Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 30

– Куда ты? – Раска вцепилась в рукав Хельги, взором молила, отпускать не хотела.

– Каши тебе принесу, взвару горячего. Обсохнуть обсохла, теперь согреться надо. Чего боишься? С тобой я, вокруг мои люди. Раска, любая, зачем смотришь так? Страху натерпелась? – Тихий накрыл ее пальцы ладонью, наново уселся рядом под низким бортом кнорра.

Уница слов не нашла, не смогла высказать ни любви своей, ни боязни. Глядела на Хельги так, будто видела в последний раз. Ничего не упустила: ни бровей вразлет, ни соскобленных висков, ни взгляда горячего. Хотела спрятать в памяти, чтоб в тяжкий миг вспомнить любого. Смотрела и жалела лишь о том, что ночь наступала, укрывала теменью реку, берег и Тихого.

С того мига, как обняла Хельги, боялась утратить его вновь. Крепко помнила слова Велеса: «Нить твоя изворачивается» —, с того и не ведала, как все сложится. Ждала беды, не верила боле в свою удачу.

– Раска, – Тихий цапнул ее за подбородок и заставил смотреть на себя, – о чем молчишь? Говори сей миг.

– Олежка, побудь со мной, не уходи, – прошептала жалобно. – Не хочу я каши.

– С тобой буду, глаз не спущу, – Хельги обнял крепко, прижал к себе. – Чую, думки у тебя горькие. Расскажи мне, Раска, не томи. Смолчишь, осержусь.

Уница лишь крепче обняла и спрятала личико на его груди. Знала, что северяне смотрят, да себя удержать не могла: едва живи не лишилась, так для чего на других оглядываться. Разумела крепко, что времени на счастье мало дадено, с того и не хотела тратить его ни на кашу, ни на взвар, а только лишь на любого.

– Олег, – прошептала, – я никому тебя не отдам. Скольких потеряла, скольких за мост проводила, а тебя беречь стану. Как много времени утратила, какой глупой была, гнала тебя и любви не принимала. Олег, слушай меня, слушай, люб ты мне, тобой дышу и так будет вовек. Куда б ты не ушел, ждать стану, каким бы не вернулся из сечи, не оставлю. Взамен ничего не попрошу, только живой будь.

Умолкла, слушая, как громко бьется под ее щекой сердце Хельги.

– Слов твоих не забуду, – сказал тихо. – Но об таком не думай и не говори боле. Вот он я, живой. Прилип к тебе, не оторвать. Что стряслось, чего боишься?

– Скажи ему. – Голос Военега раздался рядом.

Раска вздрогнула и голову подняла: Сур стоял над ними, протягивал две мисы с кашей.

– Уши греешь? Подслушивать взялся? – Хельги озлился, оглядел Военега, послед повернулся к Раске: – О чем он толкует? Отвечай, молчунья.

– Скажи ему, пущай знает, – Сур поставил мисы, встал поодаль. – Ты смолчишь, я обскажу. Раска, все под богами ходим, сколь нам отмеряно, никто не знает.

– Да говори! – Хельги встряхнул уницу.

Она слов не нашла, наново приникла к Тихому, вцепилась в его рубаху.

– Она с Велесом сторговалсь. Свою живь за твою отдала. Чего лупишься? Я сам видел, – Военег ухватился за опояску, выговаривал. – Ушел к веси разведать что и как, а вернулся, Раска уж у Арефы была. На поляне стояли, так все люди как люди, а у твоей просверк в глазах, будто из нави вывалилась. Я-то думал, что померещилось, потом услыхал, как просила Велеса зарок сдержать, тебя в живых оставить, а ее погубить. Не веришь? Зря. Я такого насмотрелся. Жена моя, Жданка, чуть ведала. Недоле* требы клала. Всякий раз, как просила нить извернуть, в глазах блестело, да так, что мороз по хребту шел. Жданка невезучая, видно, выбрала ее Недоля, несчастной сделала. Да какая б ни была, дорога мне. Все отдам, лишь бы найти ее и дочку.

