Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

– Ну расскажи, – упрашивала Раска. – Взаправду соленое?

Хельги прищурился, оглядел уницу, полюбовался на щеки ее гладкие, на глаза бедовые, на губы манкие:

– С вечера не умолкаю, ясноглазая. Эдак язык отсохнет. Не жаль меня?

– Олеженька, ну страсть как любопытно про море. Ужель конца и края ему не видно? Ужель шире Волхова? – гладила по плечу, смотрела ласково, но и с хитрецой. – Ты сильный, крепкий, уж сколь наговорил, так осиль еще два слова. А я метнусь и квасу тебе холодного принесу. Хочешь?

Хельги улыбнулся счастливо, прикрыл глаза и прислонился к столбушку: сидели на крыльце Раскиного дома долгонько. Давно уж звезды небо усыпали, луна вошла в силу, засияла не хуже солнца, а уница все не отпускала, да и сам Тихий уходить не хотел, а если правду молвить – не желал, чтоб ночь эта предлетняя закончилась.

– Квасу хорошо бы, – кивнул пригожей. – Только уж возвращайся вборзе.

– Что так? – она встала с приступки, взгляд кинула нежный. – Боишься соскучиться?

Хельги хотел уж слов ласковых наговорить, рассказать, как люба ему, но сердце шептало иное, вот его и послушался: поднялся, взял Раскину руку и приложил к своей груди.

– Боюсь, любая. Боюсь соскучиться, боюсь утратить тебя, боюсь оставить одну.

– С чего вдруг оставить? – она улыбнулась до того отрадно, до того светло, что Тихий едва не задохнулся.

– Завтра уведу десятки к Огникову, там ватага Буеслава Петела, – увидал, что уница затревожилась, собралась ответить, но упредил ее: – Раска, погоди, дай договорить. С того дня, как встретил тебя, знал – ты мой свет. Ты одна согревала меня в темени и безысходности. Сколь ратился я, сколь крови пустил, сколь пролил сам, а сердцем не очерствел и все с того, что о тебе помнил. К тебе шел все десять зим, ни днём, ни ночью не забывал. Да и как забыть глаза твои ясные, ямки на щеках? На ладье по ночам завсегда знобко, а я спать ложился под лавку, все думал, что ты обнимаешь: ручки тонкие, а ладошки жесткие. Тепло становилось, покойно. Рук твоих я до последнего дня не забуду, и того, как сопела мне в шею. Не ведаю, для чего свели нас боги в той веси, но чую, что их промысел. Ответь, разве бывает так, чтоб всякий день думать об девчонке, какую видел всего лишь раз? Раска, может, полоумный я? Звяга дурнем меня зовет, так, стало быть, правый он?

Умолк, глядя в Раскины глаза; видел в них свет теплый, отблеск жаркий, нежность, какой не ждал.

Через миг взор ее потемнел, брови изогнулись горестно:

– Не пущу! Не отдам! Моё! Не знаю никакого Петела и знать не хочу! Пусть все под землю провалится, пусть все сгорит, а тебя не отпущу! Олег, почто⁈ Куда⁈ – обняла его крепко, вцепилась в рубаху – не оторвать!

– Раска, слушай, слушай меня, – прижал к себе, обвил руками. – Вернусь к тебе. Если кто и сбережет меня, так только ты. Дай зарок исполнить, а потом спрашивай с меня все, что пожелаешь. Велишь утопиться, так в омут кинусь без раздумий. Велишь сгореть, сам себя сожгу. Только жди меня, Раска, жди. Думай обо мне, не забывай, и я вернусь.

– Еще чего! – она слез не удержала, зарыдала. – Не уходи, тогда и ждать не придется!

– Не плачь, сердце мне не рви, – целовал ее теплую душистую макушку. – Раска, любая, я князев человек и долг мой ратный.

– Князев? – всхлипнула. – Вот иди и с ним обнимайся!

Хельги хоть и был в печали, а все ж улыбнулся довольно: Раска гнала его, ругалась, а за рубаху держала до того крепко, что ткань трещала.

– Можно и к князю пойти, чего ж нет. А ну как не захочет обнять меня в ответ?

– Болтун, – рыдала уница, заливалась слезами.

