Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 32

Утресь Тихий подскочил с того, что трясли его за плечо:

– Хельги, разоспался, – рыжий Осьма скалился глумливо. – Эдак невесту у тебя уведут. Чего лупишься? Я сам-первый умыкну. Справная она у тебя, даром, что злоязыкая.

– Попробуй, умыкни, – Тихий сел на лавке, помотал головой, стряхнул сонную одурь. – Тебе живь не дорога? От меня спрячешься, так от Раски выхватишь.

– Не стращай, – Оьма вздрогнул. – Иными разом думаю, что вой из нее бы получился наилучший. Не девка, а сотник злой. Хельги, ты б встал, обмылся. Солнце высоко, полуднем уж кукушку хоронить*.

– Добро, – Тихий поднялся и двинулся во двор.

Послед навалилось: полусотник явился, обнял и слов добрых кинул. За ним сам сотник пожаловал, да не один, а с братом, здоровым и громогласным мужиком. Через малое время дружинные потянулись, и на подворье стало людно. Парни балагурили, мужи – говорили степенно. Хельги, обряженный в новую рубаху и порты, едва не издох от смеха, особо тогда, когда принялись советами сыпать. Всяк знал, как надо жену удоволить, с того спор случился: иные кричали – лаской, другие – напором.

Да и вокруг отрадно стало: солнце нежгливое теплом обдавало, зелень дерев шептала ласково на легком ветерке, облачка землю красили, пятнали причудливой тенью. Помеж того легко дышалось, будто скинули люди горюшка, праздником себя обрадовали.

– Вставай, жених, – Ярун-ближник поманил. – Идти надо. Волхв ждать не станет.

Толпой вышли на улицу и двинулись к Раскиному домку, а там еще гомонливее: девок полно – одна другой краше. Средь всех увидал Хельги рыжую макушку Улады, румяную Сияну и могутного Военега; тот кивнул Тихому, мол, не тревожься, все путем.

Раску вывели после всех: плат на голове долгий, поршни тисненой кожи. Хельги едва не качнулся к ней, но опамятовел: никто она посейчас, и до обряда молчать станет. Пошел рядом, оберегая от взоров чужих, моля богов, чтоб не случилось чего по пути.

К берегу шли тихо, но оно радости не омрачило, а показало иное. Свадь – благо, обряд сердечный, и то уважали все. И как не уважить, коли творилось праведное: род продолжится людской, подарит яви деток.

Волхв – крепкий, с мудрым взором – свади не затянул, но и не поторопился. Связал руки домотканым рушником и повел в воду. Воззвал к богам, попросил для молодых счастья и обильного потомства, а послед дал наказ беречь друг друга, лелеять и почитать, да улыбнулся, когда народец громко прокричал:

– Сва!

Хельги лишь глаза прикрыл, когда посыпался на голову дождь из хмеля и золотой пшенички, каких щедро кидал кудрявый Гостька, неуемный Раскин сосед. Послед прикипел взором к Раске, все ждал, когда снимет плат, когда покажется женой перед людьми и богами. Дождался:

– Едва не задохнулась, – шептала уница, пока Малуша тянула платок. – Олежка, ужель все?

– Эва как, – обрадовался чему-то дурилка. – С чегой-то все? Только началось. Терпи, жена. Нам век с тобой вековать.

Народ кричал, радовался, наново слышалось: «Сва!».

– Я не об том, – зарумянилась. – Дышать боялась, думала спугну удачу. Теперь и боги знают, что мой ты.

– То правда, – кивнул. – Свезло тебе крепко. Такого мужа сыскала.

– Гляньте на него, – удивлялась, изгибала красивые брови. – А я что ж? Мухрая какая? Родовитая, из Мелиссинов. Уж не прогадала ли, когда за тебя пошла? Олег, теперь меня Раской Тихой звать станут? Ой, умора. Какая ж я тихая?

– Ништо, любая, привыкнешь. Так-то и я не млявый, а прозвище ношу и не стыжусь, – Хельги смех давил. – Чего потешаешься? Невесте на свади рыдать надобно, долю свою оплакивать.

– Отрыдалась, – Раска оправила богатое очелье, пригладила ворот нарядной рубахи. – Для меня замужество избавление. Олег, видно, я разум совсем обронила, горечи не чую.

– Того и хотел для тебя. Чтоб горя не знала и не помнила, – Хельги оглядел наряд ее дивный. – Красивая. Когда успела сотворить вышивки? Очелье загодя нашла?

