Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

Хельги как в омут попал: не выплыть, не вздохнуть. Раска в его руках – горячая, податливая – гнулась прутиком тонким, целовала жарко, откликалась на его ласку. Тихий знал наверно, что своей бы волей не вылез из кустов, не оставил отрадного места и Раску из рук не выпустил, но она затрепыхалась:

– Олежка, ты не думай, – шептала уница, обвив его шею теплыми руками. – Я докучать не стану, знаю, что не люба тебе. Мне только порчу снять. Олежка, целуй еще.

Хельги и вовсе разум обронил: сама пришла, сама ласки просила, да откликалась горячо. Малое время спустя, опомнился и отлепился от уницы не без труда:

– Какую порчу, Раска? – хотел в глаза ей заглянуть, да она не дала, сама целовать принялась.

Кусты трещали, ветки царапались, а Хельги хоть бы хны: себя позабыл, чуял только горячую Раску и ее сладкие поцелуи.

– Погоди, ясноглазая, – шептал, задыхаясь. – Какую порчу? Кто не люба?

– Да порчу, берегиня сказала, – Раска прижала ладошки к его щекам. – Благо тебе, Олежка. Теперь знаю, каково это. Тебя мне боги светлые послали.

– Какая берегиня? – Тихий почуял неладное. – Раска, отвечай.

– Так порча на мне была, – она улыбнулась светло, да красиво так, что Хельги снова было сунулся к ней, но опомнился.

– Какая еще порча? Раска, ты сама пришла, меня выбрала. Ай не так?

– Не я выбирала, берегиня напророчила. Ты не тревожься, уйду сейчас.

– Куда уйдешь? – ухватил ее покрепче, к себе прижал. – Все обсказывай. И про порчу, и про берегиню, и про то, зачем пришла.

– Олежка, переломишь, – смеялась. – Да порча на мне была, навроде любовного отворота. Так вот берегиня сказала, что ты ее и снимешь. Надо только к тебе прийти и отведать. Вот и отведала.

Раска зарумянилась, глаза опустила, а Хельги обмер:

– Ты порчу пришла снимать? – прошептал.

– Ну, а я об чем толкую?

– Сняла? – Тихий выпустил уницу из рук, отошел на шаг.

– Сняла, – окаянная улыбнулась несмело.

– И чего теперь? – Хельги едва злобу сдерживал.

– Как чего… – замялась: – Жить, радоваться.

– И к кому пойдешь радоваться? – Тихий брови свел грозно, навис над Раской.

– Да не знаю я, – отступила, уперлась спиной в куст жимолости. – Чего хмуришься? Почто пугаешь? Подумаешь, поцеловал! От тебя убудет что ль?

– Ты за кого меня держишь-то? – озлобился. – Я тебе кто? Целовальщик дармовой?

– А тебе деньгой отплатить? – и Раска полыхнула. – Ишь, разобиделся! Иной бы спаси бо сказал! А ну пусти!

И пошла было из кустов, да Хельги ухватил крепенько за руку и к себе потянул:

– Эва как! А я прям взял, да отпустил! Раска, не морочь меня!

– Я морочу⁈ – толкала от себя Хельги, ругалась. – Ты чего прилип-то⁈

– Прилип? – Тихий и навовсе вызверился. – Присох, Раска, намертво! Не видишь, как смотрю на тебя? Ведь ничего вокруг не замечаю, хожу, как слепой, о тебе одной думаю! Довольна⁈

Потом глядел, как уница широко глаза распахивает, как изгибаются удивленно темные ее брови.

– Не пойму я, Олежка, – махнула рукой перед глазами, будто хотела морок развеять. – Присох?

– Глухая ты и слепая, – выговаривал Хельги. – Раска, люба ты мне, да так, что самому страшно.

– Олежка, так я…

– Так ты! – кулаки сжал и пошел от нее.

Но не сдюжил, обернулся и в тот же миг пожалел об том; стояла красивая, глядела, будто диво какое узрела. Растрепанная, нежная, манкая до изумления.

Хельги в жар кинуло; бросился к ней, обхватил ладонью тонкую шею уницы:

– А это тебе даром и на долгую память!

Обнял Раску крепче некуда, да поцелуй ей оставил жаркий, огневой. Едва не задохнулся, чуть не рухнул, но выстоял, оттолкнул от себя окаянную и вылез из кустов.

