Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

– Хельги, ты стал совсем хитрый! – смеялся Ньял.

– Эва как! – Тихий уселся на лавку у влазни, оправляя на себе чистую рубаху. – А раньше дурнем был?

– Это я был дураком и не замечал в тебе коварства. Зачем ты увел меня от Раски?

– Попариться, квасу хлебнуть, отдышаться. Ты гость мой, так чего ж мне бросать тебя на торгу? – Хельги удивлялся потешно, мол, от сердца, а не от хитрости.

– Раска все равно придет ко мне завтра, – Ньял выпрямился гордо. – И я буду есть хлеб, который она испечет для меня. Для меня, Хельги, а не для тебя.

– Лишь бы впрок пошло. Жуй, не подавись, – глумился Тихий.

– Почему ты такой веселый? – варяг прищурился недоверчиво.

– А надо печалиться?

– Ты был печальный, пока не пришла Раска. Ты был злой, ты дрался и хотел крови. Почему теперь улыбаешься? – допытывался северянин.

– Ньял, отлезь, – смеялся Хельги. – Тебе не угодишь. Злюсь – плохо, веселюсь – тоже.

Врал Тихий и не морщился! Увидал Раску на торгу и разумел: за него тревожилась. С того у Хельги в голове смешалось, а на сердце просветлело: надеждой окрылило, сил прибыло. Такого посула от судьбы Хельги не ждал, но принял его и духом окреп. Сидел, говорил с Ньялом, а думками был вовсе не на лавке у своей влазни, а там, где Раска. Чуял, что ворохнулась к нему, потому и смахнул с себя тоску-печаль, а если уж правду говорить – сама истаяла.

– Ты слышишь меня? – Ньял дергал за рукав. – Очнись, я говорю о важном деле.

– А?

– Хельги, в Лихачах я слышал о Буеславе Петеле. Он был там в начале весны, а потом увел свою ватагу. Никто не знал куда, а мне повезло найти. Мы шли между двух проток, и я видел с реки много конных. Но и это еще не все. Позже мы встретили две ладьи, на них люди с оружием. Спросишь, с чего я взял, что это ладьи Петела? Я говорил с Толстым Свеном, он вез товар в Огниково из Бобров, вот он и видел, как ладьи подошли к конным, и слышал имя Буеслава Петела. А Свену я верю, как себе. Ты понимаешь, что это значит?

Тихий вздрогнул:

– Чего ж молчал?

– Не успел. Только сошли с кнорра, и сразу же попали в драку. Нас бы сильно побили, но ты подоспел вовремя. Спасибо, друг. Так что ты будешь делать, Хельги? Мне остаться в Новограде?

– Ньял, ужель пришло мое время?

– Я уверен, что твое время пришло.

– Конные где были? Не там ли, где Волхов изгибается подковой? У соснового островка две протоки, и одна обмелела?

– Верно.

– Места глухие, а рядом веси, в каких можно снеди найти. Буеславова ватага издыхает, иначе не встали бы там. Волка ноги кормят, а Петел порешил осесть. Оголодали тати, жирка нагулять захотели. Ништо, пойду к полусотнику, просить о подмоге. Пока Буеславка тихо сидит, дружина не тронется с места. А он хитрый, он залёг, чует, что не в силах. Ньял, правый ты, пришло мое время. Он там надолго: дождется нови, пограбит и уйдет. Мыслю, что может и ватагу разогнать, а мне этого не надобно. Лови их потом, ищи ветра в поле.

– Ты хочешь убить их всех? – Ньял пригладил густую бороду.

– Друже, хочу, чтоб боле не ходили по словенским землям, детей не сиротили, людишек не грабили, – Хельги взором посуровел. – Я искал его в Посухах, а он ушел к Огникову. И сколь на своем пути крови пролил, неведомо.

– Ты его остановишь, я знаю. Могу пойти с тобой, только мне нужно до Лопани. Ты подождешь меня?