– Нет, – она запнулась, но не смолчала: – Подарок Ньяла…

Тихий слов не отыскал. Глядел на жену, слушал наново троекратное: «Сва!».

– Злишься на меня? – Раска прижалась плечом к его плечу.

– Нет, любая. Ни на тебя, ни на него не злюсь. Жаль, не пришел на обряд, – Хельги вздохнул. – Вот ответь, с чего всякий раз об нем поминаем?

– Ты сам говорил, пусть икает. Глядишь, не соскучится, – Раска хохотнула. – Веди уж, народ ждет. Ой, Олежка, мы ж с Сияной хлебов напекли свадебных. Вечор Владка Сечкиных помогала, так глянуть надо, не позабыла ли принесть.

– Ну, а как же без нее, – теперь и Хельги смеялся. – Чую, быть нам нам вчетвером. Ты, да я, да Влада с Ньялом.

Сказал и подивился тому, как посмотрела на него ясноглазая: будто знала то, что ему неведомо. С того взора Хельги едва не полыхнул: впервой видел Раску такой счастливой, без пятнышка темени и горечи. Казалось, что скинула с себя дурное, изжила и тоску сиротскую, и дни тяжкие, каких выпало на ее долю немало. Как хмельной взял жену за руку провел меж людьми, похвастался и красой ее, и статью. Волхв и тот крякнул одобрительно, кивнул и указал на бережок, где костры запалили, расставили и угощения, и бочек с медовухой.

Праздновали чудно, не по уряду: отцов и матерей не было. Некому слова кинуть, наставить и осоветовать. С того Звяга взялся говорить, да сбился и ухохотался: с утра березовицы хлебнул. Его не осудили*, посмеялись и расселись привольно в тени дерев, да у Волхова, какой нынче тихим виделся, подмигивал блескучей волной, словно благо дарил за добрый праздник.

До сумерок веселились: девки свадебный танок* затеяли, парни – выбирали красавиц для себя, посвистывали, прибаутничали. Мужи и бабы песни тянули, да в голос, ладно. Детишки метались меж пожившими, тянули ручонки, просили кто пряника, кто каравая свадебного.

Хельги стоял рядом с Раской, ее руки не отпускал, радовался, как подлеток, чуя ее крепкие пальцы на своей ладони: вцепилась, не оторвать. А через малое время услыхал знакомый голос:

– Я не мог уйти просто так, – Ньял встал рядом. – Хотел поздравить вас. Раска, ты очень красивая сегодня. Я рад.

– Друже, – Хельги едва слезу не пустил. – Без тебя и праздник, не праздник.

Обнялись крепко, помолчали, но вскоре варяг заговорил:

– Если я обниму твою жену, ты будешь меня ненавидеть всю жизнь?

– Ньялушка, – Раска утерла слезу светлую и качнулась к северянину, обняла. – Благо тебе. За все. Глянь, подарок твой впору пришелся.

– Я знал это, – варяг окинул взором стройную уницу, вздохнул и улыбнулся: – А теперь я пойду и найду самую красивую девушку. Потом заберу ее с собой.

– Далече ходить не надо, – Раска улыбнулась хитро. – Владка! – позвала. – Ступай сюда!

Вот тут Хельги разумел многое: и давешний Раскин взгляд, и то, отчего ревнючесть ее унялась. Особо, когда Влада подбежала, будто того ждала. Встала рядом к уницей, но глядела на Ньяла горячо, а послед и вовсе зарумянилась:

– Здрав будь, – прошептала.

– И ты здравствуй, красавица, – северянин улыбнулся, оправил опояску. – Угости меня кислым хлебом.

– Угощу, – кивнула и робко взяла его за руку.

Хельги склонил голову к плечу, глядел, удивляясь, на Ньяла; тот послушно потянулся за Владой, да и сел рядом с ней, приняв из рук красавицы большой кус. Тихий глаза прикрыл, зная наверно – долги отданы сполна. За друга тревожился, да сей миг и унялся: будет ли счастлив, нет ли – ведают лишь боги, а он, Хельги, за то просить станет.

– Раска, уйдем, – обернулся на жену.

– Уйдем, – румянцем залилась, но глядела прямо в глаза. – За тобой пойду, куда скажешь.

– Неволить не стану, – обжег взором. – За руку не потяну. Ступай за мной по сердцу, только лишь по обряду мне не надобно.