Шел, зубами скрипел с досады, пинал сапогом пыль дорожную, через миг услыхал голосок уницы:

– Олежка! – топотала за ним. – Так не думала я, что присох!

Хельги остановился, глаза прикрыл да вздохнул тяжко:

– Врешь, как дышишь. Тебе Ярун уж все обсказал.

– Да не знала я, что правду молвит!

– Теперь знаешь, и чего? – обернулся и увидал взгляд ее растерянный. – Молчишь? Ответить нечего? Раска, не доводи до беды. Пойдешь за мной, так одними поцелуями не отделаешься.

Она замерла, застыла столбушком среди улицы да глядела чудно: в глазах отблеск горячий, ресницы трепещут. Миг спустя, насупилась:

– Да иди! Никто не держит!

– И без тебя знаю, что не держит, – Хельги голос своего не узнал: горечь в нем, тоска черная. Но себя унял, повернулся и ушел.

Шагал не глядя, опомнился уж у торга, остановился и провел ладонью по лицу: то ли дурман любовный стряхивал, то ли обиду прогонял:

– Хорошо приложила, ясноглазая. Лучше уж топором по лбу, чем так-то.

Огляделся вокруг, приметил костры, какие палили пришедшие торговать обозники. У огня сидели людишки: кто жевал, кто на дуделке свистел, кто спать укладывался. Всяк свое дело творил, один лишь Хельги стоял неприкаянным, не знал, куда идти, да зачем понесло его прочь из дома в душистую весеннюю ночь.

Послед опомнился и качнулся к реке, вспомнив о Ньяле, но не успел и шага ступить.

– Хельги, – варяг подошел неслышно, – ты чего тут?

– Не спрашивай, друже, – Тихий опустил голову, не хотел глядеть в глаза северянину. – А ты чего?

– Ну… – и Ньял потупился.

– К Раске идешь? – догадался Хельги.

– К Раске, – Ньял кивнул. – Хельги, я не могу плыть в Лихачи, пока не поговорю с ней. Я прошу не сердиться на меня, но я должен сказать, что очень дорожу ею. Если хочешь, то и ты скажи. Это будет правильно.

Тихий головой тряхнул и признался:

– Сказал уж. Ньял, само вышло, не хотел зарок рушить. И ты зла не держи. И если друг мне, то не ходи сегодня, иди поутру.

– Тебе очень плохо сейчас. Она отказала тебе? – варяг не радовался, жалел его: вот то и подломило Тихого.

– Ньял, давай хоть сегодня не будем о ней? Пойдем ко мне, я бочонок выкачу.

– Хорошо, – кивнул варяг. – Я тоже хочу извиниться перед тобой. Если бы она согласилась ехать со мной, я бы увез ее ночью и не стал с тобой прощаться. Поэтому остался на кнорре и не пошел в твой дом. Теперь мне стыдно. Ты прав, надо идти и пить. Будем говорить о том, как велика сила слабой женщины. Хельги, ответь, это колдовство такое?

– Казнь лютая, вот что это такое, – Хельги брови свел. – С ворогом и то проще: сунул в морду и вся недолга. А тут с кем воевать?

Варяг положил крепкую руку на плечо Хельги и повел его по улице. Доро́гой ворчали обое, сойдясь в одном: девицы – зло.

Уже в дому Тихого, сидя бок о бок на лавке, глотали стоялый мед и морщились, будто пили горького.

– Медовуха не берет, – пожаловался Хельги. – Дрянь пойло.

– Не суди о мече, пока она не испытан, а об эле – пока он не допит*, – Ньял закрыл глаза и привалился головой к бревенчатой стенке. – Хельги, ей со мной будет лучше. Пожалуйста, не злись, выслушай меня. Раска очень любит свободу, а я могу ее дать.

– Эва как. А я ее за косу привяжу к лавке, так что ль? Ньял, она не волю любит, она сама выбирать любит. Вот пусть и думает, с кем ей лучше.

– Тебе она уже отказала, остался я.

– И тьма таких же недоумков, как ты, – ухмыльнулся Хельги. – Парней в Новограде навалом. С чего порешил, что ты один? А ну как к другому притулится?

– А это очень легко, – варяг широко улыбнулся. – Я его убью.