Сур высказал и ушел, а на кнорр тишина пала: северяне спать укладывались, Тихий молчал, будто, пропал в думках. Лишь Волхов полноводный шептал, плескал волной о борт, нес людишек торопко, словно знал – домой хотят.

Через малое время почуяла уница, как вздохнул Хельги, да не тяжко, а легко:

– Раска, с тебя я потом спрошу, за все мне ответишь. Хотела в нави от меня укрыться? Не выйдет по-твоему, везде сыщу. А про расчет с Велесом забудь, нет на тебе долга.

– Не пойму я, – уница затрепыхалась, отодвинулась от Тихого. – Ты об чем?

– Об том, – Хельги смотрел горячо, но без злости. – Велес слово свое сдержал, оборонил меня. Я все разуметь не мог, откуда коняга тот взялся, какой от стрелы меня заслонил. Думал, показалось, а теперь знаю наверно, что животина непростая. А вот тебя сберегли не боги, а случай. Военег рядом оказался, тебя выручил и вернул мне долг. То не промысел богов, то мои дела, и об том Перун Златоусый нашептал. Нить извернулась, никто боле с тебя не спросит, а вздумает, я встряну. За мост она собралась, как же. Кто ж тебя отпустит?

Раска замерла, все разуметь не могла: рыдать иль смеяться? Послед сотворила и то, и другое, да еще и ругаться принялась:

– А чего молчал⁈ – шептала зло, не хотела, чтоб услыхали.

– А ты чего⁈ – и Хельги взвился. – Чтоб боле такого не творила! Раска, нельзя нам порознь. Оставишь меня, беда явится. Ужель не разумела еще? Как увел я десятки, так тебя Мелиссин забрал, как ушел я Петела искать – Арефа тут как тут. Тебе неволя, а мне меч в сердце. Ай не так?

– Так! – ругалась Раска. – А чего уходишь тогда⁈

– Сколь повторять⁈ Я княжий человек!

– Еще чего! Сначала мой, потом уж княжий!

– Не ругайся, ясноглазая, – Тихий качнулся к ней, крепко обхватил за шею под косами. – Сама не ведаешь, сколь хороша, когда сердишься. За что ж мне такое наказание.

Уница и слова позабыла: глядела на Хельги, какой обжигал взором. Сердитость уняла, а вот пламени любовного не удержала. Потянулась к Тихому, обвила руками и приникла.

– Вон как, – шептала. – Я наказание? А говорил, что свет твой.

– Раска, с огнем играешь, – опалил дыханием ее шею. – Сей миг за борт кину и сам за тобой прыгну. Чай, до берега недалече, дотяну.

– Напугал, – тянула Хельги к себе, ждала поцелуя. – Думаешь, упираться стану?

Тихий обнял крепче, огляделся, послед обжог губы поцелуем, да таким, что Раска дышать забыла. Чуяла его огонь да свой отдавала щедро и без оглядки.

– Дойдем до Новограда, умыкну*. На берег не успеешь ступить, заберу в свой дом и не выпущу, – Хельги целовал наугад: в щеки, в губы. – Раска, перечить не смей.

– Олежка, погоди, – просила, – погоди. Как же я уйду? А Улада, а Сияна как? Дай хоть свидеться с ними. Олежка…

– Чего ж свади не просишь? – оторвался от нее, в глаза заглянул. – Подарков тебе не надобно?

– Не надобно, – покачала головой. – Сама стяжаю. Ой, Олежка, ты ж не знаешь, – затрепыхалась, полезла в кошель на опосяке. – Я с прибытком. Арефа злата с собой вез, так мы с Военегом забрали, еще и коней продали…

Запнулась, разумев – не ко времени, а послед и вовсе испугалась, что Хельги осудит, слов злых кинет; тот же помолчал, а через миг захохотал:

– Эва как, – утирал смешливые слезы. – Раска, глядишь, я и вовсе обленюсь при такой-то жене. Иной раз думаю, что деньга сама тебе под ноги валится. Любит тебя Велес, дарит щедро.

– Смешно ему, гляньте, – ворчать принялась. – А что такого? Надо было там кинуть? Не взяли бы, так иной кто позарился. Да чего ты смеешься-то?

