Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.

У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.

– Захолодала? – тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.

– Нет, угрелась, – Раска смахнула с волос легкую росу. – Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.

Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:

– Чего уставился?

– О, как, – улыбнулся. – Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?

– Было б кого опасаться, – огрызнулась, поежилась от утренней свежести.

– Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. – Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? – Тихий хохотнул и указал на нос драккара.

Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.

Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.

– Хей*, – едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. – Ты утром красивая, Раска.

– Хей, – уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.

– Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, – Ньял говорил чудно, то и смешило.

– Лишь бы впрок пошло, – Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.

Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое – средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.

– Да и пёс с ними, – озлилась. – Чего они не видали-то?

Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела – тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок, не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.

– Раска, чего замерла-то? – Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.

– Может, мне волоса расчешешь, а? – Ярун хохотнул. – Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.

– Почему не мне? – Ньял пнул Яруна. – Мне больше надо.

– Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? – невысокий кормщик-варяг хмыкнул. – Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.

– И чего ты, Гунар, встрял? – Звяга надел поршень, притопнул. – Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.

Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.

В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.

С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:

– Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, – принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.

– Эва как, – поднялся и подошел ближе. – Откуда столь заботы, Раска?

Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:

– Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее гребня? – варяг подошел, встал рядом с другом.

– Зачем просить? Захочет, сама поманит, – отозвался Тихий.

Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.

Промеж всего парни тревожили: высокие обое, статные, пригожие. Ньял с ласковым взором и Хельги – с горячим. Раска затрепыхалась и осердилась:

– Чего уставились? Дел мало? – огрызнулась и встала. – Просо есть ли? Варить надо.

Парни переглянулись: Ньял почесал макушку, Хельги ехидно хмыкнул.

– Чего теперь-то ворчишь? С голодухи? – Тихий хохотнул.

– Не твоего ума дело, – Раска пошла к мешкам, в которых вечор копалась, готовя снеди для воев. – Каши надо. Много ль нагребете на пустое пузо?

– Зачем грести? – Ньял удивлялся, будто дитя. – Ветер. Парус поставим. Раска, почему злишься? Я обидел тебя? – и топал за уницей, не отставал.

– Не обидел, друже, напугал, – ехидничал Хельги. – Видал, как бежит?

А Раску заело!

– А чего бояться? Ты ж сулился оборонить. Слово кинул, слово забрал, так что ль? Вольно ж тебе потешаться при мече да супротив вдовой.

– Я тебе грозился? – и Хельги вспыхнул. – Языком мелешь, что веником машешь.

– Твой муж мертвый? – Ньял изумлялся. – Наверно, он был славный воин.

– Воин? – Хельги хмурился страшно. – Ходить не мог, не то, что меч поднять.

– Ты сама дом берегла, Раска? – Ньял смотрел с уважением. – А где твой лук? А меч где?

А уница и не слыхала слов варяга, жгла взором Хельги:

– Не смей о нем дурного говорить! Гадючий твой язык! Лучше него нет и не будет!

– Правда? – и снова Ньял глядел с почтением. – Ты сильно его любила, если говоришь так. Наверно, ты бы пошла на костер* вместе с ним, но у словен так не принято.

– Она скорее других спалит, чем сама сгорит! – взгляд Хельги заволокло яростной пеленой.

– Давай, Тихий, обскажи, кого и как я спалила! – вызверилась Раска.

– Зачем вы кричите? – Ньял влез между ними, руки поднял. – Я не понял, почему ты разозлился, Хельги. И ты, Раска, напрасно его оклеветала. Хельги Тихий всегда держал обещания. Это все потому, что вы давно не виделись. Вам нужно сесть и говорить друг с другом.

– Тебе надо, ты и говори! – Раска все еще полыхала злобой.

Ньял не осердился, замер, а уж потом улыбнулся широко:

– Ты сейчас совсем красивая стала. У тебя глаза блестят, как море у моего торпа*. Очень смелая, Раска, очень. Жаль, что тебя привел Хельги, а не я.

