Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

– Расушка, голубушка, красота-то какая, – Улада поворачивалась и так, и эдак, похвалялась шитой рубахой и новой запоной. – Спаси бо! Вышивка будто светится. Ты умеешь, рукодельница.

– Ступай ко мне, косы тебе расчешу, – уница поманила рыжую, вытащила гребень.

Уселись обое на лавку подле открытого оконца: тепло, светло, промеж того и душисто. Зацвело вокруг, распустилось, ожило.

– Малуша сказывала, что Хельги нынче возвращается. Весть прислал с дружинным, – Улада обернулась к Раске. – Ты рада, нет ли?

– А что мне до него? – сказала, а сама будто вздохнула легче.

Раска и себе признаться не хотела, что без Хельги не так, чтоб отрадно: рядом с ним и тревог меньше, и веселее. Уница храбрилась, но знала, что взвалила на себя груз немалый: Уладу, хозяйство, да все это в большом и незнакомом Новограде. Гордость стала подпоркой для уницы, не давала пасть духом, склонить голову и признаться в бессилии.

С того дня, как ушел Тихий в дозор, Раска, чтоб унять страх и не опозориться перед пригожим потешником, принялась за работу: наплела поясов, кошелей изукрасила, да порешила идти на торг. Места ей не дали: по своей неуемной домовитости отказалась платить мзду в князеву казну. Расторговалась с лотка*, да не прогадала. В первый день сложила поделки свои, пошла к торжищу, а по пути все и продала, да с немалым прибытком. Понравились новгородцам безделицы, какие сотворила беглая Кожемякина вдова.

Другим днем под окна ее домка пришли девушки-соседки: просили и кошелей, и очелий новых, и тисненых обручей. Следом и мужи повалили: кто за опояской, а кто за беседой. Глядели на Раску, любовались, с того и вои, каких Хельги оставил стеречь, не скучали. Ярун отлаивался, теснил непрошенных гостей с подворья, Осьма – и в ворота не пускал, а дядька Звяга грозил огромным своим кулаком.

Раске бы радоваться – деньга пошла, – а она печалилась, тосковала. Сама не знала с чего: то ли из-за нового места, то ли из-за неги непрошенной, какой щедро окутывала весна. Томилась уница, а чем – сама не разумела. Вроде ждала чего-то, да знала – не случится.

– Расушка, у тебя глаза блескучие сделались, – потешалась рыжая. – Хельги пригожий, сильный.

– Пригожий, сильный, – кивнула уница, пропуская меж пальцев рыжие волоса подруги. – Правду сказать, рада, что вернулся. Близ него спокойно, Улада.

– Ой, ты-ы-ы, – рыжуха заерзала на широкой лавке. – Люб тебе?

Раска уронила гребень, поднялась и пошла будто слепица к оконцу. Прислонилась к бревенчатой стенке и принялась глядеть на улицу: вокруг отрада, а на сердце муторно. Навалилась тоска, сжала туго горло, с того и слова посыпались, да не пустые, а горькие:

– Любовь не про меня, Уладушка. Сколь раз видела, как подружки милуются с парнями, сколь раз чаяла, что и для меня любый сыщется, а все не то и не так. А ведь многие за мной увивались. Я вот гляжу, вроде и собой хорош, и силой не обделен, а как руки протянет, так все во мне сжимается. Одного только и хочется – бежать без оглядки.

Вздохнула тяжко, почуяв, как слезы подступили. Иным разом сдержала бы себя, но нынче – обессилела. То ли весна теплом повеяла, дурманом окутала, то ли другое что, но с тоски Раска заплакала, да горько, жалобно.

– Лада Пресветлая! Да что ты? – рыжая метнулась к подруге, обняла. – Милая моя, хорошая, не плачь!

Улада и сама рыдала, все гладила Раску по волосам, утешала как могла, да не сдюжила: уница слезами умывалась долгонько.

Много время спустя, опомнились, провздыхались, поплескали водицей на щеки и уселись наново у открытого окна. Раска взялась было пояса плесть, а Улада не дала:

– А муж твой как же? – прошептала.

Уница вздрогнула, голову опустила низко. Отвечать-то не хотела, но само будто выскочило:

– Не любила, жалела, – помолчала малый миг: – После него и вовсе…

– Что? Что вовсе? – рыжая любопытничала.

– Разве ж девица поймет? Одно скажу, для всех любовь отрадна, но не для меня. Я будто порченая.