Тихий кивнул и замолчал. Не с того, что слов не нашел, а потому, что вспомнил о Раске: впервой опасался Хельги сложить голову в сече, и все через окаянную уницу. Не хотел оставлять ясноглазую, не желал уйти за мост до срока.

– Ньял, дело у меня есть, – Тихий поднялся с лавки, опоясался.

– Ты собрался к ней? – варяг прищурился ревниво.

– Нет, – Хельги покачал головой. – Дождешься меня?

– Я пойду с тобой. Уве ждет. Мы возьмем товар и утром уйдем. Сразу после того, как я увижусь с Раской.

Медлить не стали: надели поршни, оправились и вышли вон с подворья.

Доро́гой молчали: Ньял поглядывал на Хельги, а тот смотрел вперед себя, не замечая друга. У стогны близ торга, распрощались, пообещав увидеться завтрашним днем.

Тихий свернул в проулок, торопливо миновал улицу, а послед шагнул в рощу, где за высокими деревами виднелось древнее капище.

– К добру ли, к худу ли? – спрашивал, да сам не разумел у кого.

Добрался до истукана Златоусого, а там уж встал и заглянул в глаза деревянному идолу:

– Перун, благо тебе. Не оставил меня на воинском пути, сил подарил, живь мою сберег. Но нынче пришел не удали просить, а защиты. Чую, вскоре рати быть. Того долго ждал, да ты и сам ведаешь. Но ныне все поменялось: Раску отыскал. И как оставить ее? Кто защитит, кто укроет от беды? Звяга, Ярун, Осьма, все со мной пойдут. Верные люди, мои десятки – тоже. Буян? Так не вой он, горшечник. Ньяла просить сберечь ее? Но и тот со мной увяжется, подмогой станет. Прошу тебя, Могучий, не оставь вящей заботой. Дорога она мне. Разве смогу ратиться, если думки о ней, да не отрадные, а тревожные. Я зарок исполню, такова моя воинская доля, но и ты разочтись со мной за кровавую жатву. Не за себя прошу, о ней радею. Скажешь, что сама себя оборонит? Своим богам требы положит? Так ведь уная совсем, руки тонкие, нежные, сама тростинка. А ну как обидят? Погибнет, так и я жить не стану. Шагну за ней, куда б ни ушла. Оборони, защити, инако двоих за мост отправишь.

Хельги голову склонил, послед качнулся к высокому дубу*, да и уселся ждать знака от Залотусого: хотел верить, что услышит его слова, да откликнется.

Глядел Тихий, как солнце катилось по небу, как бросало лучи на идола среброголового и как светился тот нестерпимым светом. Ждал Хельги посула от Перуна, да долго и терпеливо.

Смеркаться стало, темень наползла вечерняя, но и тогда Хельги не шелохнулся: сидел, привалившись спиной к теплому дубовому стволу. Чуял, что уходить нельзя, да и вышел правым.

Через малое время узрел Тихий диво: с ясного неба посыпался дождь*. Редкие и крупные капли застучали по листам, и в том услыхал Хельги шепот Громовержца:

– Она не вой, с чего ж мне ее оборонять. Но ты мое семя, мой человек, и я не оставлю тебя без ответа. Ее защитит то, что ты сотворил сам. За Раску ничего с тебя не спрошу, но разочтешься за то, чем я тебя одаривал. Найди кровного ворога, вызови на бой. Сделай то, что должен, и будь, что будет.

– Благо тебе, Могучий! – Хельги вскочил. – Я отплачу тебе!

– Расплатишься сполна. И знай, что Раска Мелиссин может дорого тебе обойтись, – прошептал дождь.

– За нее сколь ни дай, все мало, – Тихий прислонился лбом к дубовому стволу.

– Ступай, Олег Шелеп. У тебя есть два дня, а потом свершится то, чего ты ждал.

Дождь утих, не оставив после себя ни следа, а Хельги торопливо зашагал к дому.