– Я вольная, – уница свела брови к переносью. – Сама пришла. Я не корова, чтоб водить меня.

На Хельги глядеть стало страшно: плечи расправились, кулаки сжались, и весь он едва не искрами сыпал. Раска чуяла, что выскажет сей миг, не смолчит, но окрик кормщика не дозволил:

– Ньял, протока. Ладья к нам развернулась. Лучники у борта, стрелы наложены, – он указывал рукой в сторону. – Осадка низкая, груженый. Мы легче. Уходить будем или примем бой?

– Что скажешь, Хельги? – варяг обернулся к дружку своему. – Мы шли к Изворам, нас меньше было. Про твоих людей они пока не знают.

– Зайди в протоку, а дале я сам. То не твоя сеча, Лабрис. Хочешь поживы, отпусти своих людей, я не за тем лезу, – Хельги отвернулся и пошел, а миг спустя вздевал на себя брони, вешал меч на опояску.

Раска обомлела: вои громыхали оружием. Никто слова не молвил, будто знал свое место и делал дело, к какому приучили сызмальства.

Варяги бросили поднимать парус, сели на лавки и взялись за весла, русы – собрались на носу, выставили щиты*.

– Куда⁈ – Раска, позабыв обиды, кинулась за Хельги. – Какая такая сеча⁈ Погоди, я сойду на берег! Глубоко тут? Не потону?

– Какой берег? – Тихий глаза распахнул широко. – Ты ума лишилась?

– Сойду, а ты секись! – Раска подхватила свою суму. – Мы уговаривались, что до Новограда свезешь, а сам меня под мечи подводишь!

– Раска, почему ты опять кричишь? – Ньял подошел. – Я буду тебя беречь, останусь на драккаре. Ты встанешь под мой щит. Если Хельги уйдет к Одину, я отвезу тебя в свой торп и познакомлю с матерью. Ты не останешься одна.

– Куда уйдет? – Раска подумала о дурном, и угадала.

– Не печалься, он погибнет с мечом в руке. Это славная смерть, это смерть героя, – Ньял, видно, был доволен.

– Какая такая смерть⁈ – взвизгнула. – Хельги, ты чего удумал⁈ Не пущу!

– Что так? – Тихий бровь изогнул. – Сама меня порешить хочешь?

Эти их речи услыхали вои, да не смолчали!

– Я б не отказался! – крикнул Рыжий. – Раска, пореши меня, обними покрепче и удуши!

Парни отозвались хохотом, прибаутками. А уница и разумела – удаль в себе взвивают. Вспомнила отца, какой уходя на татьбу, шутейничал, потешал матушку. С того и высказала:

– Не вернетесь, я кашу в реку кину! Пусть рыби вместо вас трескают! – и ногой топнула.

Мужи оружные и вовсе смехом зашлись:

– Раска, не кидай, – смеялся Ярун. – Я тебе бус добуду в три ряда, чую, на ладье есть, чем поживиться. Тогда расчешешь мне волоса?

– Чегой-то тебе? – встрял Рыжий. – Раска, полотна тебе принесу на наряды!

– Правда, расчешешь? – Ньял улыбнулся: дитя дитём. – Тогда и я пойду! Хельги, подожди меня!

– Никого чесать не стану! – злилась Раска, ногой топала. – Бусы свои на себя вздевайте, ходите, звените, как девки на выданье! Ньял, ты под щитом обещался схоронить, куда тебя несёт-то⁈

– Я тебе меч оставлю, если умру, ты за меня отомстишь, – варяг кивнул. – Забирайся под лавку, может прилететь стрела.

Раска, завидев ладью в протоке, заметалась, но скоро вошла в разум да и шмыгнула под скамью. Ножик вытянула из поршня, порешив, что запросто так вражина ее не возьмет.

– Раска, – Хельги заглянул под лавку, – а ежели принесу бусы в пять рядов?

