на сердце светло. Кому ж такая справная хозяйка достанется? Ньялу, не иначе. Ты гляди, он пожрать не дурень. Сколь ни дай, все сметелит.

– Чего ты к нему прицепился-то? – взвилась уница. – Все Ньял, да Ньял. Ему, чай, икается не переставая.

– Да пусть поикает. Глядишь, не соскучится, – Хельги смеялся.

– Тьфу! Что ж за наказание, – Раска и сама улыбнулась. – Садись уж, оголодалый.

Тихий и присел подле уницы: улыбку прятал, любовался пригожей. Все в ней интересно: и лоб, какой морщила, мешая ложкой кашу, и руки с тонкими и сильными пальцами, и брови, изогнутые красиво.

Кулеша отведали за полночь: Раска ела торопливо, видно, с детства повелось, а Хельги – жевать забывал, все глядел на красивую.

Послед собрали недоеденное, припрятали. Туес выскребли, и принялись болтать, да в охотку, весело: уница про свекровь обсказывала, Тихий – про дядьку Звягу, о каком помнил много потешного.

– Раска, глаза-то у тебя слипаются. Шкуры расстели, ложись ногами к огню. Я тебя еще и поверх теплым укрою. Спи, ясноглазая, не бойся ничего.

– А ты как же? – она послушалась, улеглась и под голову мешок уложила.

– Об том не тревожься. Сыщу себе ночлег, – накинул на нее шкуру и собрался уйти.

– Постой, Олежка. Иди сюда, места много. Жаль, шкура всего лишь одна. Не озябнешь? – позвала.

Иным разом Хельги и не думал бы: поманила девица, стало быть, за лаской. Но знал о Раске – не о том ее думки: видел, как закуталась в скору*, будто спряталась.

Вздохнул тяжко и улегся рядом:

– Вздумаешь обниматься, не буди, все равно не проснусь. И сопеть забудь, не люблю я этого.

Она прыснула смешком, а как провздыхалась, так в долгу не осталась:

– А Ньялу сопеть разрешал. Дядька Звяга обсказывал, когда обозом шли.

– Вот с того и не люблю, – Тихий усмехнулся. – Теперь он через тебя икает, бедолага.

Едва успел сказать, как услыхал ровное Раскино дыхание: уснула вмиг.

– Умаялась, – шептал Хельги. – Спи, стеречь тебя стану.

Потом долго лежал без сна, злился на судьбину, какая поставила друга-варяга супротив него из-за уницы. Жалел, что не может говорить с Раской о том, что у него на сердце: не хотел терять друга и рушить зарок, какой скрепили на драккаре. Но чуял, что не уймется, пока не отвадит Ньяла от ясноглазой.

От автора:

Окаём – (стар.) отморозок.

Скора – шкура

Глава 17

– Что ж ты, Раска, плети сторонишься? – улыбалась берегиня, подмигивала. – Ай наказ мой позабыла?

– Да какой плети-то? Где она? – уница тянула руку к светлой, какая сидела на лавке в клети.

– Ближе некуда. Глаза-то открой, посмотри, – берегиня засмеялась звонко. – Хоть на день позабудь о печалях, порадуйся. Об Уладе не тревожься, она в тепле и сытости, я рядом неотлучно.

– Благо тебе, – Раска вздрогнула, услышав щебет, не разумея, откуда птахи в дому. – Погоди, светлая, про плеть-то что? Близко? Да не вижу я! Почто загадками говоришь⁈

– Что тебе слова мои? – улыбнулась проказливо берегиня. – Сердцем не услышишь, никакие речи не помогут. Одно скажу – иного сварливца только плеть угомонит.

И смеялась будто девица: громко, переливисто.

– Сварливца? Плеть? Да где она⁈ – Раска злилась, хотела ногой топнуть, да та не послушалась.

– Обернись, обернись…

Уница распахнула глаза, миг спустя, поняла – на отмели она, там, где уснула, там и проснулась.

– Велес Премудрый, что ж за сон такой чудной, – прошептала и голову повернула.

Хельги спал тихо, словно и не дышал вовсе. Брови во сне изгибал, да красиво так, будто песнь слушал дивную. Раска и засмотрелась: пригожий он, сильный и крепкий. Потянулась к его косе, да руку отдернула, не разумея, с чего вдруг захотелось тронуть его волоса. Послед опамятовела, взяла его за палец тихо, опасаясь разбудить.

– Теплый, не захолодал, – прошептала и, выбравшись из шкуры, поднялась с лежанки. – Плеть рядом. Да что за плеть? При Олежке хлыста-то не было.

Утро ясное народилось: туман светленький над рекой плыл, сбегал от тугобокого солнца, какое забралось на небо, пообещало погожий денек. Стволы сосновые красным окрасились, кроны – зеленели пуще прежнего. Река журчливая покоем укрывала, несла свои воды далече, да не торопилась, будто знала – спешить некуда: век она текла, и еще тьму зим будет. Птахи щебетали, отрадили явь, словно пели песнь хвалебную и живи, и богам, какие подарили мир себе и людям.