– Раска, ты покрасивее князя будешь, – сказал и принялся ждать ее ответа.

Чаял услышать всякое, но не такое:

– Влада еще красивее, – Раска вздохнула тяжело и прижалась щекой к его груди.

Хельги опять улыбался, да все разуметь не мог с чего так: ведь разлука близка, ворог кровный рядом, а он, дурилка, счастливится:

– Так и Ньял краше меня. Чего ж со мной обнимаешься?

– А надо с ним? – Раска подняла к нему личико, взглянула не так, чтоб добро.

– Почто меня пытаешь? Сама думай с кем обниматься, – Хельги прятал улыбку.

– А чего тут думать? – Раска выпуталась из рук Хельги и отступила на шаг. – С князем. Видала я его хоромы. Там, чай, коробов со златом в каждом углу. Да и сам Рюрик куда как важный. И дружина при нем, и ладей не счесть, и слово его главное.

– Мне-то не ври, – Тихий взял уницу за руку и к себе потянул. – Хотела бы злата, ушла б с Мелиссином.

Раска руки не отняла, шагнула ближе и в глаза ему заглянула. Хельги потерялся: взора ее разгадать не смог. В светлой ночи чудно сияли бедовые Раскины очи, сулили отрады, окрыляли надеждой.

– Олег, давеча говорил, что мог бы, так женой меня взял. Не можешь с того, что не хочешь вдовой оставить? Ты тогда уж знал, что Петел близко?

– А с чего ж еще, Раска? Вдругоряд овдовеешь, так шептаться станут. Не ровен час порченой назовут. Не хочу печалить тебя, любая, не могу явь твою горькой делать.

– Ах ты! – уница озлилась, толкнула от себя Хельги. – Из-за тебя слезами умывалась! Думала, что Владке обещался!

– Раска, да погоди, – Тихий качнулся обнять.

– И слушать не стану! – ругалась. – До времени себя схоронил⁈ Слов таких не говори, думать об том не смей! Вдовой делать собрался! Да как язык твой повернулся такое сказать⁈

Хельги слушал ее, любовался, а сам будто хмельной сделался: теперь знал наверно, что люб ей. С того и обрадовался, и улыбкой просиял.

– Гляньте на него, еще и скалится! – уница дышала тяжко, глядела горячо, но и тревожно.

– Не горюю, то правда. Ругай сильнее, тому рад. Раска, стало быть, дорог тебе, если так злишься.

Ждал ответа от нее, хоть злого, хоть иного какого, а дождался слез:

– Не пущу в навь, никому не отдам, – наново зарыдала и кинулась к нему на грудь. – Олег, ждать тебя стану. Глаз с дороги не спущу, пока не вернешься. Всякий день требы буду класть, лишь бы сберегли тебя боги. Всем поклонюсь, да хоть нежити, только бы защитили тебя.

– Раска, опять плачешь, – обнял, утешать взялся: гладил по шелковым волосам, целовал висок теплый.

– Как не плакать, коли ты за мост собрался? Олежка, не оставляй меня одну. Не хочу так.

– Пойдем завтра полуднем к волхву? Обряда попросим, он нас окрутит*. Если овдовеешь, так дом мой и земля тебе останутся. Коли суждено мне уйти до времени, так хоть со спокойным сердцем. Знать буду, что не обездолена ты.

– Не нужно мне ничего, – всхлипывала, цеплялась за его рубаху, как дитя за мамкин подол. – Пропади оно пропадом, добро твое. Ты только живой будь, Олежка.

Хельги и тряхнуло: знал, что Раска дорожит серебром, что домовита сверх меры, а тут от добра отпирается, о нем тревожится. С того и одурел малость, шутейничать принялся:

– Ладно, выкину серебро. Ты на обряд-то придешь, Раска? Одного меня волхв крутить не станет. С капища проводишь меня в путь. Согласна?

– Серебром швыряться принялся, – вздыхала. – Не пойду на обряд. Вернешься, тогда уж раздумаю, нужен ли мне такой межеумок. На рать собирается, а потешничает. Олег, погибнешь, я тебя прокляну! И в нави достану! Умолю Велеса, чтоб засадил тебя в болото какое, чтоб близ тебя одни лягухи квакали!