Улада голову опустила, а когда подняла, Раска ее и не узнала: глаза пламенем полыхают, а лик и ее, и не ее!

– Проклятье Мелиссинов. Началось с Евдокии, после нее до седьмого колена жены рода любви не знали. Жили, рожали, а мужам не радовались. Ты, Раска, дочь Ели – колено восьмое, но и тебе порча аукается. Пока не отведаешь плети, любовь тебе заказана.

Уница обомлела, замерла, но через малый миг, встрепенулась:

– Ты чего говоришь-то? Как это любви нет? Матушка моя батюшку любила!

– Нет, – Улада глянула страшно. – Силой увез, в лесу жить заставил. Потом привыкла. Тебя любила до обомления, за тебя и муки приняла. Так ведь, Раска?

Уница затрепыхалась, вскочила с лавки, заметалась:

– Откуда знаешь? Об том никому не ведомо! Кто ты⁈

– Я-то? – Улада встала двинулась к Раске. – Невеста, убиенная до свади.

– Ой, Щур меня! Берегиня*! Отчего Уладой прикидываешься, почто мучаешь сироту⁈

– Не мучаю, сберегаю, – ухмыльнулась нежить. – Теперь и тебя беречь стану. Скажешь, не рада?

– А чего меня беречь? Я и сама не бессильная, – Раска говорила тихо, опасаясь рассердить нежданную гостью.

– Не скажи, красавица. Тебе поболе Улады надобно. Она простая, ласковая, умом легкая, чуть ведунья. Ее беречь просто, всего-то и надо, что отваживать лихих людей да подманивать хороших. С тобой тяжко. Ты сама себе наказание.

– Это как так? – Раска от любопытства позабыла, что с нежитью говорит, пусть и светлой, но из нави.

– А так, – берегиня подошла близко, встала вровень с уницей, да пригладила ей волоса надо лбом. – Примечаешь только дурное, а хорошее упускаешь. С того и беды к тебе липнут, как репьи к псице. Плохое изживать надо, из себя выталкивать, да радости не бояться. Раска, помни про плеть. В том твое спасение.

– Скажи, светлая, отчего ты к Уладе прилипла? И что за плеть такая? Мне под кнут встать, так что ль? – уница страх и вовсе утратила, разглядывала Уладу-берегиню.

– Она тебе про сестрицу Ладу сказывала? Так я она и есть. Стрелой меня посекло во время бунта, я и перекинулась. Близные* мы с Уладой, так в ком же мне быть, ежели не в своей половинке?

– Батюшка Род! И как я не додумалась, Лада ведь*! – уница всплеснула руками.

Берегиня нахмурилась и обернулась к оконцу, прислушиваясь. Миг спустя, улыбнулась и вновь поглядела на Раску:

– Что бы с тобой не случилось нынче, норов смири, слушайся, не ругайся, прикидывайся покорной. Все тебе на благо пойдет, да вывернется так, что явь твоя отрадной станет. Помни про плеть! – берегиня взором полыхнула.

А через миг услыхала Раска звонкий Уладин голосок:

– Ося! Ося к нам пришел! – рыжуха кинулась к двери, да зацепилась подолом о край лавки, едва не рухнула.

– Улада, вот опять! Куда ты бежишь! Постой, расшибешься! – Раска страх свой спрятала, не пожелала пугать рыжую.

– Здравы будьте! – Осьма, улыбаясь широко, ступил в домину, приветил хозяев.

– Ося, и ты здрав будь, – Улада подскочила к парню, подняла к нему конопатую мордашку.

– Рыжуха, все скачешь? На-ка, пряник тебе сторговал. Угощайся, – вой дернул несчастливую за пушистую косу.

– Спаси бо, – Улада взяла гостинец и пошла к лавке, там уж и затихла, будто с пряником в гляделки играла.

– Раска, нынче ладьи пришли. Хельги вернулся. Видал его у дружинной избы, ответ держал перед сотником. Послед шепнул мне, что долгополый утресь уплыл, вот то и велел тебе передать? Ты разумеешь чего это?

– Разумею, Осьма, – уница кивнула, улыбку спрятала: радовалась, что Хельги вернулся, а посол – уехал и об ней позабыл.

– А чего опасались-то? – рыжий пучил глаза, любопытствуя.

– Оська, зачем меня пытаешь? Хельги спроси. Он ведь порешил не обсказывать, – хохотнула Раска. – Ты киселя будешь, нет ли?