По пути заглянул к полусотнику и обсказал ему все, что знал сам. Седоусый вой прислушался, не прогневался и отдал наказ послать ладью к Огникову, чтоб вызнать все и вернуться вборзе за подмогой, если будет в том надобность. Взял с Хельги обещание, что тот поведет свои десятки сам, сыщет грозного татя Петела и принесет его голову в Новоград. На том и порешили: полусотник отправил ближника в дружинную избу, а Тихого отпустил домой.

Хельги добрался до своего подворья быстро. В клети долго не задержался: вынул из короба белого полотна, бусы в пять рядов и пошел к Раске.

У ее ворот постоял, глядя на куст, о который прошлой ночью разодрал рубаху: приходил к унице, да понял, что спит она. Вспомнил, как выговаривал темному оконцу: «Раска, любая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь», – а послед ушел, оставив лоскут от одежки на острой колючке.

– Ясноглазая, да что ж ты уснула опять? Эдак и не свидимся, – ворчал, глядя на темный домок и притворенные ставенки.

Дошел до крыльца и положил на приступку подарок, какой давно уж берег для Раски:

– Не бойся ничего. Спи спокойно, – улыбнулся и пошел, ступая тихо, не пожелал тревожить уницу. Куст Хельги обошел, рубаху пожалел, а выскочил из ворот, так и зашагал к себе.

И рад был Тихий, и печален, но духом крепок. Путь свой видел ясно и уж боле не метался, зная, что все делает правильно.

В дому запалил щепань, уселся на лавку, но через миг вскочил, почуяв, что Раска рядом. Выбежал, шальной, на крыльцо и увидал ее: стояла в воротах, а ступить на подворье не решалась. Из оконца свет лился не так, чтоб яркий, но и его хватило: разглядел Хельги и глаза ее блескучие, и косы долгие, и бусы в пять рядов, подарок свой сердечный.

– Раска, – бросился к ней, приметив, что и она к нему качнулась.

– Олежка, – подбежала, в глаза заглянула, – за тобой не угнаться. Поспешала, а не настигла. Быстрый ты.

– Чего ж не окликнула? – ухватился за опояску, чтоб не тянуть рук к ясноглазой, не пугать ее.

– Так это… – замялась: – Чего ж народ будить. И так уж сплетни ползут, что опара из бадьи.

– Не тревожься. Всем рот заткну.

– На каждый роток не накинешь платок, – вздохнула.

Хельги пропал совсем, хотел обнять, но себя удержал, лишь крепче сжал опояску. Послед заметил узелок в ее руке:

– Ты за делом? – спросил и подошел ближе.

– Так вот опояска и обручи, – протянула ему узел. – Как и обещала.

Он принял подарок, да едва не выронил: Раска смотрела так, как никогда доселе. Во взгляде и нежность редкая, и чуть пламени – потаенного, но жгучего.

– Вижу, бусы вздела, – голос Тихого дрогнул. – По сердцу пришлись?

Она промолчала, но кивнула и голову опустила: даже в ночи увидал Хельги, как полыхнули румянцем гладкие ее щеки.

– Раска, пойдем хоть на приступки сядем, – попросил. – Давно не видел тебя.

Она – вот чудо – послушалась, пошла к крыльцу и уселась. Положила ладошки на колени и пригладила вышитую поневу.

Хельги присел рядом, разметал узел и обомлел: плетеная опояска и обручи – редкой красоты и тонкой выделки. И на всем вытеснена огневая птица Рарог: узор чудный, невиданный.

– Раска, всякое думал, но такого не ждал, – говорил от сердца. – Мастерица ты редкая. Спаси бо, красавица. Подарок щедрый. Ужель для меня старалась?

– Для тебя, – кивнула и улыбнулась ясно.

– Вздень сама, – встал и протянул ей опояску. – Не откажи в такой малости.

И снова она не перечила: взяла пояс из его рук. На миг почуял Хельги теплые ее пальцы на своих, разумел, что дрожат, да и сам вздрогнул.

Раска распоясала его сторожко, положила истертое на приступки и принялась вздевать новое. Хельги дышать перестал: веяло от уницы дурманом и сладким, и горьким, и свежим. Послед едва разум не обронил: потянулась Раска пояс затянуть, да рук не хватило, прижалась щекой к его груди на миг, завязала плетеный пояс.