– А чего ж еще делать? – вздохнул Хельги. – Были б одни с тобой, я б не хохотал. Раска, смеюсь, чтоб не рыдать. Косы у тебя разметались. Красивая, смотреть больно.

– Ой ты, – потянулась прибрать волоса, а Хельги не дозволил: взял ее за руки и поцеловал в ладошки.

– Не надо. Не опасайся, темно, да и спят все. Никто не увидит, а я любоваться стану.

Раска промолчала, вспомнив чернобрового Арефу и то, как жадно тянул руки к ее волосам. А через миг разумела, что от Хельги такие слова отрадны, а если правду молвить – милы до румяных щек.

– Ты вот давеча про подарки сказал, так…

– А я все ждал, когда спросишь, – Хельги обрадовался, потянулся и поцеловал легко в теплый висок. – Отказу не будет. Дам все, что пожелаешь.

– Свези меня на отмель и со мной останься. Олежка, хоть ненадолго, – шептала жарко. – Боле ничего не хочу.

Хельги замер, послед обнял крепко и положил широкую ладонь на голову уницы:

– Завтра будем в Новограде, так я пойду к волхву, обряда попрошу. Окрутит, уйдем на отмель. Пусть малое время, но там побудем. Раска, жатва вскоре. Зарок даю, соберем новь, увезу, куда пожелаешь.

– Благо тебе, – прошептала тихонько и ткнулась носом в его шею.

– Не мне, любая, тебе. За то, что веришь, за то, что себя не пожалела, а меня от смерти спасла. Раска, не смей боле такого творить. Не смей, слышишь.

– Да как же…

– Так же, – осадил Хельги. – Сама давеча говорила, что я вой, а ты – баба. Мне оборонять, мне стоять меж тобой и ворогом, кем бы он ни был. Хоть смерть, хоть тать, хоть лихоманка.

– А мне чего ж? – пождала губёшки жалобно. – Сидеть, помалкивать?

– А тебе охота ратиться? Иль себя губить? Раска, любая, я теперь с тобой. Знаю, отчего воюешь, и в том вины твоей нет. Кто ж в ответе за то, что осиротела? Что мужа-калеку берегла, а не он тебя? Уймись, счастлива стань, а мне мое отдай. Хочу беречь тебя, в том моя отрада. Поверь и послушайся меня.

– Еще обряда не сотворили, а ты уж указывать принялся, – Раска насупилась, отвернулась от Хельги.

– Боле ни о чем не попрошу, – тронул за плечо ласково. – Торгуй, сварливься сколь захочется. Ни в чем не откажу. Раска, не злись.

– Тогда вот тебе мой сказ, – обернулась. – Одна у тебя буду. Второй жены не дозволю.

– Я ж не убивец какой. Приведу меньшуху, она при тебе и дня не проживет, сама на косе удавится. Будь по-твоему, Раска, – Хельги, по всему было видно, смех душил.

– Тогда и ты знай, Хельги Тихий, обидишь меня, не увидишь боле, – Раска говорила тихо, от сердца.

– Грозишься? – бровь изогнул, стращал.

– Упреждаю, Олег. И хочу, чтоб знал, гордости во мне не меньше, чем сварливости. Говорила тебе, раздумай, нужна ль такая жена, – вздохнула горестно: умаялась за день, руки-ноги тяжкими стали.

– Не о том говоришь, любая. Спроси лучше, нужна ль мне иная. Сразу отвечу – другой не надобно, – протянул руку и обнял. – Раска, вижу, устала ты. Усни, я рядом буду.

– А ты как же?

– Не думай об том, – поднялся, расстелил шкуру. – Ложись.

Раска сморгнула раз, другой и улеглась. Сама не знала, сколь велика усталость: едва прислонилась щекой к теплому, так и провалилась в сон.

Утро встретила поздно: заспалась, а Хельги будить не стал. Села на лежанке и огляделась. Через миг разумела, что такой отрадной яви давненько не видала: небо синее, солнце ласковое, ветерок нежный. По берегам зелено: луга, сколь глазу видно, леса вдалеке, перелески густые. Домки стоят крепенькие, стада бродят тучные, а поля колосятся золотой пшеничкой.