– Благо тебе, пойду домой. Теперь Хельги придет стеречь.

– Зачем это? – Раска и обрадовалась, и испугалась.

– Сказал, чует, что так надобно. Чего смотришь? У Тихого чуйка знаешь какая? Ух, какая!

Рыжий махнул рукой и подался из домка, оставил Раску раздумывать, шептать:

– Плети отведать? Велес Премудрый, какими путями ведешь меня? Чего хочешь? Быть мне битой?

Сама с собою говорила, а дело творила. В мису нарядную кинула рассыпчатой каши, уложила поверх печеной репки, поставила на лавку и прикрыла шитым рушником: покормила берегиню, положила требу, какая завсегда ей отрадна.

Потом припомнила, что воды в бадье на донышке, ухватила ведерко на веревице и пошла до колодезя. Едва шагнула с подворья, как сшибли ее с ног, накинули на голову холстину, зажали рот и поволокли. Билась Раска, обороняла себя, как могла, да чуяла – ничего не выйдет. Руки, что крепко держали ее, оказались куда как сильнее.

Послед едва не сомлела, когда завернули в душную шкуру и на коня подняли. Как тронулись, так затрясло, закачало, а промеж того и страхом окатило. В тот миг Раска об одном просила Велеса Могучего: чтоб не обронить ненароком отцовского ножа, какой завсегда прятала в поршне. Не услышал ее скотий бог: Раска почуяла, как подарок батюшкин выскользнул и потерялся.

Верхами шли ни долго, ни коротко, остановились у реки: уница услыхала плеск воды, а вслед за тем чудную речь.

– Не пораньте, поднимайте осторожно.

Раска узнала голос старика Алексея, посла цареградского.

От автора:

Лоток – короб, который вешался на ремне на шею или плечо торговца. На нем размещался товар: мелкий, легкий, чаще всего – галантерея.

Берегиня – одна из богинь славянского пантеона. Помимо других возможностей, Берегиня наделяет особенными силами обыкновенных женщин, в каждой из которых живет частичка этой богини. По другой версии – дух невесты, умершей до свадьбы, светлое порождение нави, оберегающий людей, живущих по совести.

Близные – близнецы.

Лада – по одной из версий берегинями могли стать девушки с именами: Лада, Леля, Полеля.

Глава 14

Раска дождалась, когда положат ее на твердое, снимут с нее тяжелую шкуру, а потом уж лягнула ногой наугад да промахнулась.

– Здравствуй, милое дитя, – старик улыбался. – Истинная Мелиссин. Гордая, смелая. Жаль, слишком молода, чтобы быть умной. Но, поверь, мудрость приходит с годами.

– Ах ты, старая колода! – Раска взметнулась было, но опамятовала: вспомнила слова берегини и рот закрыла.

– Сие правда, не молод. Но рад тому, что дожил до седых волос и встретил тебя, Раска Мелиссин. Злишься? Напрасно, дитя мое. Иди за мной, нам нужно поговорить. – И повел по ладье к шалашу из тонкой узорчатой ткани.

Уница, подумав, пошла за ним. Все по сторонам глядела, выискивала куда бежать, если посол надумает обидеть. Ничего отрадного не увидала, только лишь челядь у низких бортов ладьи, да воев цареградских, каких в достатке сидело по лавкам. Глянула на реку, приметила поодаль ладью новгородскую, разумев, что дружинные провожают посла с земель князя Рюрика.

У шалаша встретила чернобрового Арефу: глядел на нее недобро, обжигал взором. Раска в долгу не осталась: ответила взглядом злым, да еще и разметанные косы перекинула за спину, и выпрямилась гордо. Хотела уж обругать чернявого, но опять припомнила слова берегини. С того и промолчала, а послед – шагнула в тканевый шалаш.

– Садись, дитя мое, – Мелиссин указал рукой на мягкий, изукрашенный вышивкой тюк.

– Недосуг мне рассиживаться, – Раска бровь изогнула.

– Раска, вряд ли ты сможешь стоять все то время, пока мы будем добираться до Царьграда.

– Вы и добирайтесь, а мне и в Новограде хорошо, – уница храбрилась, но унять стрекотавшее сердечко не смогла.

В тот миг ладья отвалила от берега, Раска качнулась и рухнула. Удариться не ударилась: шалаш устилали мягкие шкуры.

– Всевышний дал тебе ответ. Смирись, – ухмыльнулся Мелиссин.