– По сердцу? – прошептала.

– Знала бы ты как по сердцу. Раска, любая, зачем спрашиваешь? Ужель забыла, что говорил тебе? – не удержал себя, обнял крепко и прижал ее голову к своей груди.

Через миг разумел, что и она обняла в ответ: робко, несмело.

– Не забыла, – прошептала тихонько уница. – Помнить помню, а вот верить или нет – не ведаю.

– Раска, об чем ты? Не пойму, – затревожился, выпустил из рук уницу, а послед обнял ладонями ее личико и на себя смотреть заставил. – Не отводи глаз, ответь. Ужель не веришь мне?

– Не знаю, Олежка, – во взоре ее слеза блеснула. – Ты видный, пригожий, веселый. Девицы на тебя заглядываются, да и ты их привечаешь. Что смотришь, ай не так? Того дня слыхала, что вено сулил за Владу Сечкиных. Видала я ее нынче, красавица, каких поискать. Олег, то правда? Жену хочешь в дом привести? Обряд после жатвы справить? До нее еще вон сколь, а тут вдова одинокая под руку подвернулась, так чего ж не потешиться?

Хельги едва не рухнул, услыхав ее речи:

– Раска, зачем слова такие говоришь? Ужель не видишь, как люба мне? Тобой дышу, одну тебя вижу. Какая Влада, зачем она? Краше тебя нет никого и не будет, – потянулся обнять, а уница не далась.

– О тебе разное говорят. До сего дня и не знала, каков ты. Полуднем у колодезя бабы судачили, сказывали, всякая тебе по нраву. Девицы сохнут, иные и слезы льют, а ты привечаешь ненадолго да сбегаешь.

Иным разом Тихий озлился бы, но теперь не смог: Раска говорила не зло, от сердца. Чуял Хельги ее печаль, с того и сам ликом осерьезнел:

– Врать не буду, – Тихий шагнул к ней, склонил голову. – Иных привечал. А тебя встретил, забыл обо всем. Раска, нет для меня никого, кроме тебя. Мог бы, сим днем в дом к себе забрал, женой назвал.

Она вздрогнула, подалась от него:

– Вон как, – взором ожгла. – Забрал? А меня спросил?

И Хельги полыхнул ревниво:

– А что, не пошла бы? Ньял не пускает? Ему и улыбок, и хлеба. Ему взоры ласковые.

– А чем он плох? – Раска брови свела к переносью. – Он-то за подолами не бегает, не ругает меня ругательски. Говоришь мог бы, так забрал? А что ж мешает? Владе сулился, зарок ей дал? И чего я уши развесила, зачем слушаю тебя!

Ногой топнула и двинулась с подворья.

– А ну стой, – Хельги догнал, ухватил за плечо и толкнул ее к забору. – Никому я не сулился. А ты, видно, к Ньялу присохла, с того и отлуп мне даешь. Так чего ко мне шла порчу снимать, а? Чего ж не к нему, такому хорошему?

– Вон как, – прошипела. – К нему гонишь? Надоела тебе, другу решил подкинуть? А и пойду!

Тихий вызверился, прижал уницу к забору, прохода не дал!

– Дуришь⁈ Гордость свою тешишь⁈ Раска, с огнем играешь!

– А ты не пугай, пуганая уж! – толкала от себя парня. – Я вольная, куда хочу, туда иду! К кому хочу, к тому и прислоняюсь!

– Я тебе прислонюсь, я так тебе прислонюсь! – схватил за руки, прижал к забору и запечатал поцелуем манкие губы. Не ласкал, наказывал, знал, что больно делает, а унять себя не мог, и все через ревность, какая обожгла, едва не спалила дотла.

Опамятовел в тот миг, когда почуял, что уница обмякла в его руках, послед разумел – плачет.

– Раска… – отпустил, отступил на шаг.

– Не ходи за мной, – утерла слезы рукавом. – Глядеть на тебя не стану, говорить с тобой не буду.

И пошла за ворота.