Она кивнула и встала за его спиной; чуял Хельги и трепет ее, и огонь. С того сам вспыхнул и двинулся с бережка. Жаль, народ приметил! Крики, смех и прибаутки сыпались щедро, да Звяга не подвел, отлаялся, а послед сам повел по улицам к дому Тихого. Военег шел за ними тенью, будто берег от чего: то ли от ворога неведомого, то ли от взглядов дурных.

На крыльце дядька остановился, ликом осерьезнел:

– Я тебя дурнем звал, а напрасно. Мало кто из осиротевших так крепко на ноги встал. Ты всего стяжал, Олег, и стяжал сам. Помню, частенько укорял тебя за Раску, за то, что прилип ты к незнакомой девчонке. А зря. Теперь лишь разумел, что она подпоркой тебе стала во всех делах. Пусть так и будет. Держитесь друг друга, то богам угодно. Их промысел. Ступайте. На лавку укладывать не стану*, сами управитесь, – утер слезу скупую.

Хельги кивнул, обнял Звягу и взял Раску за руку:

– Будем вместе и в радости, и в печали, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Будем беречь друг друга до конца дней. Пусть услышит Род клятву и откликнется по-добру.

Звяга принял слова обрядовые, дождался положенного поклона и пошел с приступок, за ним чуть погодя, двинулся и Военег.

Тихий вздохнул, хотел и Раске сказать слов горячих, да она опередила:

– Вот не пойму, с чего клятва-то такая? С чего это сразу в бедности? Олег, думаешь, я деньгу не стяжаю? У меня рук что ль нет? Иль я умишком скудна?

Хельги долго не думал, вмиг порешил потешничать: так сердце велело и дурость молодая, какая подстегивала крепко.

– Эва как, – подбоченился. – Оно конечно, за злата и здравия можно сторговать, и радости. Раска, видно, прогадал я. Чаял, что жена достанется умная, а выходит, только красивая.

– Чего? – она сморгнула раз, другой. – Ты меня ругать взялся? Так на себя посмотри допрежде! Много ль счастья в бедности? С утра до ночи на кус хлеба горбатиться, детишек в черном теле держать? Так и я скажу, думала муж у меня разумный, а ныне вижу, лишь пригожий!

– Эх ты, – подкрался к унице. – Лоб наморщила, брови насупила. Не такая уж и красавица. Раска, взор-то потемнел. И где ж моя ясноглазая? Ладно, стерплю, чего уж. Только ты киселя мне сотвори, хлеба мягкого поднеси.

– Хлеба тебе? Киселя? – уница озлилась, краше стала во стократ. – А хворостины не хочешь? Вмиг поднесу, приласкаю! Какие слова-то мне говорил, как заманивал! А ныне и некрасивая, и глупая⁈

– Ладно, пусть хворостина, ежели киселя нету, – подначивал. – Раска, у тебя аж искры из глаз. Чего ж дальше будет?

Уница не слушала боле, заметалась взором по крыльцу, увидала рушник, на столбушке и схватилась за него:

– Ах ты болтун! – замахнулась, да не попала: Хельги отскочил потешно.

– Раска, плохо бьешь, – смеялся. – Давай, примерься, и еще разок.

– Я примерюсь, я так примерюсь! – кинулась за ним и угодила в крепкие руки.

Тихий обнял прижал так, что не вздохнуть, послед ожог горячим поцелуем и на руки поднял:

– Попалась, – на приступки взлетел и понес в клеть разукрашенную.

– Болтун! – ярилась уница. – Потешничать взялся! Вот я тебя!

Хельги слышал речи ее, да разумел мало: держал в руках желанную, с того и ополоумел. Положил Раску на лавку, отнял рушник и склонился к ней, прижался лбом горячим к ее гладкому:

– Скажи, что и такой тебе люб. Пусть болтун, пусть межеумок, – опалил жарким дыханием ее висок.

– Олежка, – она дышала трепетливо, – дай разую тебя. Обряд-то…

– После.

– Олег, погоди, – шептала тихо, – впервой у меня…

Хельги замер, вдохнул дурман Раскин: и свежий, и горький, и сладкий.

– Так и у меня впервой, – прошептал в манкие губы. – Всех позабыл, будто не было никого. Одна ты у меня.

Боле слов не говорил. Да и что говорить, когда любая в руках, горячая да желанная? Когда плечи округлые целовать просят, а грудь высокая – ласкать. Когда стан упругий нежит ладони, а изгиб тонкой шеи изумляет красой. А промеж всего и поцелуи огневые с ума сводят, и шепот невпопад, и нежность Раскина – нежданная и отрадная.