– Злая ты, Раска. Вот бы знать, за что полюбил тебя. Ругаешься, злобишься, грозишься, – говорил и целовал гладкие щеки, соленые от недавних слез. – От свади отпираешься, меня печалишь.

– Олежка, и ты раздумай. Жена из меня не так, чтоб справная. Сварливая. Строк я, на роду написано ругаться, – обняла, обвила теплыми руками Хельги.

– Да и я не так, чтоб хорош. Сама межеумком ругала. Пойди за меня, хорошо заживем, весело. Ты дурость мою терпеть станешь, а я сварливости твоей не замечу.

Склонил голову, поцеловал Раску жарко едва разум не обронил: откликалась горячо, льнула и крепко обнимала.

Опомнились обое, когда небо просветлело. И как тут времени не позабыть, когда нега укрыла, когда поцелуи обжигали, а ночь, теплая и душистая, дурманила?

– Раска, люб я тебе? – спросил, прижимаясь щекой к ее щеке.

– Люб, – выдохнула. – Сама не знала, сколь сильно. Олег, вернись ко мне. Не пытай горем, не будет мне покоя ни днём, ни ночью, покуда не увижу тебя вновь.

– Пойдешь за меня?

– Побегу, – кивнула: звякнули переливчато височные кольца. – Олег, знаю, что уходить тебе пора, небо уж светлое, но хочу уберечь тебя, как умею. Обожди меня, я мигом.

Она вскочила с приступки, бросилась в темное нутро домины, но вернулась вборзе: в руках гребень крепкий, лента кожи и блескучий оберег.

– Косу тебе сплету, – уселась на его спиной, распустила долгие волоса Хельги. – Увяжу крепенько, не разметается. Окручу ремешком, оберег повешу.

Тихий глаза прикрыл, да будто в детство вернулся: помнил, как чесала ему волоса в темной клети, как перебирала ласково пряди.

Раска вязала плотно, но боли не чинила: Хельги и не знал, как отрадна такая забота, чуял ее лаской, какая отдавалась в нем не хуже жарких поцелуев.

– Береги себя, любый. И всякий день обо мне помни. Сколь не будет тебя, столь и плакать стану. Возвращайся вскоре, – пригладила виски легонько, обняла и прижалась к его спине.

– Вернусь, – одно слово и кинул, послед укрыл ладонью теплые Раскины пальцы и умолк.

Сидели тихо, смотрели, как взбирается на небо красное солнце, как расцвечивает ярко дерева зеленые, цветки вешние, крыши домков. И дальше бы молчали, но тишину рассветную потревожил голос щербатого соседа Гостьки:

– Я будто сам омолодел. – Кудрявая голова показалась над забором. – Так бы и слушал вас, отрадился. Ить всю ночь щебетали аки птахи. Я аж преслезился. Чего ж замолчали?

Хельги поначалу обомлел, потом обернулся, едва не прожёг взором наглого. Хотел уж пойти, словить кудрявого за чуб да в морду сунуть.

– Ах ты, морда бесстыжая! – взвилась Раска: вскочила, ухватила горшок, какой стоял на крыльце и кинула в соседа! – Уши греешь⁈ Я тебе их начисто снесу!

– Ой! Расушка, красавица, не со зла я! От радости! Ой, Щур меня!

Уница соскочила с приступки, кинулась к забору, да Хельги ухватил за плечо не пустил:

– Оставь его, – смех душил. – Пусть слушает. Каждое слово перед людьми повторю, и головы не опущу. Если люб я тебе, то ты рядом встанешь, не отвернешься, глаз на опустишь.

– Чего мне стыдиться? – кипела уница. – Встану! А Гостьке, все одно, помщу! Я тебе слов кидала, не ему, щербатому! Счастье мое крал, подслушивал!

– Жадная, – Хельги обнял, поцеловал в который раз.

– Моё же. Ужель не беречь? – шептала трепетливо. – Олежка, пора тебе?

– Пора, любая. Десятки соберутся вскоре. После полудня отвалим от причала. Придешь проводить?

– Зачем спрашиваешь? – заплакала. – С тобой бы на рать пошла, но ведь помехой стану. Олежка, богами заклинаю, сбереги себя.

– Сберегу, – Хельги обнял крепко, поцеловал и качнулся к воротам.