Хельги качнулся было за ней, но шагу не смог сделать: корил себя, поедом ел. А послед едва не взвыл, когда услыхал тихий голос Буяна:

– Не справно, – сказал угрюмый мужик, огрел тяжким взором и подался за угол дома.

От автора:

Дуб – символ Перуна. Кроме этого: молоток, топор, петух.

Дождь – Перун повелитель молний и дождя.

Глава 23

– Уйди отсель, по-хорошему прошу, – охрипший купец гнал Раску. – Где ж видано, чтоб последнего жита торговали дешево? Ты ополоумела, нет ли?

– Дяденька, так лежалое у тебя! – взмокшая, но довольная уница чуяла, что уступит. – Глянь, посинело! Кому ж надо такого?

Указала на мешок, а потом заголосила:

– Люди добрые, да что ж деется⁈ Вдовую обижают, сироту обманывают! Гляньте, за худое жито дерет втридорога!

– Врёт! Всё врёт, злоязыкая! – купец кричал тише, и все с того, что с самого утра препирался с Раской: устал и охрип.

– Я вру⁈ Да пусть земля подо мной проломится, пусть гром грянет и треснет меня в темечко! Синее, говорю! Синее!

Народец, какой собрался поглядеть на эдакую потеху – смеялся! Иные за Раску кричали, но были и те, кто стоял за купца: им уж доводилось с ней торговаться.

– Синее? Так иди отсель! Иному продам! – бедолага упирался, вытирал рукавом вспотевший лоб.

– Квит, – хохотал одноглазый мужик из толпы, – да кто купит-то? Отдай ей, инако ославит тебя на весь Новоград. Это ж Раска Строк, язык, что помело. Вот угораздило тебя с ней закуситься. Дал бы цену сразу, глядишь, выгадал резану, другую.

– Вот, дяденька, слыхал? – Раска указала на говоруна. – Ославлю, как есть ославлю! Дай цену, какую прошу, а я тебе в мену кошель для жёнки. По рукам?

Купец тоскливо оглядел людишек, какие затихли, ожидая ответа, торг, пестрый и многолюдный:

– Забирай, – завязал мешок и кинул его Раске. – Послед ко мне не приходи. Увижу, сбегу, заноза болтливая.

– Спаси бо, дяденька, – заторопилась уница, достала серебра из-за опояски и протянула Квиту. – И вот тебе подарок обещанный.

Подала и кошель, какой изукрасила тем днем.

– Хороший, – купчина удивился. – Сама?

– А то кто же? Сама, дяденька. Прощай, – Раска двинулась в толпу, какая начала редеть: потеха кончилась.

Прошлась по рядам, придерживая крепко нетяжкий мешок: глядела на товар, слушала разговоры, а думала о Ньяле, какого проводила на рассвете в путь. Варяг прощался с тоской во взоре, да и она печалилась: жалела северянина, послед уговаривала не думать об ней. Ньял слушал, кивал, но, все одно, звал с собой. Правду сказать, Раска задумалась: хотела повидать и новых мест, и моря бескрайнего, и людей иноземных. Потом вспомнила про окаянного Хельги, а послед – об Уладе, о хозяйстве, о припрятанной деньге, да и отказалась: не сумела унять домовитости. Ньял, будто догадавшись об ее думках, хохотнул и согласился, пообещав, что вернется и спросит еще раз. На том и расстались: легко и без обид.

Раска улыбнулась, вспоминая северянина, и двинулась в ряд, куда заглядывала частенько, да не с того, что была нужда в товаре, а из жалости. Сколь раз видала у лотка с иголками девицу-подлетку, а рядом – неприветливую бабу, какая всякий раз норовила ее обидеть: то подталкивала в спину, то щипала за бок, то ругалась обидно. Раска давно уж догадалась, что подлетка тётке не дочь и не родня: свое чадо берегут, а чужое – не жалко.

Уница близко не подходила, зная, что в свое дело лучше не встревать, но всякий раз злилась, глядя на обидчицу: вспоминала тётку Любаву, от какой натерпелась по малолетству. Но сегодня, словно толкал кто, пошла прямиком к торговкам.