Много время спустя, вынырнул Хельги, как из омута выбрался. Обнял жену, опустил голову на ее плечо, да вспоминал, как дышать:

– Прости, – винился. – Больно тебе? Раска, любая, мог бы иначе, так…

– Олег, спаси бо, – по щеке ее слеза скатилась. – О такой отраде и не мыслила, не ведала, что так бывает.

– Сам не ведал, – вздохнул легче, успокоился. – С тобой все впервой. Я как щеня слепой, не вижу ничего и не разумею. Только тебя чую, как на свет иду.

– Вот и иди, – поцеловала легко в губы. – Олежка, а я вот спросить хотела…

– После.

Утро выдалось теплым, да с дождичком. В клети не так, чтоб посветлело, но зауютилось: куда как хорошо лежать на широкой лавке, обнявшись, да укрывшись мягкой шкурой.

– Олежка, дождь – примета хорошая, – Раска щекотнула губами шею Хельги. – Явь богатая будет.

– Это тебе от Велеса подарок, – Тихий оплел руками уницу, прижал к себе крепко. – А вот мне Перун живь сохранил. Его стараниями я еще дышу. Раска, сколь огня в тебе, сколь нежности.

– Сам зажег, – улыбнулась, провела ласковой ладошкой по его спине. – Кто порчу с меня снял? Не ты ли?

– Я, – кивнул. – Раска, это мне самому себе благо дарить?

– Чегой-то? Ты сам себя в кустах целовал? Олег, вставать пора. Ладья ждет.

– Чую, неспроста туда манишь. Помру там, добро мое тебе отойдет, – смеялся. – Раска, знай, я такой смерти рад буду.

– Еще чего, – хохотала. – Не отдам тебя! Моё!

Полуднем взошли на ладью, простились с ближниками и ушли из Новограда. Хельги мало что видел: на Раску глядел. Иная стала – ласковая, нежная: ходила плавно, улыбалась красиво и молчала, будто таила в себе радость, делиться ею не хотела.

Тихий себя унимал, да не сдюжил: таскался за уницей, как теля на веревке. То за руку брал, то обнять тянулся, то в глаза заглядывал. Тем и отрадился: куда как хорошо, когда смотришь жарко, а в ответ тебе – и пламя, и свет.

Ввечеру, когда до отмели осталось всего ничего, уселся Хельги у борта и поманил жену к себе.

– Не оголодал? – спрашивала. – Олежка, взвару, может? Ты чего смотришь-то так? Почто? Любый, вои кругом, уймись, не позорь меня.

Говорила, румянилась, но взгляда не отводила. С того Хельги сам глаза прикрыл, не хотел ослепнуть от ее красы. Послед опомнился:

– Про Уладу надумала? К себе заберем иль Военег заботиться станет?

– Дядька Военег, – Раска положила голову ему на плечо.

– Эва как. Дядька? – бровь изогнул. – Когда породнились?

– Олежка… – запнулась, будто о дурном принялась говорить: – Он на себя мое зло принял. Я и обсказывать-то не хотела, да тяжко. Как Арефу посекли, так вой один хотел меня обидеть, потянул за косы. Олег, я ему нож тятькин в шею воткнула, куда ты давеча учил. Помер бы от моей руки, да Военег его по спине полоснул.

Хельги вздрогнул, обнял Раску и прошептал:

– Нет на тебе зла, ты себя обороняла. Отец тебе ножик дал, мать выучила, как от ворога спастись. Это знак от родных из нави. О тебе пекуться. Отдай мне тятькин подарок, я его в Волхов кину. То будет вира от тебя за отнятую живь. Уйми думки гадкие. Пусть дурное в прошлом останется, вперед смотреть надобно. Ясно тебе?

– Ясно, – вздохнула уница. – Олег, случись опять такое, я б снова пырнула. Что? Ай не так говорю? Злодей нелепие будет творить, а мне ждать покорно? Участь горькую принимать? Знаю, что баба я, знаю, что мне живь давать надо, а не отнимать. Так мертвые деток не рожают!

Тихий открыл уж рот сказать, что права она, да смолчал. Заулыбался счастливо:

– Верно, красавица. Об одном прошу, когда я примусь творить нелепие, ты уж ножом не грози. Сама сказала, от мертвых детишки не родятся.

– Болтун, – подняла к нему личико румяное.

– Какой ни есть, а все одно, люб тебе. А ты мне по сердцу, сварливая. Нож давай, видел поутру, как в поршень его спрятала. Раска, ужель не веришь, что смогу тебя защитить? Почто его с собой таскаешь? Меня мало?