Раску заело! Уж было открыла рот ругаться, но берегиня встала перед глазами, слова ее вспомнились. С того и смолчала, не захотела недолить себя.

– Молчишь? Ты умнее, чем я думал. Сиди и слушай, – Алексей уселся на шкуру, вытянул долгие ноги. – Я не стану лгать, ты нужна мне. И не потому, что чувствую привязанность, но оттого, что в тебе кровь Мелссинов. Мое семя оказалось негодным. Сын Феодот не здоров, дочь Зоя – бесплодна. Долгое время я думал, что Всевышний наказывает меня, но он сделал мне щедрый подарок. Тебя, Раска. Твоя жизнь будет роскошной. Ты будешь наслаждаться теплым морем, запахом роз и золотом, которым я одарю тебя. Ты станешь залогом крепкого союза, выйдешь замуж за Василия Заутца и родишь ему сына. Я сам окрещу тебя перед венчанием, дам новое имя. Ты больше никогда не узнаешь бедности, не увидишь этой жирной новгородской грязи. Я поражаюсь русам! Сколько сил они тратят, чтобы вспахать, посеять и получить всего лишь один скудный урожай в год.

Он умолк, видно, задумался об чем-то, а Раске хоть вой! Руки чесались треснуть долгополого промеж глаз, да так, чтоб искрами сыпануло! Хотела уж выскочить из шалаша, да в реку прыгнуть, но разумела – толку не будет. Сбежать с ладьи, на какой тьма воев – непросто, а если раздумать – то совсем трудно.

Посопела злобно, но унялась и высказала:

– Кто ж поверит, что я Мелиссиновых?

– Тебя волнует только это? – старик прищурился, оглядел уницу не без любопытства. – Я поверил, поверят и другие. Остались еще те, кто помнит Ирину, а у тебя ее глаза. Таких светлых, таких красивых – нет и не было ни у кого, кроме нее. Твое лицо тонкое, твои руки изящны. В тебе нет ничего от словенских дев.

– А если откажусь? На что мне сдался этот Василий? – Раска уж чуяла страх нешуточный, а вместе с ним и злобу, какая всегда накатывала от испуга.

– Я не сомневаюсь, что ты откажешься. В тебе кровь Ирины, а та, да простит меня Господь, была дурочкой и хотела только лишь свободы. Сбежать из обители и так глупо попасть в руки работорговцев! Она заслужила все, что с ней случилось. Я долго пытался найти ее, но кто я был тогда? Мальчишка и такой же глупый, как и она, – старик замолчал.

– Обитель? Никогда не слыхала. Это что, Алексей Мелиссин?

– Я бы хотел сказать тебе, что это счастливое место для всех, но я ведь обещал не лгать. Обитель, дитя мое, это радость для верующих, но и наказание для непокорных. И ты должна знать, что попадешь туда, если будешь мне перечить. Сестры и братия знают, как усмирять упрямцев. Год, проведенный там, покажется тебе вечностью. В итоге ты уверуешь, смиришься, и сделаешь так, как я скажу. Надеюсь, ты поняла? Мне нужен этот союз! Мое положение шатко, и ты, Раска, поможешь мне укрепить его!

Уница оглядела богатый шалаш, тонкие ткани, расписные короба:

– Вона как, – прошипела, отпуская на волю злобу. – Пришел, увидал и забрал, не спросив? Еще и грозишься⁈ Старый хрыч! Лешак плешивый! Да чтоб зубы у тебя повыпадали! Чтоб морда твоя лживая треснула и вдоль, и поперек! Я лучше утоплюсь, чем тебя, пса немытого, послушаюсь!

– Сколько в тебе огня, силы и здоровья, – скалился долгополый. – Ты родишь крепкого сына.

Раска не снесла, кинулась вон из шалаша, но крепкая рука чернобрового Арефы легла на ее плечо: удержал, толкнул обратно, да так сильно, что уница покачнулась и рухнула под ноги ненавистному Мелиссину.

– Не пойду, – прошипела Раска, глядя в глаза Алексея.

– А кто тебя спросит? – бросил в ответ старик, поднялся и обернулся к чернобровому: – Связать, рот заткнуть. Арефа, вяжи некрепко, мне не нужны синяки на ее руках и ногах. Не давать ей кричать, пока не уйдем с земель Рюрика. Если я потеряю ее сейчас, то уже не смогу вернуться. Новоградский князь недоволен предложением нашего василевса. Ты понимаешь, Арефа? Береги ее, головой отвечаешь.