Приценилась к иголкам, выбрав самую большую. Торговаться не стала, отдала деньгу подлетке и спросила:

– Как звать тебя?

– Сияна я, – девица прошептала и кинула тревожный взгляд на тётку.

– Родня где?

– Тебе что за дело? – баба встряла. – Нет у нее родни. Мать отдала на прокорм*.

– Вон как. Сама не осилила, значит.

– Да что ты прилипла-то? – тётка озлилась.

– Сияна, а откуда ты? – Раска чуяла, что и у самой злоба недалече.

– Из Суров, – подлетка носом шмыгнула, слезу пустила.

– Мамка давно тебя отдала? Обратно когда заберет?

– Заберет она, как же, – тощая влезла. – Отдала, да в тот же день и померла. Лежала на бережку, пока не схоронили. Хворая, видать, была. Они обое по миру шли: ни кола, ни двора.

Раска нахмурилась, сжалась: девчонку пожалела, да сильно так, будто за ближнего обиделась. Промеж всего увидала на руках Сияны синяков, приметила и худобу, и одежки плохенькие. С того и разумела – прокорм едва ли не голодный, в чужом дому – чернавкой. Раска наново вспомнила живь свою неотрадную при Любаве, да и, недолго думая, порешила:

– Вот что, отдай мне Сияну, – уница достала из-за опояски ногату. – Одна я, будет мне подмогой.

– А не врешь? – у бабы аж глаза заблестели. – И торговаться не стану, забирай. Слышь, Сиянка, к ней иди. А ты, не знаю, как звать, без всего ее забирай. Ни рубахи не отдам, ни кожуха. Все мое, все!

– Заберу, – Раска кивнула. – Сияна, сколь зим тебе?

– Десяток и еще четыре, – ответила подлетка.

– Ступай за мной и не бойся, – поманила девку за собой, повела прочь от тощей бабы, какая не кинула ни одного слова: ни доброго, ни прощального.

– А тебя как звать? – подлетка торопилась за уницей.

– Раска я, Строк.

– Мешок понесу, – Сияна протянула тощую руку.

– Иди уж, помогальщица. От ветра качаешься, а нести собралась. Отец твой тоже помер?

– Ушел на рать, да не вернулся. Мы с матушкой вдвоем жили. Худородные*.

– Я и сама безродная. Будем вместе. Ты вышиваешь, Сияна?

– Умею, – девчонка семенила за уницей. – Я много чего умею.

– Поглядим. Пока в дому мне поможешь, а когда ягода созреет, собирать пойдем. Гриба, ореха – тоже. Научу хлеба ставить.

– Умею. Матушка опару хорошую делала*.

– Добро. Будешь корову доить, за птицей ходить, а в страду всем работы хватит. Коли справишься, выучу пояса плести. Деньгу заработаешь, еще и приданого себе соберешь.

Сияна всплакнула тихо, утерлась:

– Благо тебе.

– Еще дом не видала, а уж благо даришь.

По улице прошли скоренько и в проулке не задержались, а через малое время влезли на подворье.

– Ктой-то? – Гостька тут как тут. – Сродница твоя?

– Здрав будь, дяденька, – Раска взяла Сияну за руку. – Теперь сродница. А ты чего в дому? Утресь, видала, собирался на реку рыби поймать.

– Да какой рыби, – завздыхал сосед. – К плевальщику* опоздал. Наняли его аж до шапки лета*. Ты сама-то успела?

– Нет, – Раска едва ногой не топнула от досады. – Дядька, он один что ль в Новограде? Еще-то есть? Бежать надо, нанимать.

– Опомнилась. Все уж наняты. Самому плевать придется, уж что вырастет, то вырастет, – ворчал кудрявый Гостька. – Слыхал, Буян с подворья Тихого умеет. Да к нему разве сунешься? Он закуп, так тебе Хельги его и отпустил.