Раска устоять не смогла, почуяла сил, воли шальной. С того едва не подпрыгнула: захотелось бежать, сломя голову, пить воздух сладкий и привольный.

Накинула шкуру на спящего Хельги, оправила мешок под его головой:

– Поспи еще, утомился ведь.

И пошла по бережку, ступая босыми ногами по студеной воде. На высоком песчаном отвале встала, глядя на реку. Захотелось песнь спеть, а если правду сказать, то прокричать!

– До смерти помнить стану! – сказала тихой воде. – Может, я и в мир-то пришла, чтоб этот миг увидать и не позабыть вовек!

Стояла долгонько, солнцем напитывалась, густым сосновым запахом и негой, какой щедро окатывало ясное утро. Послед спустилась к реке, умыла личико, красы себе добавила, да и села косы плесть. Все ворчала что гребня нет: волоса-то долгие, пойди, распутай пальцами непослушных. Но сдюжила, затянула концы травинами, да и пошла к ночлегу.

Сняла с сука одежки свои просохшие и, опасливо оглядываясь на спящего Хельги, переоделась. Потом уж принялась хозяйничать: набрала водицы в туес, полена в угли подкинула, вздула огонь.

– Взвару бы с ночи, – шептала, хлопоча. – Сейчас пряников согрею, Олежка проснется, покусает.

– Твоя правда, я б укусил, – подал голос Тихий, послед обжег взглядом.

– Проснулся? Разбудила я тебя, прости уж, – голову опустила, принялась перекладывать пряники, травки сыпать в туес, где вода уж забурлила.

– Ништо, ясноглазая. Такой побудке рад, – присел на лежанке, провел пятерней по лицу. – Ты, вижу, рано подскочила. Умылась, косы прибрала. Раска, опять для меня стараешься? Вот неугомонная. Сказал же, сжалюсь, возьму в жены такой, какая есть.

– Это я еще погляжу, нужен ли мне такой муж. Чем удоволишь*? Разве что заговоришь до смерти, – смеялась.

– Во как, – хохотнул, снова улегся на лежанку и руки под голову положил. – Напрасно хаешь загодя. Иные не жаловались, и ты останешься довольна. Раска, я ж не только болтать умею, еще кой-чего могу. Не веришь? Ступай ко мне, покажу.

Иным разом уница принялась бы ругаться, испугавшись, но не теперь. То ли утро погожее, то ли Тихий, какому верила крепко, уняли вечную боязнь, но засмеялась и не промолчала:

– Не стану иных бездолить. А ну как со злости косы мне повыдергают?

– Раска, ты, никак, ревнючая? Так я всех разгоню, – Хельги подскочил, запутался ногами в шкуре, едва не рухнул.

Уница и вовсе в хохот ударилась, едва дышала.

– Гляньте, весело ей, – Тихий и сам смеялся. – Чуть нос не расшиб. Не жалко меня?

Раска оглядела Хельги с ног до головы и разумела – не жалко. Был бы немощен иль духом мелок, тогда бы пожалела, а он не из мухрых.

– Олежка, взвар подошел. Пахучий. Это откуда травки такие? Ньяловы?

– Ну, а как же без него, – брови насупил шутейно. – Раска, эдак я взревную. Всякий миг поминать его станешь?

– Болтун, – махнула рукой, удивляясь потешнику. – Садись-ка, поутричай.

– Добро, – кивнул, – умоюсь и вернусь.

Раска подхватила шкуру, отнесла сушить на солнышко. Прибрала лежанку, порядка навела и уселась копаться в мешке. Сыскала канопку круглобокую и плеснула в нее горячего. Через миг поняла – пряники подоспели, какие уложила греть на камушек ближе в огню.

– Хельги! – позвала громко.

– Чего кричишь? Соскучилась?

Раска вздрогнула, обернулась: Тихий стоял недалече, прислонясь плечом к сосне. Глядел чудно, будто ждал чего-то.

– Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.

– Прости, красавица, не хотел тревожить, – голос его понежнел. – Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?

– Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.

– Про межеумка я и не думал, – Хельги подошел и сел подле уницы.

– Держи-ка, – протянула канопку со взваром. – Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.

– Благо тебе, – отпил да и вернул Раске. – Канопка одна, давай в черёд.

Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.

Время спустя, Тихий заговорил:

– Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.

– Не веришь? – улеглась на траву. – Вот так и буду лежать. Сколь дён в небо не глядела, облачка не пересчитывала.

– Добро, лежи, – Хельги поднялся и ушел.

Через малое время услыхала Раска хруст, а обернувшись, увидала как Тихий шалаш творит: палок сыскал, веток натаскал, да и вязал крепенько.

– Ты облака-то все сочла? Гляди, еще и тучи вдалеке, об них не позабудь. Дождь, видно, недалече, – ухмыльнулся и принялся ехидничать: – Не можешь на меня не глядеть? Да знаю я, знаю, что пригож.

Уница только улыбнулась в ответ: солнце разнежило, разморило, с того и ругаться охота прошла.