Обернуться хотел, но знал – тогда уж точно не уйдет: не отпустит его окаянная уница с бедовыми глазами.

До дома не шел, бежал! Уговаривал себя не глядеть назад, ярился, поминая Буеслава, какой всю живь поперек ему вставал!

– Жди, Петел, жди. Сыщу, за все мне ответишь. За родню, за сиротство мое, и за каждую Раскину слезу!

На подворье встретил Малушу: сидела на приступке, будто его ждала.

– Сладились? – вскочила и бросилась навстречу. – Вечор-то ушли со двора, а теперь утро. Хельги, уговорил ее?

Тихий лишь рот открыл, не разумея, откуда прознала.

– Чего замер? – засмеялась. – Думал, слепая? Ох, хорошая хозяйка будет в дому. И ты ей люб. Тобой дышит, то сразу видно. Ты не тревожься, мы с Буянушкой подмогой ей станем. Иди на рать без опасений. Сбережем.

И снова Хельги слов не отыскал, пока думки собирал в кучу, подошел Буян, оглядел хозяина, а послед – вот диво – улыбнулся:

– Справно.

Потом уж хлопоты навалились: Малуша бегала, собирала суму, на стол метала. Буян тащил брони: кольчугу, поддоспешник, шелом с подшлемником. Послед на подворье влез Ярун, и пошло: за десятки говорили, за ладьи, за отрядец, какой отправил полусотник, чтоб разведать. Сочли людишек, поутричали пресной Малушиной снедью, да не разумели, что и жуют: какие уж тут пряники, когда ворог близко.

Через малое время к воротам подошел Осьма, да за свое принялся: про снедь для ратных, про щиты, на какие велел загодя набить железный окаём. Послед вышли с подворья, да зашагали к малой стогне близ дружинной избы.

Хельги оборачивался, видел, как идут за ними Малуша с Буяном, как собираются с улиц семьи дружинных, чтоб проводить в поход. Ждал Тихий Раску, а ее и не было.

Пока полусотник оглядывал воев, пока наставлял, народу собралось немерено: мужики хмурились, бабы слезы глотали. Детишки сновали меж старшими, льнули к отцовским ногам, чуяли разлуку.

До причалов шли гурьбой. На улицы выходили девицы, провожали парней, кидали взгляды прощальные. Жены молодые семенили поодаль, вели за руки детишек, иные несли младенцев, утирали слезы рукавами.

– Раска, да где ж ты? – Хельги едва не ругался.

На берегу, аккурат возле дружинной ладьи, увидал Тихий уницу: нарядная, ладная, красивая до изумления. Вмиг печаль смахнул и злобу утратил: прикипел взором к Раске и позабыл обо всем.

– Друже, чего к месту прилип? – Ярун пихнул локтем. – Ох и морда у тебя, обхохочешься.

– Отлезь, – толкнул глумливого и пошел к унице.

Встал рядом, а через миг почуял ее пальцы на своей руке: сжала крепко его ладонь и выпрямилась гордо.

– Во как, – рыжий Осьма тут как тут. – Хельги, на свадь позовешь?

– И я б пришел, – влез подоспевший Ярун. – Медовухи бы испил.

– Да н-у-у-у… – дядька Звяга показался. – Раска, ужель согласилась? Я думал, отлуп дашь, заспорил с Тихомиром. Эх, пропадай ногата.

Хельги оглянулся на Раску: та стояла прямо, головы не опускала, а вот ладошка ее дрожала, да щеки румянцем красились.

– Насели, – отлаялся Тихий. – Иных дел нет? Звяга, кормщик-то новый. Что за мужик? Чьих?

– Да погоди ты, – отмахнулся дядька. – Раскушка, я отведу тебя к капищу на обряд заместо отца. Не перечь, осержусь.

Вои умолкли, обернулись к унице. Да и сам Тихий замер, ожидая ее слов.

– Отведи, дяденька, – и улыбнулась робко.

– Благо! – выкрикнул Звяга! – Любо!

Дружинные, услыхав, зашумели, гвалт подняли. Вослед и бабы, какие не без любопытства глядели на Раску, засмеялись, по-доброму. Потом уж смешалось все: сам сотник показался на берегу: верхами, да не один, а с крепкими воями.