– И она от счастья на грудь тебе кинется? Это ты хорошо придумал. А сулился воли ей дать. Такая она, воля твоя? Убить, да к рукам прибрать? Нет, друже, не выйдет по твоему.

– А что бы ты сделал? – хмельной варяг качнулся ближе к Тихому.

– Так я тебе и сказал. Ты спроси еще, как лучше к ней свататься. Нашел у кого, – Хельги пнул друга в бок, мол, отлезь.

– Я пойду к красивой Раске утром, все рассажу ей и заберу с собой. Ты должен знать об этом.

– Ньял, с чего ты к ней прилип-то? Ужель девиц мало? – Хельги злобу унимал, слушая варяга.

– Я очень много думал об этом и понял, что Раска может жить везде. У нее нет корней, а это настоящая свобода.

– Да ну, – Хельги подкинулся. – Как так-то? Она дом взяла, осела. Радуется!

Высказал и понял – прав варяг. Вспомнил, как счастливилась Раска на отмели, как бежала по лесу, как смеялась отрадно. Будто услыхал слова ее: «Ни крыши, ни очага, а довольна». С того и озлобился, затосковал.

– Вижу, ты тоже понял, – насупился и Ньял. – Я не умею сидеть дома, я люблю вольный ветер, высокие волны и новые места. Она будет счастлива со мной.

Тихий вскочил с лавки, заметался по клети:

– Не пущу, – только и сказал.

– Пусть она сама выберет, – Ньял улегся на лавку и натянул на себя теплую шкуру. – Я буду молчать сейчас, иначе мы поссоримся.

Хельги пометался еще малое время, хотел взвыть, да не стал: разумел, что злоба лишь помеха. Послед ухватил канопку, опрокинул в себя медовуху и повалился спать.

Время спустя, проговорил тихо:

– Ньял, в Лихачах тише будь. Говорят, туда подался Буеслав Петел с ватагой. С кнорра не сходи, расторгуешься и поворачивай. Человека оставь на берегу, ежели что, пусть ко мне летит вборзе, я десятки соберу и на выручку двинусь. Слышишь, нет ли?

– Слышу, друг. И сделаю, как ты сказал. Хочу, чтобы знал, я всегда верил тебе и буду верить во всем, кроме Раски.

Послед замолчали и уснули вмиг; видно, прав был варяг, когда просил не судить пойло до той поры, пока оно не выпито.

Утро Хельги встретил недобро: в голове гудело, в груди – жгло. Оглянулся на лавку, где ночевал Ньял, но его не увидал.

– Ах ты лешак проворный! – подскочил и бросился во двор.

На пути ему попалась Малуша с чистой рубахой.

– Отдай! – прокричал и выхватил из рук удивленной бабы одежку.

На подворье кинулся к бочке с водой, опустил в нее голову, побултыхался и заторопился вон. В воротах уже натянул на себя чистого, опоясался, как смог, да и бегом к дому Раски.

Ломился, не разбирая дороги, а добежал до ее забора, схоронился в кустах: увидел Ньяла, а рядом с ним ее, окаянную.

Варяг, склонясь к унице, говорил, да торопливо так, сердечно, она ж в ответ ни слова не кинула, лишь голову опустила, будто винилась. Хельги едва из поршней не выпрыгнул, увидав, как Ньял потянулся обнять ясноглазую. Раска отступила и не далась в руки северянину, с того Тихий остался стоять, еще и улыбнулся злорадно.

Жаль рано обрадовался! Ньял засмеялся, дернул Раску за косу, а она, в ответ заулыбалась, да так красиво, что у Хельги от злости за ушами хрустнуло. Глядел, как варяг брови высоко выгнул, дитятей притворился, а уница подалась к нему и обняла сама!

Тихий уж собрался сунуть в морду Ньялу, да угомонился, разумев, что прощаются. Дождался, когда северянин уйдет, хотел пойти и удавить окаянную уницу, но себя удержал: уж больно счастливой виделась Раска.

Стоял Хельги, кулаки сжимал, просил у Перуна Златоусого просветления, а тот и послал весточку.

– Олег, ты чего тут? – Звяга за плечо тронул. – Ищу тебя везде. Полусотник зовет, воинскую повинность требует. В Дергачах тати ошалели, наскакивают. Собирать десятки?