– Глаза б мои на тебя не глядели, – прошипела уница и потянулась царапнуть его для острастки, да тот отскочил проворно.

– Как кошка, еще и шипит, – Тихий смеялся в голос. – Ничего не бойся. Вернусь, будем разговор держать. Прав, Ньял.

– Не стану с тобой говорить, – злилась, прижимала к груди тятькин нож, оружие свое немудреное.

– А ежели разочтусь?

Раска подумала малое время, а потом и высказала:

– Тогда бусы в пять рядов и полотна белого на новую рубаху.

От автора:

Хей – привет. Да, это слово придумали в Швеции во времена викингов.

Лабрис – двусторонний топор.

Пошла на костер – доподлинно не известно, сжигали ли себя вместе с умершими мужьями-викингами их жены. Чаще всего на погребальный костер укладывали девушку-рабыню, привязав ей веревкой руки и ноги. Но ее не сжигали заживо, предварительно убивали ритуальным ножом. Чаще жена, узнав о смерти мужа, убивала себя сама, при условии, что у него не было брата. Обычно брат брал на себя ответственность за вдову.

Торп – поселение викингов, деревня.

На носу… выставили щиты – при ладейном бое военная часть команды собиралась на носу. Так осуществлялась высадка на вражеский корабль.

Глава 7

– Ньял, двинься! – Хельги увяз в сече, едва успевал махать топориком.

– Жмут! – отозвался северянин и подрезал могутного мужика. – Сзади!

Тихий не без труда увернулся от меча, рубанул ворога по коленке и перешагнул, разумея, что в людском месиве тот больше не поднимется, истечет кровью и сдохнет.

Яруну досталось тяжкое: прижали к низкому борту, пинали с двух сторон. Вот к нему и бросился Тихий.

От запаха крови в голове шумело, руки налились силой, а сердце – злобой! Крики оружных, вой подраненных – все слилось. Хельги, едва вскочив на вражью ладью, уж знал – из сечи выйдет первым. И не с того, что ворог хлипок, а с того, что злобен. Награбленное берегли, секлись бездумно, гневались. Хороший вой – умный вой, а какой ум, когда яростью глаза заволокло?

Пока Хельги бежал выручать ближника, поперек пути встал бородатый ражий мужик. Тихий и встрял с ним; тот мечом махался умело, силы берег, разума не терял. С того и сам Хельги почуял, что непростой перед ним. Чуйке своей верил крепко, а потому не старался убить, а вот подранить – да.

Упирались долго, пока Тихий не извернулся, да не треснул топориком промеж глаз. Долгобородый всхрапнул и повалился, а Хельги только и осталось, что пнуть его поближе к борту, чтоб не затоптали до времени.

Ярун и сам отмахался: рыжий Осьма подсуропил, ткнул мечом ворога, да угодил по мягкому месту. Рана не так, чтоб опасная, но чудная и обидная.

Потом Тихий мало чего видел: махался яростно, выл жутко, упивался местью, как горький пьяница стоялым медом. Опомнился тогда, когда снес голову молодому парню, а тулово теплое еще, трепетливое, перевалил за борт. Глядел, как по воде пошли красные пузыри, как забурлил Волхов, принимая кровавую требу.

Тяжко дыша, огляделся по сторонам, приметив Звягу, который согнулся у борта, а потом с размаху уселся на окровавленные доски и захрипел, страшно выпучив глаза.

– Дядька, очнись, – Тихий знал, что Звягу завсегда корежит после сечи. – Уймись, дожали мы их.

– Да пошел ты, – выдохнул дядька. – Отлезь. Без тебя продышусь.

Хельги обернулся, увидал ближника:

– Ярун, сколь убитыми? Подраненные есть ли? Сочти, мне обскажи. Все, что они пограбили, снесите на драккар. Мертвяков оставьте на ладье и сами уходите.

– Пожжешь? – ближник глядел с разумением.

– Пожгу, Ярун.

– Туда им и дорога, – кивнул вой и пошел исполнять наказ.