– Я все сделаю, антипатос, – отозвался Арефа, глядя вослед уходящему Мелиссину.

И ведь сделал! Связал и рот заткнул. Но, все ж, получил от уницы и царапин, и ссадин: Раска боялась сильно, с того и злоба ее взросла, и сил прибавилось.

Так и осталась уница в шалаше да на мягких шкурах. Арефа стерег ее, глаз не спускал. Рук не развязывал, ноги – только по нужде, рот затыкал завсегда. Кормил-поил сам, да будто радовался ее бедам.

Уница всякий раз норовила укусить его, тот молча терпел, будто отрадился такому, а потом крепко брал за плечо и долго разглядывал ее волоса, каких заплетать не разрешал. Тем и пугал Раску едва не до икоты.

Два дня плыли и два дня Раска исходила злобой, да унимала нешуточный страх. Особо тогда, когда приходил Алексей и вел долгие беседы: то сулил горы злата и отрадное житье, то грозился, то уговаривал, то жалился.

Одно лишь и утешало Раску: слова берегинины, что все во благо и бояться нечего. Уница при Алексее норов сдерживала, молчала, не билась в путах и слушала речи его лживые и чудной говор.

Однова порешила кинуться в реку: с трудом поднялась на ноги, да шагу не смогла сделать, путы мешали. Вот тогда и взвыла, разумев, что подмоги ждать неоткуда. Упала на шкуры и принялась взывать к Велесу Могучему, чтобы оборонил и сил подарил. Промеж того вспоминала Хельги и ругала за то, что зарока не сдержал: сулился беречь, да не сдюжил. Послед слезы унимала, зная, что не помогут, а только лишь обессилят.

На третий день просветлело в Раскиной головушке: порешила отвечать хитростью на хитрость, прикинуться покорной и просить посла снять путы. Боле ничего не надумала, уповая на милость богов светлых, темных и тех, кто серединка наполовинку.

Глава 15

– Хельги, отчего ты думаешь, что ее украли? А если и так, то почему это плохо? – Ньял устроился на светлом бережку, опустил ноги в теплую воду. – Ты сказал, что посол богат и важен. И если Раска его внучка, то с ним ей будет лучше. Я опечалился, когда узнал, что она исчезла, но рад тому, что ее судьба стала хорошей. Ты понимаешь меня, друг?

Тихий, нахмурясь, присел рядом с варягом и сжал кулаки:

– Ньял, ты вроде не безмозглый, а говоришь так, будто промеж ушей у тебя ветер свистит, – выговаривал, злобился. – Она сама ушла, так что ль? Бросила Уладу, дом, ножик отцовский обронила. Раска сызмальства его берегла, всякий раз в поршень прятала. Гляди, ножны для него сотворила, изукрасила. Что хочешь думай, но ушла не своей волей, – сунул под нос другу найденыша острого.

– Пусть так, – кивнул северянин, – но надо ли ей мешать? Здесь она кто? Простая вдова. А в Царьграде станет Раска Мелиссин.

Хельги вскочил, вызверился:

– Да ты себя-то послушай! Кто ж обрадуется, когда долю против воли сулят⁈ А уж Раска и подавно! Ньял, одно скажи, поможешь⁈

– Зачем ты кричишь? Я помогу, я сам хочу выручить красивую Раску. Но и ты не становись дураком. Напасть на посольскую ладью, значит навлечь на себя смерть. Князь тебе не простит.

– А то я дурей тебя! – огрызнулся Тихий и заметался по бережку.

Отмель, на какой присели говорить, аккурат меж двух рукавов реки: с одной стороны путь к Смолкам, с другой – к Лопани. Хельги нашел ее две зимы назад, обсказал о ней лишь Ньялу да самым верным своим людям. Сосны высокие прятали отмель от чужих глаз: ни с суши ее не приметишь, ни с воды. Промеж того и река тут глубокая, всякой ладье можно притулиться.

– Ты сказал, что за послом идут дружинные. Хочешь биться со своими людьми, Хельги Тихий? – Ньял глядел, прищурившись, будто осуждая.

– Не хочу, – помотал головой. – И не стану. Ньял, я знаю, как вызволить ее, но не ведаю, каким путем пошли по реке. Вот эта окаянная развилка все спутала! Ответь, туда иль туда?

– Туда или туда, – указал варяг. – Не нужно тревожиться. Я поведу кнорр к Смолкам, а ты свою ладью – к Лопани. Раску найдет кто-то из нас. А теперь расскажи, что ты думаешь.