Хельги выдохнул, кинул взгляд на Раску и порешил:

– Собирай вборзе. До полудня выйдем, – глаза прикрыл, чуя горечь. – Ко времени ты, дядька, ой, как ко времени. Пойдем, пустим крови, охолонём.

– Дурной, как есть дурной. Бедовый и бешеный, – сплюнул Звяга и подался восвояси.

От автора:

Пока он не допит – перефразированная цитата. Майкл Крайтон, «Пожиратели мертвецов», 1976 год.

Глава 21

– Раска! Раска, сюда иди! – смешливая невестка Горбуновых манила уницу.

– Недосуг, – Раска указала на суму с кожами.

– Ступай к нам! – круглобокая Мирка махнула рукой, подзывая к колодезю.

– Да что вам неймется-то? – пришлось пойти и встать рядом с бабами, какие поутру вышли набрать воды, да всласть почесать языками.

– Расушка, ты вот обскажи нам, Хельги твой, нет ли? – улыбалась невестка Горбуновых, обмахивала себя яблоневой веткой с цветками.

– А тебе зачем? – Раска, привычная к бабьим сплетням, и не подумала робеть. – Своего мужа мало, так на парней глядеть принялась?

– Да угомонись, никто твоего не отбирает, – хохотала Мирка, хватаясь за бока. – Седмицы две тому видала я, как из кустов вылезали. А и хитрая ты, Раска. Такого парня прибрала к рукам: и пригожий, и сильный, и деньга водится.

Уница вздрогнула, почуяв, как кровь прилила к щекам, но себя не уронила: голову держала высоко, а спину – ровно.

– Мирушка, а чего ж не прибрать, коли плохо лежит? – Раска улыбнулась медово. – Он неженатый, я – вдовая. И кому плохо с того, что лишний раз слово друг дружке кинем?

– Оно, конечно, разговоры разговаривать лучше в кустах, – подмигнула невестка, и обе бабы засмеялись, но не зло, а довольно.

– А где же еще спрятаться? Всяк норовит подглядеть, а ну как сглазят? – уница выгнулась, потянулась. – И чего людям неймется? Мы, чай, вольные, ответ держать не перед кем.

– Твоя правда, – Мирка кивнула. – Вечор бабка Сечкиных уж дюже хвасталась. Она внучку Владку за Хельги прочит, так вот и сказала, что он вскоре вено за нее даст. Противная бабка-то, завистливая. Да весь род такой!

Раска подобралась, ушки навострила, но улыбки с лица не смахнула:

– Ему видней, кому отлуп давать, а кому – вено, – перекинула толстую косу за спину, похвалилась и волосами, и статью. – А я и так, и эдак не внакладе. Пойду нето, дел до горки. Мира, сестра-то твоя пусть очелье заберет, вышивку я сотворила. Скажи, резана с нее.

– Раска, а житом не возьмешь? Серебра нынче самим надо. Свадь же вскоре.

– Хоть житом, хоть медом, хоть серебром, – уница кивнула. – Всему рада. Мука-то последняя, надолго не хватит, а цены на торгу кусаются.

– Тебе кусаются? – Мира подхватила ведро. – Раска, богов не гневи! Сколь живу, а не видала еще, чтоб кто-то так торговался. Второго дня слыхала, купец Скор от тебя товар прячет. Ой, умора! Боится, что сторгуешь за бесценок.

– Пусть боится, шельма, – Раска пошла в ногу с Мирой.

– И то правда! – встряла Горбуновская невестка. – Того года по куне за худые шкуры брал!

Так, зубоскаля, добрались до подворья Раски; бабы дальше пошли, а уница встала столбом:

– Это какая такая Влада? – шептала, брови супила.

– Соседушка, где была, чего видала? – щербатый Гостька показался над забором.

– Здрав будь, дяденька. Так вот кожи сторговала. А ты чего? Все выглядываешь? Поговорить не с кем?

– А с кем? Ты вот одна меня и слушаешь, – жалился сосед.

– Дяденька, а где подворье Сечкиных? – Раска метнулась к крыльцу, бросила мешок свой на приступки.

– А тебе зачем? – щербатый аж над забором приподнялся. – Чегой-то мордаха у тебя недобрая. Ругаться идешь? Погоди! С тобой я!