Хельги глядел вослед, зная, что Ярун не только ближник, но и сирота, какого лишил родни Буеслав Петел.

Тихий долгонько собирал свои десятки и все сплошь из тех, кому перешел дорогу его кровный враг. Вои стояли за Хельги горой, шли за ним по сердцу, а не по указу, желая одного – мести. Хотели унять ярость злую, наказать обидчика, какой свел до времени за мост их родню: мамок, тятек, дядьев, а у иных и детишек малых.

Об горе своем, не сговариваясь, умалчивали: в дружине Рюрика не привечали тех, кто бился за свое, а не за князево и приглядывали за всяким, кому в голову приходили лихие мыслишки, а особо те, какие грозили перекинуться в смуту иль подбивали на бунт.

– Хельги, ладья очень хорошая и крепкая, – подошел Ньял, измаранный кровью. – Я знаю, что на ней пришел друг твоего врага, но при чем тут лодка? Забери себе!

– Запалю костер поминальный для всех, кого извел Буеслав и его псы, – лицо Хельги построжело. – Там у борта подраненный чужак лежит, так вот его тоже пожгу вместе с мертвяками, если не скажет, где искать Петела.

Северянин покивал понятливо:

– Это твой бой, Хельги. Я не стану спорить и даже помогу.

Дальше Тихий ни об чем не думал, делал свое дело, какое завсегда исполнял после сечи: обошел людей, поглядел на посеченных ворогов, унял тех воев, какие все еще злобились, пиная сапогами мертвых.

Через малое время ладью дотянули до берега*, сняли тюков, каких немало сыскалось, а потом уж искупались в реке.

Хельги скинул доспех, пошел в воду и долгонько тер руки, смывал вражью кровь, отпускал и злобу воинскую, и тяжкие мыслишки. Обсохнув, дождался, пока люди Ньяла поднимутся на драккар, а его десяток уйдет вслед за ними, и принялся за ражего воя, какого оставил в живых.

Тот оказался крепок и телом, и духом: молчал, скрипел зубами с досады, глядел смурно. Тихий спросил о Петеле раз, другой, потом без злости, раздумно молвил:

– Воля твоя. Молчишь, так молчи. Токмо не ори потом, когда ладью подпалю. Сгоришь, пеплом развеешься.

– Вона как, – ражий сплюнул, утер рукавом кровищу со лба. – Слыхал я про Хельги Тихого. Ты ли? Лютуешь? Петела хочешь поймать? Из-за чего закусились?

– Не твоя забота. Не пытай.

– Я ходил под Буеславкой. Расплевались зимой. Ему злоба в голову стукнула, взялся зверствовать у словен. Много весей пожог, ярился. Не по мне такое, чтоб сосед на соседа, брат на брата. Оставил его в Лихачах, он по весне сбирался с ватагой на Посухи идти.

– С чего ты принялся языком молоть? Огня испугался? – Хельги неторопко вытряхнул из отмытого сапога камешек.

– Я ничего не боюсь. Пожил и ладно. Тебе я не друг, знай об том, но и Буеславу Петелу руки не подам. Сыщи его, расквитайся за людишек.

– Жить хочешь? – Хельги прищурился.

– Не ты мне живь подарил, не тебе и отнимать. Если сгорю, стало быть, так боги порешили. Твори чего удумал, – ражий встал и повернулся идти на ладью, какую обложили со всех сторон и сухостоем, и ветками.

– Пошёл отсюда, – поднялся и Хельги. – Ступай один по миру, ищи, где приткнуться. Меча не отдам, встретишь недруга, зубами грызи. Как звать тебя?

– Военег, из Суров.

– Ступай.

Тихий дождался, пока Военег отошел подале от бережка, проводил его недобрым взором. А потом уж оглянулся на драккар, какой стоял посреди реки. Увидал Раску, хотел махнуть рукой унице, да передумал: все еще обидой полыхал, да такой, какой и сам разуметь не мог.