Так бы и глядела, да опамятовала: не умыта, не чесана. Подскочила, принялась одежки расправлять, да пожалела рубаху, какая прорвалась на локте и у ворота.

– Эдак он на меня и глядеть не станет, – приговаривала, плела долгие косы, увязывала поясок и туго затягивала бабью поневу.

– Хей, красивая Раска, – Ньял крикнул с носа кнорра, рукой помахал. – Наверно, ты хорошо спала. Очень румяная. Иди сюда, я травы в котел кинул. Тебе понравится.

– Хей, – улыбнулась. – Иду.

И пошла, отыскивая взором Хельги; тот не промедлил, явился ровно в тот миг, когда Ньял протянул руку, чтоб взять Раску за плечо:

– Умойся, – сказал тихо, подал чистую холстинку. – И возвращайся. Ждем тебя.

Утричали тихо и отрадно, одна беда – взоры северян. Глядели не без интереса, но глаза отводили, особо тогда, когда Тихий брови изгибал злобно.

Через малое время кормщик сказал, что град вскоре, тогда уж засуетились: Хельги кричал на ладьи, чтоб ходу прибавили, варяги налегли на весла. А Раска, не желая путаться под ногами у воев, встала у борта, глядя как из-за леса показывается Новоград: стены высокие, домов не счесть.

Пока причалились, на берегу уж толпа собралась. Встречали новгородцы ратных, выглядывали своих, да с надеждой. Дети отцов ждали, бабы – мужей, матери и отцы – сыновей. Тихо стало, тревожно: всякий боялся дурных вестей, загодя опасался услыхать, что родной не вернулся.

Вот в ту тишину и шагнул Хельги, поклонился людям и высказал:

– Здравы будьте. И зла не держите, привел не всех. То доля ратная, горькая. Татей извели вчистую, долг свой исполнили. Тот, кто за мост ушел до времени, покрыл себя воинской славой. В том клянусь я, десятник князев, Хельги Тихий.

Послед мужи пошли с ладей: толпа загомонила. И смех средь людей, и плачь, и вой.

– Раска, – Хельги подошел к унице, какая стояла в сторонке, жалела осиротевших да овдовевших, – до дому тебя Военег отведет. Я ответ сотнику дам, и к тебе вборзе. Об одном прошу, не угоди в беду, пока меня рядом нет.

– Ступай, – отпустила, кивнула. – Иди без опаски и обо мне не тревожься. Ждать буду.

Огляделась, выискивая Сура, а увидела Ньяла; тот подошел тихо и протянул суму тугую:

– Я нашел для тебя подарок, Раска. Возьми. Это к свадьбе. Я буду очень счастливый, если наденешь его.

– Ньял, – уница голову опустила, – благо тебе. Не могу взять…

– Можешь, – кивнул, – и возьмешь. О большем не прошу. Я очень хочу, чтобы ты обо мне помнила, а я о тебе позабыл. Я знаю, что это нечестно, но хочу. Наверно, я зол на тебя. И немножко на Хельги. Ему я подарка не подарю, он уже и так получил самое лучшее. И ты знаешь, что говорю о тебе.

– Ньял… – подалась к варягу, руку протянула, будто просила об чем.

– Не нужно никаких слов, – обнял уницу крепко, прижал к сердцу, но и отпустил скоро. – Прощай, – взмахнул рукой, зашагал торопко и скрылся в толпе.

– Идем нето, – Военег показался. – Хорошо, что Тихий не видал. Инако быть драке.

Раске осталось лишь вздохнуть, и в который раз подивиться судьбе, какая поворачивалась к людям разными своими боками: кому радости отмеряла, кому печали, а о ком и вовсе забывала, оставляла один на один с живью – серой, скучной и беспросветной.

До подворья Раскиного добрались быстро: чем ближе к дому, тем сил прибавляется. Как шагнули в ворота, так и услыхали:

– Раска! – Улада бежала с крылечка. – Расушка! Живая! Голубушка!