– Дядька, не зли меня! – Раска ногой топнула. – Куда иду, не твоя забота! Где живут?

– Ой ты! Ладно, скажу. Ты вон туда ступай, за стогну. Обойдешь посолонь, и в проулок. А дале мимо дома волхва. У Сечкиных подворье справное, конек на крыше огромадный. Раска! Да куда ты? Вот заполошная!

Уница уж не слушала, шла по улице торопко, брови супила. Знала, что дурит, а унять себя не могла!

– Присох, говоришь? А сам Владке какой-то вено сулил! Да что за девка такая? Чем лучше меня?

Проговорила и встала, как вкопанная, послед, опамятовела и двинулась обратно:

– Совсем ополоумела, – ругала себя. – Куда понесло? Зачем?

Вернулась к домку, взошла на крыльцо, подняла мешок с кожами, да осела и привалилась плечом к столбушку. Все разуметь не могла – с чего озлилась.

Сидела долго, глядела вперед себя, вспоминая Хельги и порчу свою окаянную, какую сняла так неловко. Румянилась, печалилась, радовалась – и все разом.

С того дня, как рассорилась с Тихим, покоя не знала: не шел Хельги из головы ни днём, ни ночью. Во снах приходил, манил за собой, улыбался, а по светлу чудилось, что голос его слышен: тихий и ласковый до мурашек.

– Да что за наказание? – шептала уница, глядя на яблоневый цвет, какой облетал с дерев, укрывал землю. – И ведь озлился, оставил одну. Теперь к Владке пойдет? Вено за нее даст? И как с Ньялом быть? Друг ведь, едва ль не брат. Почто, почто он ко мне притулился?

Сжала кулачки, хотела сердиться, а брови сами собой изогнулись печально.

– Тоскливо тебе? – подошла Улада, села рядышком. – Расушка, ввечеру на гулянья пойдем, нет ли? Того дня Третьяк Бурых приходил, звал.

– Пойдем, – вздохнула. – Развеюсь. Да и тебе надо, голубушка. Вздень рубаху новую.

Сказала Раска, да наново опечалилась: вспомнила, как сулил пригожий Хельги полотна белого, бусы в пять рядов, да так и не принес.

– Улада, работы много. Чего ж мы расселись? Ступай, жита смели. Осилишь, нет ли? Жернов тяжелый.

– Осилю! – рыхужа подскочила.

– Я мешок принесу, сама не тягай.

Провозились до полудня, послед уселись за свою работу; Улада шептала что-то над куском берёсты, узор творила, а уница кошель изукрашивала для молодухи-соседки.

И все бы ничего, да руки у Раски опускались: не шло дело, думки одолевали. С того отложила поделку и взялась за пояс для Хельги: плела, улыбалась, радовалась, глупая, чему-то, а послед еще и ладошкой приглаживала, будто ласкала. Так бы и до темна просидела, да услыхала смешок глумливый:

– Что, захлестнула тебя плеть? Гляжу на тебя, смех давлю. Бровки-то домиком изгибаются, глазки блестят, что вода на солнце.

– Явилась, – проворчала Раска. – Вещать станешь, берегиня? Куда на сей раз пошлешь? К Ньялу корни рубить?

– Чего я сразу? Сама пойдешь, куда сердце потянет. Худо тебе, маятливо? Так подмоги проси у Лады Пресветлой. Ее заботой ты нынче сама не своя.

– Вон как, – Раска обернулась и опалила взором Ладу-Уладу. – Кто велел плети отведать? Скажешь, не ты?

– Я велела отведать, не отпираюсь. Но не моя вина, что ты прислонилась к вятичу. Эк он тебя обжег, аж искрами сыпешь, – хохотала нежить. – Раска, впервой вижу, чтоб девица так себя корила за любовь. Ты ж сама отрады просила, так вот она, получай. Почто трепыхаешься, почто не примешь ее?

– Какая еще любовь? – сказала, да и запнулась, разумев о себе: – Скажи, это вот она? Маята, тоска, темень? Такая она, любовь? Нет уж, не хочу так.

– Дурёха, – нежить встала с лавки, двинулась к ней и положила тяжелую руку на плечо. – Не присохла еще, вот и трепыхаешься. Жаль Хельги, намучается он с тобой.