Раска вздрогнула и насупилась: с прошлой ночи таила обиду на пригожего. Как пришла домой после злого разговора, так и порешила не вспоминать о нем.

– Ладно, сыщу сама, – Раска кивнула кудрявому и потянула Сияну в дом.

Едва ступили на порог, выскочила Улада: по яркому взору уница разумела – берегиня явилась.

– Сияна из Суров, – высказала нежить. – Ко времени ты и к месту.

– Ой, – подлетка руками замахала и подалась от берегини. – Щур меня.

– Не бойся, – Раска толкнула испуганную девчонку на лавку и обернулась к Ладе-Уладе: – Почто сироту пугаешь?

– Не сирота она, отец жив, – нежить кивнула. – Грядет что-то, а я впервой не вижу ясно. И все через тебя, Раска. В полотне твоем нить* натянулась: порвется ли, вильнет – неведомо. Боги играются, их промысел. Одно знаю – Сияна к добру.

– Как скажешь, – вздохнула Раска и сбросила надоевший мешок с житом.

– Расушка, а кто это? – Улада очнулась.

– С нами будет. Тебе помощница.

Раска пошла в клеть и принялась хлопотать о подлетке: рубаху дала новую, запону сыскала. Послед отправила Сияну с Уладой влазню топить, воды носить, а сама села на лавку и пропала в думках.

Через малое время разумела: слезы навернулись и покатились по щекам.

– Мог бы, женой назвал? – поминала уница Тихого. – Оно конечно, для чего жена, когда вокруг девок полным полно.

Сидела, утирала слезы рукавом, а послед и вовсе взвыла:

– Зачем встретила тебя? Сердце себе рвать? – рыдала. – Пропади она пропадом, любовь эта окаянная!

Как прорыдалась, так и опомнилась: пошла по хозяйству суетиться. Пока работой себя гнула, все думку в голове держала: боялась остаться без репы, не найти плевальщика.

Перед сумерками выскочила на улицу, побежала по соседям, да узнала весть плохую: опоздала везде. Шла домой, ногами едва перебирала, послед встала столбом и высказала кусту, какой попался на глаза:

– Гордость не прокормит. Не будет урожая, что я Уладе на стол поставлю? А Сияне? Серебром за репу платить, на торгу брать? Ну уж нет! Ладно, Хельги, пойду к тебе. Деваться-то некуда. Велес Премудрый, не оставь, помоги.

Двинулась к дому Тихого, дошла до ворот и остановилась: то злобу унимала, то слезы удерживала, то просила сердечко не стучать громко, не выдавать ее, несчастливую.

– Ладно, – опомнилась, ногой топнула и сжала кулачишки. – Семь бед – один ответ.

Вошла в ворота и увидала Хельги. Тот сидел на приступке, постукивал прутом по столбушку крылечному: с виду – сердитый, по взгляду – и вовсе в гневе.

– Здрав будь, – Раска голоса своего не узнала: истончился, дрогнул.

Тихий выронил палку из рук, подскочил, бросился было к унице, но остановился на полпути и прищурился:

– И тебе не хворать, – ухватился за опояску, выпрямился. – За каким таким делом?

– Так это… – запнулась и умолкла.

Хельги взором обжег, послед вздохнул и едва заметно улыбнулся:

– Порчу снимать?

Раска опять слов не нашла, а вот румянцем залилась таким, что жарко стало.

– Чего молчишь? – Тихий подошел близко. – Тебя здесь целовать или в кусты потащишь?

В тот миг вспомнился унице вчерашний вечер и поцелуй, каким наказал пригожий. С того горько стало: обида точила, гордость колола.

– Зря пришла, – прошептала и подалась к воротам.

– Постой, Раска, – Хельги не пустил, взял за локоть. – Дурость сказал, не злись. Если б ты не пришла, сам к тебе явился.

– За каким таким делом? – уница выпрямилась, не хотела слабины давать.

– Да за тем же, что и ты. Раска, порча на мне. Ох, какая порча, – напустил на лик печали. – Без тебя никак.