Ратники унялись вмиг, подались к причалу, оторвав от себя жен, детишек, матерей, какие цеплялись за их рубахи. Шагнул и Хельги, с трудом выпустив из рук теплые пальчики Раски.

Ждал, что за упрямая за ним двинется, но она сдюжила: осталась стоять, только приклонилась к плечу подоспевшей Малуши. Послед слушал сотника, а через малое время поднялся на ладью и встал у низкого борта.

– Раска, не забывай обо мне ни днём, ни ночью, – прошептал, глядя в дорогие глаза, разумев, что уница поняла каждое его слово.

Она кивнула и махнула на прощание рукой. С тем и ушел Хельги исполнять зарок, избавлять явь от кровавого Буеслава Петела.

От автора:

Окрутит – в языческом обряде свадьбы руки молодых оборачивали холстинкой. Окручивали.

Глава 25

– Гляньте, идет бесстыжая, – бабка Сечкиных выскочила из кустов, какие буйно разрослись у ворот Раскиного подворья. – И двух седмиц не прошло, как Хельги нет, а она уж подолом метет, по граду таскается. Вырядилась, аж глядеть противно. Праздник какой? Бабы в домах сидят, богам светлым требы кладут, чтоб мужья из похода вернулись. А ты, гадюка пришлая, об том и не мыслишь!

Раска, какая шла с кожевен, стянула с плеча тяжелую суму, перекинула долгие косы за спину, подбоченилась гордо:

– Бабушка, да что ж ты кричишь? – высказала негромко, улыбнулась медово, – Зависть точит? Так постой, позавидуй, послед и другим обскажи, какая она, Раска Строк, невеста Хельги Тихого.

На бабкины крики народец потянулся: щербатый Гостька показался над забором, послед и молодухи соседские, побросав дела, высыпали на улицу, сгрудились и принялись шептаться.

– Меня ругать⁈ Доживи до моих лет, потом рот открывай, бесстыжая! Чужих женихов уводишь⁈ Да чтоб у тебя космы все повылезли! Чтоб руки-ноги отсохли!

И наново Раска улыбнулась рассерженной Сечке, изогнулась, показав и стан тонкий, и грудь высокую, и косы – долгие, густые:

– Что, краса моя глаз режет? Поперек горла тебе встает? Ты присядь, бабушка, не ровен час кондрашка хватит. Вон у тебя уж и глаза кровью налились, и жилка на лбу проступила. Водички поднести? Иль кваску? У меня он жуть какой вкусный.

– Ты кто такая есть-то⁈ Из-под какой коряги вылезла⁈ Ты Владке моей не чета! Только и можешь, что на торгу глотку драть, деньгу для себя выгадывать! – бабка ногой топала, наступала на Раску.

– Вон как, – хохотнула уница. – Теперь и серебро мое на язык тебе вскочило. Добро мое не по нраву? Так не держу тебя, ступай своей дорогой, бабушка.

– Ты мне не указ, гадюка, разлучница! Где хочу, там и стою! – орала злая Сечка.

– Ты-то, да, – Раска улыбку с лица смахнула, брови свела к переносью. – А вот внучку свою не жалеешь. Какая ж ты бабка ей, коли на всю улицу ее ославила? Почто врала, что Хельги за нее вено сулил? Девка из дома носа не кажет, стыдом исходит, а ты, старая, добавляешь. Вроде в летах, а не разумеешь ничего. Бабушка, не по годам мне судить тебя, сама уж раздумай. Меня ругаешь, а Владе худо делаешь. Иди отсюда, и послед не возвращайся. Вдругоряд не буду такой доброй.

Раска подобрала суму, пошла в ворота, слыша за спиной бабьи шепотки и истошный крик Сечки:

– Отольются тебе внучкины слезы! За все ответишь!

Уница хотела уж вернуться, да расквитаться с бабкой за все, но услыхала тонкий девичий голосок:

– Бабушка, зачем ты? Пойдем домой, стыдно.

Раска обернулась и увидала Владу: стройная, статная, русоволосая. Глаз, что цвет лазоревый, лик – гладкий и пригожий.

– Молчи, дурища! За тебя стою! – кричала бабка, стыдила внучку. – Сама-то, как воды в рот набрала! Жениха увели из-под носа, а ты не чешешься!