– Догнать посольство, забраться на ладью и снять с нее Раску. Схороном, без сечи. Помнишь, как шли за Вторушей Хромым и лезли в ночь на драккар Свенельда Носатого?

– Этого я никогда не забуду, – улыбнулся Ньял, достал сухарь и разгрыз его хрустко. – Ярун тогда хорошо пошумел, нас никто не заметил. Ты опять так хочешь? Я не против, давай.

– Тогда не сиди сиднем! – Хельги злился, глядя на друга, какой никуда не спешил, не торопился.

– Ладно, ладно, – варяг поднялся. – Тогда встретимся здесь. Если Раску найду я, ты заберешь нас отсюда, если ты – то заберет мой кнорр. Придется посидеть здесь дня два или чуть больше. Хельги, я бы остался с Раской здесь. Очень красиво и очень тепло. Утро хорошее сегодня.

А Тихому не до отрады! Чуял как-то, что Раске худо, плохо, с того и гнал свою ладью от Новограда, понукал и себя, и своих людей, еще и на Ньяла ругался до горки.

С того дня, как узнал, что Раски нет, сам не свой сделался: не ел, не пил, сон утратил. Просыпался в холодном поту, все ловил руками пустоту, гнался за окаянной уницей, да поймать не мог.

– Оставим здесь теплые шкуры, – варяг уже прятал под кустом тюк. – Если все будет так, как мы придумали, то пригодится. В моем мешке есть одежда, она тоже может понадобится.

– Да торопись ты, увалень! – Хельги наново вызверился, зная, что каждый миг для Раски, годом оборачивается.

– Большой Звяга называет тебя полоумным. Сегодня я верю ему, – варяг натянул сапоги, притопнул. – Если ты найдешь Раску первым, это ничего не будет значить. Мы договорились, что она выберет сама.

– Лишь бы жива была, – Хельги повесил на сук мешок с житом. – Ньял, в ноги тебе поклонюсь, только сыщи ее и вызволи. Тебя мне боги светлые послали, не иначе. Как же ко времени ты вернулся в Новоград.

Варяг голову опустил, а когда поднял, взором опалил:

– Наверно ты сильно привязался к ней, друг. Но и я дорожу ею. Идем, пора.

Обнялись крепко, да и разошлись в разные стороны. Хельги ступил в реку, добрался до ладьи и велел своим людям грести, не жалея сил. Поглядел, как кнорр Ньяла отвалил от берега, да махнул тому рукой на прощание. Варяг заметил, ответил тем же, но и взгляд послал невеселый. Так Хельги и разумел какая она – колючая и горькая ревность.

Шли ходко, с того ярость Тихого унималась: чуял, что всякий миг становится ближе к Раске. Промеж того думки одолевали, и все через Ньяловы слова: знал Хельги, что злато для уницы дорого, с того и опасался, что согласится уйти с Мелиссином, искать для себя лучшей доли.

– Только жива будь, ясноглазая. О большем не прошу и не мыслю. Только жива будь, – шептал, глядя на широкое полотно реки.

К закату показались вдали ладьи: Хельги увидел первым, заметался!

– Ярун! – крикнул ближника. – Сделаешь, как уговаривались. Как хочешь изворачивайся, но задержи посольство. Дураком прикинься, полоумным, а времени мне дай. Потом гребите что есть сил, уводите за собой цареградцев. Остановят, не противься. Зови на ладью, пускай ищут, пускай все вверх дном перевернут, но удержи их сколь сможешь.

– Хельги, не тревожься, все сделаю, – ближник положил руку на плечо Тихого, да сжал крепенько. – Прости, не углядел я. Через меня Раску увезли.

– Не твоя вина, моя. Если б ты не приметил чернобрового, так и вовсе не знали, куда она подевалась. Ярун, благо тебе, – Хельги обнял ближника, а послед скинул рубаху, снял поршни и заткнул их за опояску.

Меч в ножнах привязал покрепче, ножик повесил на пояс, топорик не забыл. Стянул туже косицу и устроился у борта, выжидая.

Поравнялись с посольской ладьей, встали близко, да принялись за разговоры. Ярун кричал громче всех: тряс шкурками беличьими, купцом прикидывался, сулил уступить в цене. Цареградцы гнали его, руками махали. Алексей же, какого увидал Хельги, недобро хмурился, вслед за ним – и чернобровый Арефа. Вои новгородские встали поодаль, глядели со своей ладьи сторожко. Если и признали Яруна, то никак его не выдали, молчали, но мечей из рук не выпускали.