Полежала еще немного, руками-ногами пошевелила, а потом уселась, глядя на реку. Та, блескучая, спокойна была, а вот плескалось в ней то, чего Раска упустить не могла никак.

Подскочила и, подобрав подол, шагнула в воду. В прозрачной волне увидала рыбешек: плотву мелкую, уклейку верткую. Недолго думая, бросилась на бережок, ухватила рубаху Ньялову и снова в протоку. Зашла в реку по грудь, увязала ворот рукавами и расправила рубаху под водой: рыбка и потянулась в нехитрую ловушку.

Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.

– Олежка! Глянь! Рыби наварим! – хвасталась.

– Раска, так-то я рад, да вода студеная, – подскочил, подхватил под руки. – Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.

– Чегой-то брось? – прижимала к себе добычу. – Моё!

– Твоё, – кивал, тащил к костерку. – Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.

– Нашел дитё. Какое я тебе дитё?

– Да уж какое есть, – усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.

– Сама я, – отворачивалась. – Хельги, да пусти!

– Теперь Хельги? Не Олежка? – Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. – Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.

– Как придется, так и зову, – нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.

Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:

– Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.

– А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? – и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.

– Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь – не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.

– Эва как, – и он осердился. – Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя – усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?

– Не тронь! – вскочила, себя не помня. – Вольшу не тронь! Не виноватый он, родился таким!

– Да хоть хвостатым! Вольша твой не дурень ни разу! Знал, что не оставишь, что жалости в тебе на всех хватит!

Раска и дышать забыла! Гнев горло сжал, яростная пелена глаза застила! Но промеж всего, больно кололо то, что правый Хельги.

– Не ходи за мной, – прошипела. – Увижу рядом, уплыву с клятой отмели. Пусть утону, лишь бы не близ тебя.

И ушла по берегу, тяжело ступая.

Уселась на песчаном отвале, с какого утром любовалась явью, обняла коленки руками и пропала в думках: вспомнила, как согласилась на свадь, да сжалась, заскулила и зарыдала.

Идти за Вольшу не хотела, противилась, но жалость одолела: он, калека, ходил за ней, уговаривал без малого год, просил, жалился, ни на миг не отпускал. Раска маялась, зная, что через него многому выучилась: мастерицей стала, да не безграмотной. От него одного слышала доброе слово, да ласку видала, какой не дарили домочадцы. Промеж того и перед тёткой Любавой ее защищал, удерживал руку ее тяжелую, увещевал. Через то уница чуяла, что должок за ней, а потому платила, чем могла.

Помнила, как нелегко было сидеть при болезном, когда подруги уходили на гулянья, собирались на посиделки. А Вольша будто нарочно, валился с ног аккурат перед праздниками, словно не хотел пускать Раску в мир, да к людям.

Про ночь после свади и вспоминать не хотела: и про страх жуткий, и про то, как отворачивалась от мужниных поцелуев, и про слезы, какие лились не переставая. Вольша, увидав ее нелюбовь, повинился, послед встал с лавки и вышел, тяжко опираясь на рогатины, во двор. Там уж и простыл, а поутру свалился с грудницей. Прожил немного: девять дён. И все то время просил у Раски прощения, молил зла не держать. Так и ушел за мост, оставив жену девицей.

Выла уница, слезами умывалась, глядя на светлую реку, на лазоревое небо. Впервой вот так себя жалела, и все через окаянного Хельги. Откуда слов взял, чтоб болячку старую содрать? Как узнал про жизнь ее горькую?

Сколь сидела – не ведала, да так бы и осталась, если б не дождь спорый. В горе своем Раска и не заметила, как небо тучами заволокло.

Гордость не дозволила пойти в шалаш к Хельги, с того и мокла под ливнем, дрожала, но терпела.

– Хватит, – Тихий подошел. – Раска, идем, укроешься.

Уница промолчала, нянькая обиду.

– Упреждаю, сама не пойдешь, понесу. И не выговаривай потом, что силком утащил, – грозился.

Она не нашлась с ответом, но через малое время повернулась, глянула прямо в глаза пригожему и спросила:

– Давно тут стоишь?

Потом уж увидала, что и ему не сладко, а так-то глянуть – и вовсе горько: брови изогнуты печально, кулаки сжаты.

– Сколь тут сидишь, столь и стою, – умолк, но ненадолго: – Прости мне. Мог бы, слова обратно в глотку затолкал. Уж поверь, тебя огорчил, а себе больнее сделал.

– Не хочу с тобой идти, – утерла мокрые щеки, вздохнула тяжко, как дитя обиженное.

– Укройся от дождя. Я не останусь, уйду подальше, – протянул руку, ответа ее ждал, да, по всему видно, тревожился.

Раска помолчала малое время, а потом взялась холодным пальцами за его горячую ладонь.

От автора:

Удоволишь – МУЖ – Могущий Удоволить Жену. Или удовольствовать. Слово имеет несколько смыслов: дать пропитание (довольство), продолжить род.

Межеумок – человек среднего ума.