Уница оглядела пригожего с головы до ног, послед – обратно:

– Оно и видно. Морда наглая, глаза бесстыжие. Точно, порча, – склонила голову к плечу. – Хочешь, сниму?

Хельги в лице поменялся, взором ожёг:

– Раска…

– Иди сюда, – поманила и пошла к крыльцу, зная, что потянулся за ней.

Там подобрала прут, каким Тихий хлестал столбушок неповинный, и обернулась:

– Тебе как? Вдоль или поперек? Я всяко умею.

– Эй, погоди, – Хельги отскочил потешно. – Эдак мою порчу не снимешь, точно говорю. Тут иное надобно.

– Да ну? А я мыслю, что поможет, – Раска улыбку давила. – Иди сюда, иди, не опасайся. Так приласкаю, что всю живь помнить будешь.

– Я и без прута тебя не позабуду, – шагнул к ней. – Бей, коли охота есть. Стерплю.

Раска, помня обиду, замахнулась, но так и не ударила: рука сама собой разжалась, выпустила палку.

– Не можешь? – Хельги брови изогнул печально. – А жаль. Если бы ударила, мне б полегчало. Раска, вечор обидел тебя, так знай, себя наказал тоже.

– Олежка, так и я тебя напрасно ругала, – и говорить-то такого не хотела, а будто само с языка соскочило.

– Веришь мне?

Уница молчала долгонько, слов искала, и вскоре нашла:

– Хочу поверить, – прижала руки к груди и качнулась к Тихому. – Олег, ты не злись только.

Хельги будто вздохнул легче, плечи расправил и улыбнулся широко:

– Владу мне поминать станешь, чую, – хохотнул.

– А ты Ньяла? – и она усмехнулась. – Чего ж не пытаешь о нем?

– А чего пытать? Отлуп ты ему дала.

– Тебе откуда знать? – удивилась.

– Утресь видал тебя у причалов.

– За мной ходил? Почто? Зачем?

– А сама не догадаешься? – Хельги снова опалил взглядом. – Порешила бы с ним уйти, я б не отпустил.

Раска голову склонила к плечу, зарумянилась, словно девчонка. Послед разумела – слова его по сердцу пришлись. С того и потянулась к косе, принялась плести кончик:

– Так уж и не пустил, – улыбалась. – А ну как не послушалась тебя?

– Тогда бы я пошел за тобой. Раска, почто изводишь? – встал рядом, опалил жарким дыханием висок. – Радуешься, что плохо мне?

– Так уж и плохо, – шагнула бездумно к воротам и потянулась на улицу в теплый душистый вечер.

– Хуже некуда, – Тихий шел за ней, ни на шаг не отставал. – Без тебя тоска и темень.

– Болтун, – говорила ласково, нежно, радовалась, что идет за ней, слова его ловила жадно.

– Хочешь, чтоб умолк?

Раска обернулась, встретила взор Хельги – горячий, дурманящий:

– Да говори уж, – засмеялась.

– Сама напросилась, – Тихий шагнул ближе, пошел вровень. – Но знай, заговорю так, что себя не вспомнишь.

Послед залился соловьем: и руки-то у нее, у Раски, нежные, и волоса-то золотые, и глаза-то ясные.

Она слушала, радовалась его речам, но более всего тому, что шел рядом и глядел только на нее.

От автора:

Прокорм – если родители не имели возможности прокормить ребенка, его отдавали в семью, где еды было больше.

Худородный – худой род. Малочисленный.

Делать хорошую опару – далеко не всем женщинам доверяли замешивать тесто для хлеба. Обычно этим занималась самая умелая и опытна женщина в семье, роду. Такие умелицы ценились очень высоко.

Плевальщик – редкий навык посева репы. Семена репы очень мелкие, раньше их плевали в землю, чтобы посев был равномерным, а урожай – обильным. Репу называли – вторым хлебом и очень ею дорожили.

Шапка лета – середина лета.

Нить в полотне – полотно жизни/судьбы плели Доля и Недоля. Судьба человека была известна богам заранее, но в своих интересах они могли изменить ее, путая нити, или обрывая их.