– А чего сразу Хельги? – взвилась уница. – Чего ж не Ньял?

Берегиня прошлась по клети, провела тонкой рукой по столу и встала у оконца:

– А кто тебе покоя не дает ни днём, ни ночью? Топор или Плеть?

– Ты мне покоя не даешь! – озлилась Раска. – Почто мучаешь? И так тошно.

– Вот уж нет, – усмехнулась берегиня. – Мне весело. Ты теплая стала, возле тебя греюсь, будто снова живу. Пылай, Раска, не гасни.

Уница только рукой махнула и занялась делом: доплела опояску для пригожего Хельги, обручи достала, какие сотворила ему, изукрасила их шнуром, послед спрятала все в короб до времени.

По сумеркам собрались с Уладой на гулянья: нарядились, очелья шитые повязали, да и пошли по улице туда, где слышался смех отрадный, посвист и песни. Раска чаяла развеяться, да не вышло: парням веселым улыбок не кидала и песен не пела. Ночь пала, так статный Вторак Чермных звал уницу на бережок волной любоваться, отказала ему, забрала румяную Уладу и домой повела.

В клети тоскливо, душно. Рыжуха уснула, засопела покойно, а вот Раске – хоть вой. Пометалась малое время, да и пошла вон. Как с подворья шагнула, так и бросилась в малую рощицу близ капища. Добралась скоро, протянула руки к березке* и принялась грозиться:

– Лада, вот ответь, отчего не радуюсь? Берегиня велела порчу снять, так сняла. Иль нет? Иль еще надобно? Сколь парней вокруг, а смотреть на них не хочется. Так ты уж обскажи, ждать любви, нет ли? Эдак разум оброню, обо всем думать! Чего делать-то мне⁈ Ты ж праматерь, ты ж женам счастья отмеряешь!

Говорила горячо, от сердца, послед и всплакнула, да тем, видно, разжалобила Пресветлую: березка ветвями качнула, листами зашелестела. Раска разобрала слова, каких послала ей светлая:

– Не будет тебе покоя ни днём, ни ночью, пока сердца не услышишь, да не заплатишь волей своей за любого.

– Волей? Лада, не пойму я…

– Поймешь, Раска, ты все поймешь.

Уница постояла малое время, разумев, что береза опять береза, а не вестница Лебеди, потом уж побрела домой. Шла, опустив голову, да себя корила:

– Совсем дурная стала. Почто маюсь? Иных дел нет? Да провались она, любовь эта, сквозь землю! А ты, Хельги, не докучай боле! – ругалась, сердилась, да так и на крыльцо взошла.

Не успела ступить в дом, как услыхала голос щербатого соседа:

– Тихий вернулся, слыхала? Говорят, под Дергачами татей пощипал.

Раска вздохнула тяжко, а потом зло выговорила:

– А мне что за дело? Вернулся и вернулся, – и пошла в темное нутро домины.

Оглядела Уладу спящую, посмотрела в окно, послед вернулась на крылечко да уселась на приступку. Чего ждала – не ведала, но про себя знала – все через Хельги!

– Явился, а приветить не зашел. К Владке поскакал? – ворчала, выговаривала. – А ну как поранили? Иль болячка какая пристала? Здоров ли?

Так и гадала до полуночи, так и говорила сама с собой: то ругалась, то тревожилась, то румянилась. Потом зевнула раз, другой и подалась в теплую клеть; там на широкой лавке улеглась да быстро уснула: усталость взяла свое.

Видела уница отмель, сосны высокие, реку прозрачную, костерок игреливый и туес над ним. Хельги подошел близко шепнул горячо:

– Л ю бая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь.

Раска подкинулась на лавке, огляделась, почуяв, что Тихий рядом. Вскочила, и как была – в рубахе, босая – бросилась на крыльцо. Никого не увидала, только куст у ворот качнулся, махнул ей ветками, а послед замер.

– Велес Премудрый, да что ж такое? Вразуми! Эдак вовсе межеумком стану! – выговаривала ночной темноте, прижимая руку к груди, унимая стрекотавшее сердечко.

А через миг услыхала:

– Думаешь много, а чуешь мало, – прошептала березка, какая росла у дороги. – Смешная ты, Раска Строк, но и горячая. Будет тебе счастье, не тревожься.