Подбежала рыжая, повисла на шее, слезами рубаху измочила. Вслед за ней выскочила из домка Сияна, да встала столбом. Побелела, руку к груди вскинула и взвыла:

– Батюшка! – кинулась к Военегу. – Батюшка мой…

Раска с Уладой замерли, глядя на воя и девчонку. Могутный, будто толкнул кто, качнулся к дочери, обхватил ручищами:

– Род всемогущий, благо дарю. Сберег, не оставил. Сиянушка, мать где? Что? Чего молчишь? – брови изогнул горестно, видно понял, что хорошего не услышит.

– Померла, – Сияна рыдала. – Меня Раска выкупила, в своем дому приютила… Батюшка, родненький…

Уница двинулась бездумно к крыльцу, да осела кулём мягким на приступки. Все шептала:

– Макошь Пресветлая, почто с людьми играешь? Сердца не хватит обо всех печалиться. Пожалей, выглади полотно судеб, не бездоль боле. Натерпелись все, дай роздых, подари отрадой хоть на малое время.

От автора:

Недоля – пряха. Богиня, которая плетет полотно людских судеб и исключительно несчастливое. Недолит.

Умыкну – традиция, обряд. Умыком называли предсвадебное действо, когда жених умыкал (крал невесту без согласия родителей) для последующего совместного проживания. Если жених хотел наладить отношения с родней невесты, после умыка он платил на нее вено (выкуп).

Глава 31

– Раска, – Хельги шептал, стучал в ставенку, – Раска, спишь, нет ли? Да выгляни! День не видел тебя, скучал.

Тихий потоптался малое время, послед огляделся, выискивая камешек: хотел в окошко кинуть, позвать любую. Да по сумеркам ничего не приметил, пришлось нагнуться, под куст заглянуть.

– Сур, гляди-ка. – Голос Звяги послышался рядом. – Мечется, как щеня неразумный. Хельги, парнячье донимает? Одна ночь до свади и ту перетерпеть не можешь?

– Мается, – Военег кивнул и шагнул ближе к Тихому. – Боишься, что не убережем ее? Напрасно. С ней Малуша, Улада и Сиянка. Только с влазни привели, косы чешут, песнь поют невестину. Сказать чего надо? Так мне говори, я слово в слово передам Раске.

– Обойдусь, – Хельги поглядел на обоих не так, чтоб добро. – Чего вылезли?

– Слыхал, Военег? Женишок-то лается, – Звяга засмеялся и обернулся к Тихому: – Ступай отсель. Ныне я Раскин батька. Завтра окрутим, все честь по чести, а потом уж забирай ее, пущай тебя разувает*. Иль ты пришел ее умыкнуть?

– У кого умыкать-то, дядька? Чай, безродные мы с ней.

– Так-то оно так, но обычай соблюсти надо, – Звяга ликом посуровел. – Иди, сказал. Полуднем свидитесь. Волхв на берег придет*, обряд сотворит, тогда уж забирай, слова поперек не скажу. Хельги, сколь натерпелись, так хоть перед богами покажитесь, авось беречь станут. Свадь завсегда благо.

Тихий насупился, потянулся пригладить косу, какой осталось не так, чтоб много:

– Военег, глаз с нее не спускай.

– Не спущу, – могутный кивнул. – Себя не пожалею, а ее сберегу. Она дочь мою приветила, должок за мной.

– Будет вам лясы точить, – Звяга подтолкнул Тихого кулаком в спину. – Ступай. Не гневи богов.

Хельги брови насупил, но перечить не стал, знал, что дядька не отступится, и с подворья не уйдет. А при нем какие уж встречи? Так, гляделки напрасные.

У ворот Тихий не задержался, обогнул лишь колючий куст, какой невзлюбил с прошлого раза, за то, что рубаху изорвал и плечо раскровянил. На улицу шагнул, огляделся привычно, да и побрёл к своему домку.

Шёл, раздумывал, да не снес мыслишек: тяжелы оказались. С того свернул с натоптанной, да уселся под березой, какая выросла изогнутой, едва ль не скрученной. Прислонил голову к шершавому стволу и будто сам с собой заговорил; вспомнил и детство свое безотрадное, и то, как тяжко далось ему воинское учение на варяжской ладье. Но и об ином думал: о друзьях верных, каких нашел, к каким прислонился, да им стал подпоркой в живи и в рати.