Ждал, что спорить начнет, а она – нет: молча вытянула острого из обувки и протянула Хельги. Тот, не долго думая, размахнулся и закинул ножик в реку:

– Раска, забудь. Горе кончилось, иное грядет. Разве нам с тобой счастья не отмеряно? Разве мало бед пережили? И все порознь, каждый свое. Теперь вместе, а то богам угодно. Ай не так? По сию пору удивляюсь, почто на нас взор обратили. Велес с тобой уговариваться принялся, мне Златоусый сам слов кидал. Чую, неспроста. Как мыслишь, откроется нам их промысел?

– А чего ж им на нас не глядеть? – уница затрепыхалась. – Ты вой, каких поискать. Гордость Перунова! Да и я торгашка не из последних. Чай, знают, кого милостью дарить, а от кого отворотиться. Чего глядишь? Не так что ль?

– Эва как. Гляди не лопни от хвастовства, – Тихий засмеялся. – Может, правая ты, может – нет. Иль любят нас, иль потешаются от скуки. Лишь бы нам на пользу. Ай не так, торгашка?

Обнял крепко жену и поцелуем подарил, принял ответ ее жаркий и рад стал.

Отмель, где остался с Раской на счастливую седмицу, Хельги помнил долгонько. Не дни прожил, а целую живь и ту, в какой не была места ни злу, ни печали.

От автора:

Кукушку хоронить — обряд свадьбы для невесты называли похоронами кукушки. Умирала девушка и рождалась женщина. Поэтому невесту вели к волхву под платком и в молчании.

Осудили – перед и во время обряда не пили хмельного. Таинство обряда было священным.

Танок – танец, когда держаться за руки и идут либо по кругу, либо лентой.

На лавку укладывать – по обряду родственники укаладывали молодых на лавку в брачную ночь.

Эпилог

Пятнадцать лет спустя

– Берси, я не хочу тебя ругать, но должен, – Ньял навис над сыном, изогнул бровь. – Почему ты не простился с матерью? И почему обидел Гуди? Он твой брат, он младше, его нужно защищать, а не обижать. Я бы бросил тебя с кнорра в реку, но Инга заплачет. А я обещал, что моя дочь не узнает слез.

– Это между нами, – отрок нахмурился, и в том увидел Ньял облик Влады: та тоже красиво изгибала брови, когда сердилась.

Правду сказать, Ньял старался не злить жену: редким случаем выговаривал ей, послушно оставался дома, когда она просила, и никогда не возвращался из похода с пустыми руками. В его торпе, какой стоял на высоком каменистом берегу, все завидовали жене Лабриса: бус, одежек, меха – бесчетно. А сам Ньял прослыл добрым мужем и заботливым отцом.

– Гуди виноват? – варяг присел и указал сыну место подле. – Чем?

– Я уже сказал, это наше дело, – Берси нахохлился и отвернулся от отца.

– Но тогда мне придется ругать тебя, даже, если Гуди виноват.

– Ругай, – вздохнул парень, почесал макушку, на какой красовалась долгая русая коса.

– Ты не хочешь выдавать брата? Это правильно. Но я должен знать, хотя бы для того, чтобы дать тебе совет.

Берси промолчал, встал и пошел прочь. Ньял же, глядя вслед, улыбнулся гордо: раз – что сын не ябедник, два – что крепок и красив. Варяг помнил, как четырнадцать зим тому принял на руки первенца и стал счастлив. Послед сам пестовал сына: выучил и мечному бою, и торгового дела не упустил. Уже два года брал с собой в походы, примечая, что Берси хваткий и не без выдумки.

Варяг прикрыл глаза, привалился головой к низкому бортецу кнорра и пропал в думках: ныне шел в Новоград не только по делам торговым, но и по иным, сердечным. Сколь зим тяготился, сколь лет печаль нянькал, но дожил до того дня, когда стало невмочь. Либо годы свое брали, оборотили мысли на главное, либо силы оставили: не сдюжил, не вынес тоски.

Ньял и не хотел, а вспомнил день свади Хельги и Раски, то, как напился до одури, как метался по кнорру, а к утру озлился и пошел на подворье Сечкиных просить за себя красавицу Владу. Отказу не встретил и увез с собой словенку, какая души в нем не чаяла. За то и расплатился сполна: жену лелеял, подарками осыпал, будто вину искупал. Знал, что должок за ним, что на ее любовь отвечал нелюбовью, с того добр был и ласков.