Взъелся на ясноглазую за то, что его слову не поверила, но более всего – за Вольшу. И так раздумывал, и эдак, да понял – не по нраву пришлись ее слова о бывшем муже.

– Это калека-то лучше всех? – ворчал себе под нос. – Глупая ты, Раска, неразумная. Его уж давно в яви нет, а ты все тоскуешь. Видно, правый Ньял, любила его. Может, и посейчас любишь?

И опять глядел на вдовицу, какая едва не повисла на борту драккара, будто хотела углядеть чего-то.

– Раска, слезь! – не вытерпел Тихий. – Сверзишься, потонешь!

Она руками всплеснула, закричала:

– Живой! Не пораненный⁈ Да чего ты там копошишься-то⁈ Все уж вернулись, а тебя нет!

– Соскучилась⁈ – прокричал Хельги.

– Еще чего! – осердилась. – Цел⁈

– Чего надо, то в целости! – Тихий обрадовался нежданной потехе. – Для тебя сберегал!

Ответом ему стал хохот воев и звонкий голос уницы:

– Точно ли сберег⁈ Так-то глянуть, разум утратил начисто! Позабыл в какой стороне ладья⁈

– Погоди, Раска! – Хельги вошел в воду. – Сейчас доберусь до тебя, а ты поглядишь, все ли при мне⁈ Ньял, друже, руку подай!

Пока ратники с хохотом переваливали мокрого Хельги через низкий борт, Раска стояла поодаль и смотрела недобро.

– Вот он я, разглядывай, – Тихий пошел к унице, широко раскинув руки.

Ждал, что ногой топнет, осердится, примется выговаривать: нравилось, как сверкают ее глаза, когда ругается. А она качнулась к нему, глядя испуганно:

– Олег, – прошептала, – рукав-то в крови. Никак подранили? Садись, садись скорее! Я мигом!

И метнулась к туесу, в котором уж булькало, вытянула палкой тряпицы из воды, а потом к нему бросилась:

– Рубаху скинь. Брось, потом прополощу. Ярун, – крикнула, – травок неси!

Ближник – вот чудо – и не подумал упираться, послушно вытащил из мешка увязанные в узел травы и поднес, протянул унице:

– Раска, а зачем тряпки варила? – спросил да глаза распахнул широко.

– Матушка учила тётку Любаву, а та – меня, – она хлопотала возле изумленного Хельги, стягивала с него рубаху вымокшую. – Сколь жили, никто от огневицы после ран не помер. Матушке бабка моя науку передала. Она из царегородцев, разумела многое. Мать говорила, что от всякой воды может болячка прицепиться, а если ее согреть, дать побурлить, так она и очистится. Огонь всякую гадость убивает, потому и тряпки в туес положила.

– Ты обварить меня собралась? – Тихий двинулся от уницы. – Раска, погоди, мы так не уговаривались. Да и не рана то вовсе, царапина пустяковая, само заживет.

– Сиди, сказала, – упала рядом с ним на колена и принялась руку разглядывать. – Не люблю крови, пахнет удушливо, аж муть в глазах. Хельги, ты стерпи, я быстро.

Пока Тихий глазами хлопал, удивляясь, она травок размяла, на тряпицу кинула. Послала Яруна за горячим взваром, сама же плечо Хельгино обмыла, а потом обметала крепенько, увязала, затворила кровь.

– Болит? Олежка, скоро пройдет, уймется. Не жжет? Подуть? – подвинулась ближе, положила горячие пальцы на плечо, а потом уж и в глаза ему заглянула.

Хельги подумалось, что ослеп он: Раскин взгляд согрел, а уж если правду говорить, так и обжог. Сердце Хельги Тихого толкнулось о ребра, застучало сильнее:

– Ты только болезных привечаешь? Мужа-калеку голубила, жалела. Меня подранили, так ты кошкой пушистой ластишься, а давеча ругалась и ногой топала. Надо покалечиться, чтоб вот так глядела?