– Бабушка, пойдем, – тянула Влада, плакала. – За что ж ты меня так?

Раска пожалела девку, да сама себе и удивилась: две седмицы тому хотела косы ей повыдергать, а ныне переменилась.

Пока бабы гомонили на улице, Раска поднялась на крыльцо, встала у столбушка и вспомнила любого:

– Олежка, вернись ко мне. Все глаза проглядела, слезами умылась, а тебя все нет, – вздохнула тяжко.

– Живой он, – берегиня вышла из домины, встала рядом. – Боле ничего не вижу, с того и боязно. Не ведаю, куда смотреть, везде пелена, но чую грядет что-то. Берегись, стерегись, гляди в оба.

Раска вздрогнула, обхватила себя руками, почуяв, что по хребту морозцем прошлось. Смотрела на куст у ворот, на домки, на коньки крыш, на солнце предзакатное, да просила Велеса услышать ее, помочь и не оставить в беде и неведении.

– Расушка, – подошла Сияна, – вечерять будешь? Я щавеля собрала молоденького. Яичко уварила.

– Пойдем, голубушка, повечеряем, – вздохнула уница, любуясь расцветшей подлеткой.

Сияна уж не гляделась щенем брошенным: щечки округлились, косы засияли, гладкими сделались, а в глазах не виделось боле печали и горечи.

За стол уселись по сумеркам: сплетничали и смеялись. Сияна показывала потешно бабку Сечку, Улада хохотала так, что едва с лавки не сверзилась. Раска, глядя на них, радовалась тому, что хоть на малое время отпустила тоска по Хельги, какая не унималась ни днём, ни ночью.

Через малое время на подворье пришли Малуша с Буяном: возвращались с репищ. Пока умыться им принесли, пока снеди спроворили, вечер пал душный.

Раска глядела в ясное небо, разумев, что ночью дождиком окатит. Тому обрадовалась: сухота стояла почитай с самого начала лета, сушила травы, землю обижала.

– Раска, – окликнула Малуша, – тут заночуем. У Хельги в дому и огонь вздувать незачем, а тут все веселее.

– Оставайтесь, места хватит, – махнула рукой, да подалась со двора. Ноги сами несли к дружинной избе, мимо дома волхва, посолонь малой стогны, да через проулок.

На крыльце ратного дома увидала Раска баб, разумев, что не одна она тревожится: вестей об ушедшем отряде уж давненько не было.

– Тиха, – дядька Тихомир унимал матерей и молодух. – Все справно. Обоза с подраненными не видать, а стало быть, еще не стыкнулись. Бабоньки, не шумите, оно делу не поможет. Ступайте по домам, спать укладывайтесь. Не мне вам говорить, что один летний день всю зиму кормит. Свои дела делайте, а дружина – свои станет. Боги светлые сберегут, все вернутся.

Раска слезы удержала, выпрямилась и пошла обратно. Ноги несли тяжко: без добрых вестей завсегда плохо – ни отрады, ни надежды. В проулке остановилась, почуяв, что за ней идут. С того обернулась сторожко, увидав Владу Сечкиных.

– Почто за мной крадешься? – обожгла взором красавицу.

– Раска, я не ругаться пришла, – Влада шагнула ближе, брови изогнула горестно.

– Зачем тогда? – уница почуяла, что девка не врет, с того и осталась стоять.

– На бабушку зла не держи, она об нас радеет. Кто ж виноват что одних девиц наплодили? Всех пристроить хотят, всем мужей сыскать, да не завалящих, а с достатком, – красавица вздохнула, послед зарумянилась и наново заговорила: – Я спросить у тебя хотела. Той седмицей видела кнорр варяжский. Подруга моя, Всеславка, сказала, что Ньял вернулся в Новоград, к тебе приходил. Так ли?

– Тебе что за дело? – Раска прищурилась, разглядывая красавицу.

– Хельги он друг, про то знаю. А вот тебе он кто? – Владин взгляд чуть потемнел.

В тот миг уница и разумела, что ревность, какая точила ее попервой – пустая: не о Тихом тревожилась красавица, не его привечала.

– Влада, погоди-ка, не разумею я. Ты об Ньяле печалишься? – Раска едва приметно улыбнулась.