Варяг чаял, что не узнает Влада, что проживет с ним счастливо, и не прогадал; той своя любовь глаза застила, велела не видеть дурного, а только лишь хорошее. Ньял упрекнуть себя не мог ни в чем, знал, поди, что жена довольна, тем и утешался.

За Владу не тревожился, а вот о Раске тосковал, да так, что черно вокруг делалось. Сколь раз спрашивал небеса, почто наказывают, почто любви горькой отмеряют, и столь раз отвечал сам себе: «Не отдам. Моё». Знал, что туго, но отринуть не мог, не хотел.

Знал об Раске все: счастлива стала, детей мужу подарила, серебра стяжала и осталась в здравии. Видеть ее Ньял не хотел, а вот с Хельги встречался частенько. Друг отплатил ему сполна, вытащив из сечи, в какую угодил варяг со своими людьми близ Глухарей: наскочили тати речные. Тот случай Ньял почитал счастливым, зная, что мог лишиться живи, осиротить детей и оставить Владу вдовой.

Варяг в Новограде бывал всякий год: торговал с прибытком. Жену привозил повидаться с родными, но так и не сыскал в себе сил пойти к Раске и кинуть ей хоть слово, хоть полслова. С Хельги балагурил, с братьями Сечкиных сорокой трещал, а вот подворье Тихих обходил стороной, да по большому кругу.

Нынче шел увидеть ее, окаянную, заглянуть в ясные глаза. Не ведал, чем обернется, но хотел живь свою обрадовать хоть малым просверком. Устал варяг, видно, живь оборотилась к закату. Промеж того, чаял, что подалась Раска, состарилась и нет в ней ничего от той красавицы, какую помнил столь долго и столь безотрадно.

– Новоград, отец, – Берси вернулся, указал рукой на крепость, какая виделась неприступной.

Ньял и сам поднялся, встал рядом с сыном, оглядывая широчайший торг, стены града и ворота, через которые широкой рекой тянулись телеги, шли люди. В который раз подивился Рюрику, взявшему под свою руку и Новгород, и Белоозеро, и Изборск, послед – Ростов, Муром да Полоцк. Варяг уважал князя с Рарогом на доспехе, зная, как непросто далось тому великое дело. Русичей почитали ныне силой, на какую надо было оглядываться с опаской.

– Пришли, – Ньял опустил широкую ладонь на плечо Берси и сжал, будто хотел сил набраться. Сын не поморщился, обернулся на отца, согрел взором: глаза ясные, яркие – материны.

Кинули сходни еще до полудня; Ньял велел своим людям товар носить, оставил за старшого сына толстого Уве и повел Берси к родственникам.

Сечкины встретили их приветливо: во влазню свели, за стол усадили, накормили от пуза. Послед на подворье явился Хельги и обрадовался крепко:

– Ньял, сук тебе в дышло, – обнимал. – Как перезимовали? Видал, ныне вода невысока в Волхове. Дошел легко?

– Вижу, ты в здравии, – Ньял оглядел Новоградского сотника, порадовался и силе его, и тому, что не поддался времени, сберег и взор моложавый, и стать.

– Так и ты не сомлел, – Хельги стукнул друга по плечу. – К себе звать не стану, все одно, не пойдешь. Так на кнорр веди, помню, сулил медовухи стоялой.

Ньял помолчал, глядя в глаза Тихого, а послед высказал негромко:

– Почему не пойду? Позови еще раз.

– Эва как, – Хельги обжог взором. – Надумал, все ж. Давно ждал, друже. Терпения тебе не занимать.

С тех слов Ньял замер, разумев, что Тихий знает о многом, и о многом догадывается.

– Берси возьми с собой. Мой Бориска с прошлого лета о нем помнит. Задружились, то славно.

Варяг не нашелся с ответом, кивнул и поманил за собой сына. Так и пошли: Хельги с Ньялом впереди, позади – высокий Берси.

У ворот подворья варяг будто споткнулся и встал столбом: ни вперед двинутся, ни назад повернуть. То приметил Хельги, стукнул крепкой рукой по плечу, а послед обернулся на отрока:

– Заходи, я Бориса кликну, – потянул Берси за собой. – Бориска! Гостей встречай! Раска, выйди, обрадуешься!