Она сморгнула раз, другой, видно, удивилась:

– Как я гляжу? Я всегда так гляжу. Будет выдумывать-то.

А Хельги прикипел взором к Раске. Все подметил: и брови, изогнутые удивленно, и губы, румяные, манкие, и глаза – ясные, светлые, и волосы – густые русые, того самого цвета, какой Тихий очень любил. Дымка в нем сизая, но и просверк пшеничный.

– Олег, – шептала уница, – что ты? Зачем глядишь так? Не огневица ли у тебя?

И приложила ладошку к его щеке, да ласково так, легонько, с того Хельги малость ополоумел, качнулся к Раске, прошептал, едва не прижавшись лбом к ее лбу:

– Прости, красавица, бус я тебе не принес.

– Да и ладно, – она и не отодвинулась, глядела, как девчонка: глаза широко распахнуты, брови изогнуты. – Лишь бы живой был. А бусы не насытят и не обогреют, звенят только, и что с того?

Хельги уж открыл рот посулить ей и бус, и полотна, и звезду с неба, но заскулил Рыжий:

– Раска, мне бок раскровянили, помираю, – сидел, закатив глаза, и по всему было видно, притворяется. – Иди скорее, обними. Хоть почеломкаемся на прощание.

– Ося, чего у тебя? – Раска отвернулась от Тихого, теперь жалела Рыжего. – Ты погоди, я гляну.

– Не иди к нему, Раска, – Ньял влез. – Он тебя обманывает. У меня большая шишка на голове. Это очень больно.

– Что шишка! – Ярун встрял. – Вот у меня плечо исполосовано и щека расцарапана! Раска, ко мне иди, ко мне!

Тихий ждал, пока Раска сообразит, что парни шутейничают, да начнет потеху. Дождался: уница встала, выпрямилась во весь рост и…:

– Брехуны пёсьи! Ни к кому не пойду! Нашли забаву! Вот накликаете на себя болячек, не обрадуетесь! – ругалась, ногой топала.

Хельги малое время послушал потешную перебранку, а потом уж и задумался: и об Раске, что жалела всякого, кому больно, и о себе, дураке, какому поблазнилось, будто ворохнулась к нему уница.

Глядел на вражью ладью, горевшую ярко, подпаленную пущенной с драккара стрелой, на сосны высокие и ясное синее небо, а мыслями был далеко. Не знал Тихий, что больше гложет его: то ли жалость Раскина, то ли ее злоба. Через малое время порешил, что ее взгляд: не было в нем холода, но и тепла – тоже. Вот оно и грызло больно. А еще более то, что сам, дурень, прилип к ясноглазой, вспыхнул в один миг да с первого погляда.

– Ну уж нет, Раска, – шептал себе под нос. – Так мы не уговаривались. Бегать за тобой, слова ждать ласкового? Тому не бывать. Ничего, пройдет блажь. У меня иное дело есть, да поглавнее. Пока Буеслав Петел жив, я ни за каким подолом скакать не стану.

Тем унял себя, улыбнулся, а миг спустя, понял – рано обрадовался.

– Хельги, тебе взвару горячего дать, нет ли? – Раска подошла, присела рядом. – Ничего не болит? У тебя рубаха-то чистая есть? Я принесу, ты сиди! В суме твоей взять, да? Накинуть надо, озябнешь.

Тихий замер, глядя в ясные глаза окаянной уницы, потом вздохнул тяжко, почуяв, как сердце глупое забилось сильнее:

– Принеси. И рубаху принеси, и взвару. И со мной посиди, – повелел.

– Я мигом, Олежка! – подскочила и бросилась его наказ исполнить.

Хельги и сам не разумел, с чего вдруг заулыбался шире некуда: то ли потому, что бежала завлекательно, то ли потому, что перечить ему не стала.

От автора:

Дотянули до берега – ладьи были плоскодонными, могли пройти и по неглубокой реке. Иногда их перетягивали из протоки в протоку, это было возможным именно из-за плоского дна корабля.