Хельги дождался, пока гомон перекинется в хохот и громкий крик, да и бросился в реку. Проплыл тихо, высунул голову уж у борта царегородцев и достал топорик. Взмахнул, уцепился острием, подтянулся и через миг уж стоял на вражьей ладье. Оглядываться особо не стал, увидал шалаш и метнулся к нему.

Едва отогнул полог, понял – добрался. Уница лежала на шкурах: руки-ноги связаны, рот – тоже, волоса разметаны.

Хельги знал, что всякий миг дорог, но замер, застыл. Глядел на тонкие руки, на округлые локотки, каких не скрывали рукава рубахи. С того злость его унялась, отрадой повеяло, да не к месту и не ко времени.

– Раска, – прошептал едва слышно, – тихо, не шуми.

И подался к унице.

Она затрепыхалась, глаза распахнула. Дернулась было к нему, да путы помешали. С того Хельги заторопился, бросился развязывать. Как снял с личика полотно тугое, так и услыхал ее шепот тревожный:

– Олежка, миленький, беги. Посекут тебя. Куда ж ты полез, глупый.

Тихому бы торопиться, да снова замер, обомлев. Все разуметь не мог, почто о нем тревожится, когда сама в беде.

– Тихо, тихо, – уговаривал. – Не бойся ничего.

Разрезал веревицы, да в тот же миг почуял ее теплые руки на своих плечах: обняла крепко, приникла.

– Олежка, хороший мой, да что ж ты, – слезу пустила. – Зачем явился? Погибель свою искать? Беги, пока не заметили.

Хельги и сам обнял уницу, едва не задохнулся от радости и от дурмана, каким от нее повеяло. Запустил руки в теплые ее волоса да затих, позабыв обо всем.

Через малое время опамятовел:

– Послушай, послушай меня, Раска, – Хельги обнял ее личико ладонями. – Вижу, что силой держат, знаю, что увезли тебя против воли. Но Алексей тебе дед, кровь родная. Богатый, важный. В дом к себе везет, а там, чай, живь иная. Будешь княгиней ходить.

Говорить-то говорил, да будто сам себя и душил, наступал на сердце.

– Иная живь? Да та же самая! Что в дому с дядькой Жданом, что с ненавистным дедом! – шептала горячо. – Алексей запереть грозился, отдать в жены незнакомому. Старый хрыч! Уж лучше я на косе повешусь! Буду ему мертвячкой являться и донимать!

– Тихо, тихо, – уговаривал, прижимал к сердцу. – Раздумай еще.

– Вечор слыхала, шептал Алексей своему псу чернявому, как только чадо у меня появится, так не нужна стану, – прижалась к Тихому, руками обвила.

– Не дозволю обидеть, ясноглазая. Хочешь, всех посеку?

– Не хочу, – подняла голову и глядела печально. – Лишь бы тебя не посекли. Если еще и ты через меня в навь уйдешь, жить не смогу.

– Еще? А кто еще? – знал, что не ко времени разговор, а удержать себя не смог.

В тот миг на ладье и вовсе шумно стало: Ярун торговался, глотки не щадил, цареградцы кричали в ответ.

– Олежка, увидят тебя, схватят! Беги! – гнала. – Ты не поминай лихом. Если обидела, так зла не держи. Норов у меня…

– Глупая, – обнял Раску, как самое дорогое, прижал к сердцу. – Никому не отдам, сберегу. Слышишь?

– Да как же? Здесь воев не счесть. За нами ладья с дружинными. Слышу, там ругаются. Ужель под мечи полезешь? Из-за меня? Велесом заклинаю, уходи!

– Вместе уйдем.

– Как?

А Хельги в тот миг и понял, что погиб, потерялся совсем, утонул в ясных глазах окаянной Раски.

– По реке, – сказал, будто выдохнул. – Ты скрепись, вода не так, чтоб теплая, а плыть надо к другому берегу. По лесу пойдем пешими, далече придется. Сдюжишь? На руках понесу, если обессилишь.

– Все снесу! – шептала горячо. – Уведи меня отсюда, Олежка! Забери!

– Поршни сними, за пояс заткни. Наберут воды, ко дну потянут.

И сам помог стянуть обутки, да не удержался, приласкал маленькую пятку.