Пока Ньял кулаки сжимал, пока вспоминал, как дышать, на крыльцо вышла она, ясноглазая. Лучше б варяг не смотрел, лучше б не вовсе не приходил…

Раску годы пощадили: тонкая, стройная, с гладким ликом и золотыми косами. Стояла прямо, спины не гнула. А увидала северянина, так замерла, брови изогнула горестно, а через миг уж бежала к нему:

– Ньялушка, хороший мой, – на грудь бросилась. – Пришел. Ждала тебя. Что ж так долго?

Ньял не думал, обнял и к себе прижал, накинул широкую ладонь на теплый ее затылок, приласкал шелковые косы. Стоял, не дыша, чуял, как счастьем укутало.

– Здравствуй, красивая Раска, – голоса своего не узнал. – Скучал, – запнулся, – по твоему кислому хлебу.

– Спеку, – шептала. – Сухарей сушу всякий раз. Думаю, придешь, угощу.

– Помнишь. Я рад, – чуял варяг, что отпустить надо чужую жену, да руки не слушались. – Не знал, что ждешь меня.

– Как не ждать, – подняла к нему личико. – Всегда жду. Помню. Две зимы тому Влада заходила, а ты не пришел.

Смолчал северянин, ответить не смог. Обнимал Раску крепко, да не думал ни о чем.

– Прилип? – Хельги подошел, как почуял: брови свел к переносью, глядел не так, что добро. – Раска, скажи на стол метать. Глеба зови и Яринку.

Пришлось отпустить ясноглазую, да спрятать руки за спину. На Хельги и глядеть не хотелось: издалека было видно, что недобр, зол.

– Ой, да мигом я! – Раска обернулась проворно и побежала за угол богатейшей хоромины.

– Пойдем, друже, – Тихий, видно, унялся. – Присядем покамест. Тем летом Раска лавку под окнами поставила, хорошо на ней сидится.

Пришлось идти, да то далось тяжко: ноги не слушались, руки – и того хуже. Но дошел как-то, присел рядом с Хельги, обрадовался, что Берси с Бориской говорили громко, вот то и отвлекло от дурных думок.

– Будущим годом отец на ладью обещал посадить, – высокий и статный Бориска ухватился за опояску. – Сам-один пойду. Тебя-то скоро отпустят?

– Скоро, – кивнул Берси. – Если не отпустят, я сам уйду.

– Добро. Вместе пойдем. Иль не обрадуешься?

– Обрадуюсь, – хмурый северянин подарил словенину скупую улыбку. – Ты не дурак.

– Да и ты не дурень, – Бориска хлопнул приятеля по плечу. – Смурной только, да оно к лучшему. Зубоскалов полно, а толку от них никакого.

В тот миг на подворье показалась девица-подлетка: красивая, тонкая, долгокосая. Взгляд робкий, глаза – ясные. Оглядела гостей, потупилась, но шагнула ближе:

– Здравы будьте, – сказала тихо.

Хельги пнул локтем Ньяла:

– Дочка. Со вторым Глебкой близные. Вот она у нас тихая, другие – заполошные. Раска говорит, в ее мать пошла.

А Ньял глядел на сына, склонив голову к плечу. Показалось, что Берси удивился, а если правду молвить, так и вовсе обомлел. Послед опомнился будто, выпрямился и ухватился за опосяку. Но глаз с Ярины не спускал, словно на диво какое смотрел.

– Явилась, – Борис хохотнул. – Опять к тетке Уладе бегала? Чуда хотела узреть?

Ярина голову опустила низко, румянцем залилась, и то не укрылось от Ньяла, да, видно, и от Берси; парень положил ладонь на рукоять меча, упредил Бориску.

– Эва как, – сын Тихого оглядел молодого варяга и хмыкнул глумливо. – Защищать ее принялся?

Девица и вовсе красная сделалась, а вот Берси глазом не моргнул:

– Ты брат, так почему смеешься над ней?

– Расщебетался, – Борис и бровью не повел. – Ты еще грудь колесом выгни, я навовсе сомлею от страха. Берси, айда на реку? Там на кулаках дерутся.

Молодой варяг задумался, но ладонь в рукояти меча снял, послед покосился на Ярину и кивнул:

– Пойдем.

– Ступайте, шуму от вас, – Хельги хохотнул. – Бориска, тише будь. Зубы береги.

Из дома показался подлеток, проворно соскочил с приступок и кинулся за парнями:

– Здрав будь, дядька Ньял, – протараторил. – Бать, я на реку! – и задал стрекоча.

– Глебка! – Раска вышла на крыльцо. – Куда понесло? Пришибут!