– О ком печалюсь, не твоя забота, – прошептала Влада. – Скажешь, зачем приходил?

Уница не сдержалась и засмеялась:

– Чего ты всё вокруг да около? Влада, никак, люб он тебе? Когда ж успела? Где ж виделись?

– Чего ж смеешься? – красавица нахмурилась. – Вроде не потешник я.

– Да погоди ты сердиться, – Раска голову к плечу склонила. – Ньял о Хельги выспрашивал. Подался вслед за ним к Огникову. Они друг другу почитай братья, да и мне варяг – ближник. И на том все. Ужель приревновала? Ой, смешная ты.

– Видала, как смотрит на тебя. Скажешь, брат так глядит? – Влада опять хмурилась.

– Брат, – кивнула уница. – Мне кроме Хельги никто не нужен. До самой смерти ни на кого боле не взгляну. Разумела?

– Разумела, – красавица вздохнула легче.

– Все что ль? За тем выслеживала?

– Все, – улыбнулась Влада. – Он же вернется в Новоград?

– Все вернутся, – Раска положила руку на плечо красавицы. – Не тревожься.

– Твоими бы устами, – вздохнула. – Ты зла на нас не держишь?

– Не держу.

Поглазели друг на дружку, посопели, да засмеялись. Затем подались из темного проулка и распрощались близ малой стогны едва ли не подругами.

Раска до дому шла уж с улыбкой: шаг легкий, на сердце покойно. Все смотрела за небо темное, где щедро звезд насыпалось, да хотела одного – чтоб Хельги рядом встал, полюбовался на такую-то красоту.

Когда до подворья осталось всего ничего, почуяла Раска неладное: будто глядели ей в спину недобро. Через миг сшибли ее с ног, накинули мешок на голову, зажали рот и поволокли в ночную темень.

Уница трепыхалась, хотела чужие руки с себя сбросить да не сдюжила. Вспомнила, как тащили ее на ладью к деду Алексею, с того испугалась, озлилась да укусила ладонь, какой зажали рот.

– Ах ты, зараза. – Голос злой и хриплый. – Уймись, инако тресну по голове. Кричать вздумаешь, удушу, не пожалею.

Раску подняли на коня, повезли, да торопко! Трясло, качало, но боле всего донимало страхом!

Везли долго: уница почуяла запах лесной, разумев, что Волхов рядом. Услыхала плеск воды, тихий лязг доспехов и голоса мужей. Средь них узнала тот, какой долгое время не могла позабыть. С того сердце застучало быстро, а кровь бросилась в виски.

Через миг уницу сняли с коня, скинули мешок и бросили на землю. Раска вскочила, голову подняла и увидала того, кого ненавидела по сию пору:

– Арефа, – прошипела.

– Узнала, – чернобровый ощерился, что пёс. – Здравствуй, молодая госпожа. Рад нашей встрече. Я очень долго ее ждал.

– Змей, – Раска кинулась царапнуть его, да промахнулась, угодила прямо в руки Арефы.

Тот обнял Раску крепко, зарылся лицом в ее волосы, вдохнул глубоко:

– Если будешь сопротивляться, я скажу антипатосу, что его внучка утонула и заберу тебя себе. Ты даже не представляешь, что я могу сделать с тобой, молодая госпожа. Тебя никто и никогда не найдет, ты будешь мучиться и кричать, но никто не услышит. Ты очень сильная, ты многое выдержишь и узнаешь, насколько я беспощаден. Очень скоро ты подчинишься мне.

– Скорее небо упадет на землю, – Раска ударила чернобрового ногой по коленке, обрадовалась тому, как громко он взвыл. – Найдут меня, а тебе, пёс, горло перережут.

– Ты про Хельги Тихого? Своего жениха? Поверь мне, он уже никогда не вернется. Мои люди дождутся конца боя, и если он не погибнет от меча, метко пущенная стрела сделает дело. Можешь прощаться с ним уже сейчас, он почти мертвец.

– Змей! Язык твой ядовитый! Врешь! Все врешь! – Раска крепко смазала обидчику по уху.

Арефа промолчал, улыбнулся, будто не боли ему причинила, а приласкала, а через миг замахнулся и ударил в ответ.

В глазах у Раски потемнело, а послед – померкло.