– Руку давай, пригнись, и за мной, – потянул вон.

Прошли тихонько, прячась за шалашом, добрались до низкого бортеца, укрываясь от тех, кто глядел с новоградской ладьи.

А вокруг-то гомонливо: Ярун потешал, царьгородцы смеялись, иные и шкурок прикупили, кидали деньгу в расчет.

Хельги медлить не стал, перевалил через борт легкую Раску, удержал за руку и отпустил в реку: все глядел как долгие ее косы стелятся по воде, любовался. Очнулся через миг, да и сам спустился, поплыл рядом. Все глядел на уницу, опасался за нее; а та ничего, гребла проворно, не иначе как страх подгонял.

Выбирались тяжко: берег каменистый, ногам идти больно. Но вышли как-то, не оступились, не упали и тишины не потревожили.

– В лесок, ясноглазая, – указал Хельги и повел ее за дерева.

Там выдохнули ненадолго. Раска отжала косы, смахнула с лица водицу, а Хельги стоял столбом: рубаха ее тонкая намокла, облепила тугое тело, понева обняла тонкий стан. Тихий только головой тряс, скидывая с себя дурман, морок сладкий.

– Поршни надевай, босой ноги собьешь, – обулся сам, затянул ремешки. – Ходу, ясноглазая. До темени всего ничего, надо успеть убраться подале от берега.

Она и не медлила, ухватила Хельги за руку, сжала крепко и ждала его слова. Во взоре ее приметил Тихий то, чего не видал доселе: воля шальная лилась из ясных глаз, радость птахи, какая избавилась от пут и взмахнула крылами.

– Рада? – спросил, уж зная ответ.

– Словами не обсказать, – улыбнулась до того красиво, что Хельги едва не ослеп. – Так бы и взлетела!

– Тогда и я рад. Торопись, Раска.

Бежали, не разбирая дороги. Хельги едва глядел под ноги, за то себя корил: не хотел, чтоб ясноглазая споткнулась. Но малое время спустя, разумел – в лесу она, как рыба в воде. Ходы небольшие, несли ее легко, да не бездумно. Будто знала уница, куда ступать, да где на пути корни и коряги.

Выскочили на поляну, огляделись: Раска дернулась бежать, а Хельги замер, глядя на дерева, какие причудливо расцветило закатное солнце.

Долгими и яркими лентами пробивался небесный свет во тьму лесную, красил явь да так, что забывалось обо всем. Редкий миг, драгоценный и такой, какого не забыть вовек.

Хельги обернулся на Раску, смотрел и глазам не верил: окрасил закат багрянцем и косы ее, и лик. Очи заблестели ярче, а сама она будто засветилась. С того Хельги тоской тронуло, и слова сами собой выскочили:

– Раска, что видишь?

Та повернулась, окинула взором и поляну, и дерева на ней:

– Закат аленький, дождя не будет. Свезло нам, Хельги.

В тот миг Тихий и разумел, что не чует она ничего, не замечает. Для него закат – пламя сердечное, для нее – вестник сухоты.

Вздохнул тяжко, улыбнулся невесело. Куда как плохо, когда одно сердце страдает, а другое не знает: не ведает ни радости, ни печали, не откликается, не стучит заполошно от счастья.

– Ты что? Идем, озябнешь. Без рубахи знобко, – Раска подошла ближе, в глаза заглянула. – Чего смурной? Не захворал ли? Костерок бы запалить, обогрелся бы.

– Жалеть принялась? – бровь изогнул. – Не тревожься обо мне, привычен. Идти нам еще далече, да плыть еще придется через протоку. Осилишь?

– Осилю! – закивала часто.

– Сама дрожишь. Озябла? Согреть?

Потянулся, обнял за плечи и прижал к себе. Ждал, что станет рваться из рук, а она нет:

– Олежка, а ведь знала я, чуяла, что придешь, – вздохнула и прижалась щекой к его груди. – Одни беды приношу. Должно быть, ты не раз пожалел, что встретил меня.

Тихий уж рот открыл, собрался залиться соловьем, слов ласковых кинуть, но опомнился. Знал, что испугается, с того и принялся шутейничать:

– Твоя правда, Раска. Сыскал на свою голову. Прилипла, не оторвать. И что мне делать с тобой? Ладно, не печалься. Коли совсем невмоготу станет, приходи, в жены возьму. У тебя кисель вкусный и хлеб душистый. Эх, жаль приданое твое уплыло.