Чуял Хельги, что мытарства к концу подошли, что судьбина его извернулась, вот прямо как ствол березкин. Все, чего хотел, сотворил: достатка стяжал, славы воинской, и кровной мести. Но не тем сердце полнилось, не к тому тянулось; серебро живь облегчало, да не согревало, слава радовала до поры, пока не стала привычной, помщение – случилось и прошло, оставив по себе больше горечи, чем отрады. Для Тихого иное время настало, да то, какого и сам не ждал – любовь обрел, а вместе с ней, и твердь под ногами, и крыла за спиной.

Вздрогнул, когда вспомнил Раску и то, что не задумавшись, порешила живь свою отдать за него. Знал – достаток утратишь, наново стяжаешь, славу упустишь – вернешь, а любую потеряешь, самому пропадать.

Хельги вздохнул тяжело, да высказал березке:

– И тебя в узел свернуло? – обратился к деревцу. – Вот и моя судьбина не так, чтоб прямая. Как мыслишь, теперь гладкой станет?

Березка не ответила, но листами шевельнула, осыпала шелухой с долгих сережек, будто посмеялась по-доброму над Хельгиными словами, но и посулила счастья. А оно и не задержалось: услышал Тихий голос уницы.

– Олежка, ты ли?

Хельги обернулся, зашарил взглядом вкруг и приметил Раску: стояла через дорогу, аккурат там, где два заборца сходились друг с другом. Мига не прошло, как оказался возле нее, толкнул в закуток тесный и обнял:

– Думал, не увижу нынче, – целовал в теплую душистую макушку. – Звяга с Военегом встали в дверях, не обойдешь. Как выскочила? Сур похвалялся, что глаз с тебя не спустит.

– Подворье-то мое, – шептала уница, обнимала жарко, – чай, знаю, куда пролезть. Слыхала, что приходил, вот и пошла к тебе.

– Раска, дядья правые, – Хельги со вздохом выпустил из рук ясноглазую. – Негоже перед свадью с невестой видеться. Шел к тебе, кольцо отдать. Хочу, чтоб видели люди, замужняя ты.

Вытащил из-за пояса колечко, глянул на уницу; та прижала ладошки к щекам, глаза распахнула на всю ширь:

– Олежка, красота-то какая, – потянулась взять подарок.

– Руку подай, – взял теплые пальчики и надел кольцо на безымянный*, послед полюбовался на блескучее серебро с причудливой вязью. – Раска, теперь знаю, чую как-то, что беды миновали.

– Загад не бывает богат, Олег. Ты сам меня в жены просил, теперь жди всякого, – улыбнулась проказливо, перекинул долгую косу за спину.

– Эва как, – шагнул к Раске, едва не прижал ее к забору. – Благо тебе за посул, красавица. Пусть всякое и творится, лишь бы не к худу. Глядишь, не соскучимся.

– Когда ж ты со мной скучал? – бровь изогнула.

– Твоя правда, ни днём, ни ночью покоя не было, – склонился к Раске, запечатал манкие губы жарким поцелуем.

И вовсе пропал бы, да услыхал голос Сура:

– Дорвался. Вот ведь шельма, – Военег стоял у забора, прислонясь плечом к столбушку. – Ладно уж, строго не спрошу. Хельги, уходи, не гневи богов.

– Да чтоб тебя, – Хельги обнял румяную Раску, прижал к боку. – Уйду, не промедлю. Дай словом перекинуться, а там ужо…

– Я поодаль встану, – Сур кивнул и отошел.

– Олег, спаси бо тебя за подарок, – Раска полюбовалась колечком, а послед достала из-за пояска кругляш блескучий. – Я ведь тоже не с пустыми руками. Вздень, носи, сколь сможется. Скинешь его, буду знать, что разлюбил.

Хельги долго глядел на кольцо – серебро черненое, узор обережный – послед вздохнул легко, будто камень с плеч уронил:

– По сию пору не верил, что свадь будет. Сей миг разумел – то явь, не сон. Сама вздень, – протянул руку, дождался, пока Раска кольцо надела. – Не сниму, не надейся.