– Благо тебе, Лада Светлая, – улыбнулась Раска, оглядела деревце, обрадовалась чему-то и успокоилась.

Спала как дитё при ласковой матери – крепко и долго, а проснулась – сил прибыло. Умылась чисто, косы сметала крепко, рубаху вздела и опоясалась туго. Послед спроворила поутричать и накормила Уладу, румяную после сна.

– Расушка, возьми на торгу для меня берёсты, – попросила рыжуха.

– Возьму, милая, возьму, – уница собралась уж товар свой на лоток сложить, да не успела.

– Раска! – кричал с улицы щербатый сосед. – На торгу-то Хельги бьют! Ой, что творится! Он Ньялку побежал выручать, тот утресь по Волхову пришел, закусился с купцами изворскими!

– Бьют⁈ – взвилась и бросилась на крыльцо! – Как бьют⁈

– Как, как! До смерти! – Гостька припустил вниз по улице, а Раска, себя не помня, качнулась за ним!

Не бежала – летела! Обогнала щербатого, да ринулась туда, где народ сгрудился и откуда шли крики заполошные:

– Не тронь! Харю расцарапаю! – Истошный бабий крик летел по торжищу!

– Тресни его, Осьма! Ишь, понаехали, цены задрали! – Хриплый голос вторил бабьему визгу.

Раску внесло в толпу: пихалась, толкалась, осилила и выскочила туда, где стояли мужики. Кто кровь утирал рукавом, кто дышал тяжко, а кто и вовсе зубы выплевывал.

Уница заметалась взором по людишкам и увидала Хельги; тот отрывал рукав от рубахи, какой уж висел на одной нитице. Рядом стоял варяг, оправлял опояску, приглаживал растрепанные волоса.

Уница замерла, застыла столбушком, глядя, как Хельги оборачивается на нее: взор его вмиг согрел, а послед и вовсе обжог. Раска забыла как дышать; думки все из головы повылетели, остался лишь громкий стук сердца. Глядела на пригожего так, словно видела в первый раз. Все приметила: и брови вразлет, и складку меж ними, и потаенную улыбку. Хотелось раскинуть руки, как птица крыла, и броситься к нему. Себя не помня, шаг сделала, другой, увидала, как Хельги качнулся ей навстречу.

– Хей, Раска, – Ньял влез меж ними, улыбнулся. – Я торопился приехать к тебе. Помнишь, ты обещала мне испечь кислого хлеба?

– Здрав будь, – Раска опомнилась, стряхнула с себя морок сладкий. – Цел? Не подранили тебя?

– Я рад, что ты думаешь обо мне, – варяг склонился к ней, прошептал: – Я тоже о тебе думаю и тревожусь.

– Напрасно тревожишься, – Тихий подошел. – Жива, здорова. Румяная.

– Спаси бо на добром слове, Хельги, – Раска отвернулась, еще и косу за спину перекинула. – Рукав-то оторвали, пришить? Иль Влада расстарается?

Краем глаза заметила уница, как переглянулись Хельги с Ньялом: варяг брови поднял удиленно, а пригожий в ответ плечами пожал.

– Кто-нибудь да расстарается, – Тихий ответил недобро. – Идем, нет ли? Чего в толпе-то стоять?

– Не по пути нам. Мне вон туда, – ткнула наугад.

– А мой хлеб как же? – Ньял глаза распахнул, будто дитя обиженное.

– Спеку, – кивнула уница. – Тем днем принесу. Ладью твою знаю, сыщу.

– Я сам могу…

– Идем, друже, – Хельги обнял варяга за плечи. – Сколь дней не виделись. Посидим, поговорим.

И потащил Ньяла за собой.

Раска все глядела им вослед и, правду сказать, любовалась Хельги: высокий, статный, крепкий. Послед улыбнулась хитро:

– Влада, говоришь? А на меня-то глядел горячо, едва искрами не сыпал.

Высказала и повеселела, будто камень с плеч уронила. Домой шла, отрадилась, все разуметь не могла, отчего не замечала неба синего, цветков лазоревых да улыбчивых людишек.

От автора:

Березка – символами богини Лады являются лебедь, берёза и звезда. Лада – дарящая нам любовь, красоту, семейное согласие, торжество жизни и благополучие.