– Погоди, – Хельги унял жену. – Пусть поглядит. То на пользу. Присядь, отдохни. Захлопоталась. А я вот с Яринкой схожу, посмотрю, как там каурый. Буян говорил, второго дня захромал.

Ньял видел, как нелегко дались Тихому те слова: смотрел вослед другу, видел – идет трудно, оборачивается, взором темнеет.

– Ньялушка, сухарей-то, – Раска поднесла мису, поставила на лавку. – Оголодал? Велю рыби печь. Иль мяса вяленого. В дом зайдешь?

– Тут хорошо дышится. Сухарей хватит, – варяг взял один и разгрыз хрустко. – Вкусные. Я помню их. Раска, я все помню.

Она оправила завиток, какой выбился из косы и присела рядом. Голову склонила низко, будто виной ее придавило. Послед заговорила, да так, что у Ньяла морозец по хребту прошелся, а внутри огнем полыхнуло:

– Половину живи я любви не ведала, а другую половину – чую ее и в себе, и в иных. Ньял, горит в тебе, а я тому виной. Думал, не увижу? Думал, не угадаю? Не знала, что так присох ко мне. Что сказать тебе? Что ответить? Чем унять? Такого не изживешь. Однова ты сказал, хочешь, чтоб я тебя помнила, а ты обо мне позабыл. Так я помню, а ты вот не сдюжил, – поглядела на него, да ярко, да со слезой. – Благо тебе, Ньялушка.

– Раска, тебе благо, – отозвался, да горько, хрипло. – Наверно у меня такая судьба. И я не хочу, чтобы ты себя винила. Временами и я бываю счастлив. Влада меня любит, а я ее берегу. Сыновья радуют, дочка – тоже. Правда, я всегда хотел узнать, что было бы, если бы ты ушла со мной.

– Была б как ты, – вздохнула. – Тебя бы берегла, а любила Хельги. Боги сжалились, избавили от такой участи. Больно тебе?

– Нет, – соврал, но опомнился: – Да.

– Ньял… – утерла слезу.

– Раска, я точно знаю, что всякая любовь живет надеждой. И вот что скажу – когда дети вырастут, когда станут жить своей жизнью, я вернусь и заберу тебя. Увезу на кнорре и покажу много разных мест. Может, Влада не рассердится на меня за вторую жену, а Хельги не обидится. Он и так уже очень долго с тобой. – Ньял улыбнулся глупому своему посулу.

Она сморгнула раз, другой, а потом засмеялась:

– Убьет ведь.

– Зато мы погибнем вместе, красивая Раска, – варяг потешно поиграл бровями. – Если я успею, то спою тебе песнь перед смертью. Ты будешь рада.

Миг спустя, уж хохотали обое, тем, видно, и подманили Тихого:

– Эва как, – нахмурился. – Чую, не к добру смех. Ньялка, ты б отодвинулся от жены моей. Дюже веселый стал.

– Знаешь, а я, правда, повеселел. И мне стало совсем хорошо, когда я увидел, какой ты злой, – варяг подначивал.

Неведомо, чем бы кончился тот разговор шутейный, но во двор влезли Берси с Бориской: морды не так, чтоб добрые, кулаки – не разбитые. За ними уныло плелся вихрастый Глебка.

– Что так рано? – Раска качнулась к парням.

– Стыка не случилось, – вздохнул сын Тихого. – Мы встали супротив Первака и Вячка, так они и поникли. Чай, помнят, кто о прошлом лете им навалял.

Берси молчал, но оглядывался, а приметив Ярину, выпрямился и приосанился. С того Ньял хмыкнул, а Хельги пригладил низко соскобленную бороду. Послед переглянулись обое, но слов кидать не стали.

От Тихих шли уж в ночи: буйно цвела черемуха, сыпала цветки, укрывала землю белым. Ньял остановился средь улицы, вдохнул дурмана весеннего и обратился к сыну:

– Берси, я буду просить Хельги, чтобы он посадил сына на ладью этим летом. А тебя оставлю вместе с ним. Ты стал совсем взрослый, ты уже готов жить один. Осенью я подарю тебе кнорр, и ты сможешь ходить в Новоград, когда захочешь.

Отрок замер, потом задумался, но не смолчал:

– Почему?

Ньял знал повадку сына: хмур, немногословен, разумен. Потому и не обиделся на скупые его слова, ответил от сердца и без вранья:

– Если тебе нравится девушка, нужно забирать ее себе. Промедлишь, явится какой-нибудь проворный и уведет ее. Для этого нужно быть рядом с ней, а не далеко за морями. Ты понял меня, сын?