– Ужо я постараюсь, чтоб не снял, – уница взглядом ожгла, послед улыбкой подарила, да такой, что у Хельги в глазах помутилось. – Олежка, как праздновать станем? Кого за стол сажать? Родни-то нет.

– Об том не думай, ясноглазая. На меня смотри и радуйся. Остальное – пустое, – Тихий наново сунулся поцеловать. – В рощицу близ Волхова выкатим бочонки и снеди снесем. Малуша расстаралась, сестрица Ярунова помогла. На свадь десятники мои придут, семьи приведут. О нас порадуются, угостятся. А тебя в мой дом дядька Звяга сведет.

Хельги уж надумал прижать Раску к забору, да не успел: Сур подал голос:

– Знаю, что не ко времени, но говорить хочу об Уладе. Нынче рыдали с Сиянкой, расставаться не хотели. Ты, чай, рыжую к себе в дом заберешь, а дочь моя с того печалится. Да и подворье твое, Раска, опустеет. Ты б продала мне домок, а я б расчелся златом. А Уладку оставил бы, дочкой приветил. Не родня, то правда, но не обижу, зарок даю. Ты погоди, дай сказать. Рыжая повадкой в жену мою. Та тоже вечно все роняла. Сколь горшков переколотила, не счесть. Пусть с нами живет, все веселее. Парень для нее сыщется, так приданого за ней дам.

– Улада мне едва ль не сестрица. Как же я оставлю ее? Она-то знает, о чем ты посейчас уговариваешься? Ведь девица, не короб какой, чтоб ставить куда хотелка подскажет, – уница затрепыхалась. – И про домок надо раздумать. Сколь деньги дашь, а?

– Все, Сур, прощайся со златом, – Хельги и не хотел, а засмеялся. – Без порток тебя оставит, попомни мое слово.

– Раска может, – могутный вздохнул тяжко. – С Уладой сговорюсь. Светлая деваха, добрая. В глазах просверк чудной. Ведает, не ли?

– Ведает. Да и еще кой-чего, но об том сам разумеешь. Скажу, так не поверишь, – Раска вздохнула, прижалась щекой к плечу Хельги. – Домок продам, лишнего не спрошу. Да новь тебе перейдет, не я ее сеяла, не мне и собирать. Разочтись за жито, и квиты мы. А про Уладу, как сама порешит. Я ж недалече, через улицу. Худо ей станет при тебе, так заберу. Дозволишь? – заглянула в глаза Тихому.

– Все дозволю, – Хельги улыбку давил, отрадился тому, что попросила, не стала норов показывать.

– Добро, – вздохнул Военег. – Счастливы станьте. А я требы за вас положу. Вытянули меня из болота, путь указали и приветили. Кто б я стал без вас? – помолчал: – Рассвет вскоре. Пора.

Пришлось отпустить ясноглазую, да смотреть, как Военег ведет ее прочь. Тихий не печалился, крепко верил в свое счастье, чуял, что добром обернется.

Дошел до своего дома, вскочил на приступки, и в клеть. Там огляделся и улыбнулся отрадно; по углам бочки с пшеничкой, горшки с медом*. В стенах стрелы воткнуты, на них калачи понавешены. Лавка – широкая и крепкая – устлана новой мягкой шкурой. Тишина, благодать, да будто свежим чем веет: то ли деревами, то ли травами.

Хельги в клети не задержался, ушел в подклет и улегся на лавку, аккурат против той, на какой посапывал Буян. Храпел закуп, да Тихому не помеха: уснул в один миг, да с дурной улыбкой на губах.

От автора:

Разувает – часть свадебного обряда славян. Жена разувает мужа пред брачной ночью, тем показывает, что будет ему покорна.

Волхв на берег придет – свадебный обряд проводили у огня на капище или у воды (реки).

Кольцо – кольцами обменивались и в древности.

На безымянный – свадебные кольца надевали на безымянный палец, будучи уверенными, что именно через него проходит сердечная жила.

Бочки с пшеничкой, горшки с медом – обрядовое украшение комнаты перед брачной ночью. Равно как и стрелы, а на них калачи.