Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

– Раска, очнись, – Голос тихий, да будто не человечий, прошелестел над поляной.

Уница подняла голову с земли, огляделась; Арефа сидел рядом, прислонясь спиной к стволу, поодаль трое ражих воев обихаживали коней.

Светлая ночь, теплая и безветренная, укрыла землю, подарила тишины, но тьмой не наказала: Раска узнала место, куда привезли ее обидчики. С того затревожилась: далече от града, а стало быть, на помощь не позовешь, криком делу не поможешь.

Вмиг тоской окутало, а послед – горем. Тяжко далось Раске молчание, средь какого слышался только стук ее сердечка, шептавшего: «Олежка в беде!». Хотела уница взвыть, но сдюжила, не пожелала молить о пощаде чернобрового Арефу: знала, поди, норов его чудной и страшный, чуяла – лишь посмеется цареградец, какой не ведал ни доброты, ни жалости.

Испугавшись неизвестности и грядущей беды, Раска вспыхнула злобой, да и потянулась к чернобровому: уж очень хотелось вцепиться тому в волоса, расцарапать смуглые щеки. Но вот диво, едва коснулась головы Арефы, как рука прошла сквозь нее, словно не плоть хватала уница, а воздух.

– Щур меня, – прошептала испуганно, а послед пнула ногой, хотела угодить в царегородца, но не смогла, наново попала в пустоту.

– Уймись и послушай меня. – И снова чудной голос. – Ты сейчас ни жива, ни мертва. Ни в яви, ни в нави, а меж ними.

Раска обернулась и обомлела; близ нее стоял долгобородый старик в богатой шапке, да с рогами!

– Велес Премудрый, ты ли? – хотела встать, а тело непослушное, будто прилипло к земле: руки отяжелели, ноги и вовсе отнялись.

– Пришел к тебе, как и обещался, – скотий бог глядел смурно и тревожно. – Зарок тебе давал на дороге, что помогу, когда сердце твое станет рваться на части. Время пришло, Раска.

– Премудрый, какое время? – спрашивала уница, уж разумея, что беда явилась, но не та, какую можно выплакать да тем и прогнать.

– Выбрать должна кому жить, а кому уйти за мост. Выручу тебя, сгинет Олег, спасу его – ты умрешь, – Велес смотрел без злости, в очах его видела Раска жалость вящую.

– Зачем слова такие говоришь? Почто? Премудрый, такого быть не может. Олег жених мне, люблю его, а он – меня. Нам вместе быть, вместе жить! Какой мост? Ошибся ты! – Раска спорила, разумев уж, что слово бога верное.

– Ты и сама знаешь. А если не знаешь, так чуешь, – вздохнул Велес.

– Погоди, так нельзя! – вскрикнула! – Не отнимай моё! Сколь ждала его, сколь во тьме жила, а теперь утратить⁈ Чем обидела тебя? За что недоля такая? Не я ли требы клала, не я ли всякий день благо тебе дарила?

– Ты долг с меня требуешь? – голос Велеса взвился грозно. – Ты мое семя*, но с богами не торгуются. Посиди, раздумай. А я обскажу, какой судьбы ждать вам обоим.

– Погоди, постой! – уница кричала, рвалась из незримых пут. – Молчи! Слушать не хочу!

– Придется, милая, – Велес подошел ближе, присел рядом и положил тяжелую длань на Раскино плечо. – Я помогу Олегу: меч его не тронет, стрела облетит. Но быть тебе в неволе. Отвезет царегородец к Мелиссину, тот тебя сосватает, да ты не смиришься, убьют тебя за долгий язык и норов неуемный. Прикинешься покорной, но и тогда не выживешь. Тоска сточит, сама на себя руки наложишь.

– Молчи, молчи… – скулила Раска.

– Если помогу тебе, Олегу не жить. Стрела угодит в глаз. Умрет быстро, без мук.

– Могучий, что хочешь сделаю, оставь нас в яви! Только слово молви, все тебе отдам! Все! – рыдала уница, безысходности принять не хотела, торговалась.

– Думай, милая, думай.

Раске бы угомониться, да злость взвилась! Кричать хотелось, рвать волоса, царапать гладкие щеки, унимать боль, какая обжигала, сжимала горло, не давала дышать и застилала глаза горькими слезами.

Долго маялась: не хотела принять волю Премудрого, не желала умирать. Глядела вокруг себя, понимая, как дорога ей живь, а вместе с ней и дерева высокие, и небо звездное, и Волхов полноводный. Но чуяла, что без Хельги вся отрада уйдет, покроется пеплом, исчезнет и оставит после себя тьму, в какой одна лишь черная тоска.

Послед вспоминала любого: взор его ласковый, руки нежные и поцелуи горячие. Одного хотела: чтоб растаяла жуть, и оказалась она на светлой отмели рядом с Хельги. Пусть в лохмотьях, пусть голодная и замерзшая, но с ним. С того слезы брызнули из ясных глаз, да облегчения не принесли: поверила Велесу, сдалась и покорилась злой судьбе.

Сколь времени прошло, не ведала, сколь слез уронила – не сочла, но разумела одно: если погибнет Олег, то и ей жить незачем. С того вздохнула глубоко и высказала:

– Меня забирай. Ему живь оставь, – взглянула в очи Велесовы. – Об одном прошу, пусть позабудет обо мне и станет счастлив. Не хочу, чтоб маялся.

– Вон как, – Велес ожег взором. – Мало тебе живь за него отдать, так еще и печалить не хочешь. Горько ведь. Ты ему все, а он тебя позабудет. Костерка поминального не зажжет, думать об ушедшей лю́бой не станет. Не боишься замерзнуть в нави? Любовь оставленная, прерванная, греет за мостом жарче всего.

– Любит меня. Узнает, что сгинула я, так и сам погибнет. Ты обещал, что один из нас умрет, вот и держи слово. Дай Олегу его век, пусть проживет его, а я уж…

– Не пожалеешь потом?

– Не пожалею, буду знать, что его сберегаю. За другое себя казню, Премудрый. Ведь сколь времени упустила, сколь норов свой показывала, а могла хоть день счастливой побыть, женой ему стать. Да теперь уж поздно, – Раска обессилела. – Могучий, позволь уйти за мост до времени. Не хочу видеть Мелиссина. Даруй мне смерть легкую и быструю.

– Если б мог, подарил. Терпи, жди конца. Раска, я сыщу тебя в Нави, неживь твою облегчу, – Велес обнял ее, прижал к холодной груди. – Отчего за себя не просишь? Отдай Олега мне, а я уж расстараюсь, смахну его из твоей памяти. Жить станешь, радоваться.

– Не отдам. Моё, – Раска вздохнула тяжко. – Любовь одарила щедро, и ею дорожу. Ни злата за нее не жалко, ни живи. Из памяти смахнешь, а из сердца не вырвешь. Вот тебе мой сказ. Убей сейчас, не томи.

Скотий бог пригладил ее волоса, оторвал от себя и ожёг темным взором, послед голову склонил к плечу да и задумался. Глядел на Раску, да будто не ее видел.

– Не торопи смерть, – сказал мрачно. – Чую, нить твоей судьбы трепыхается, изворачивается. И то не наш промысел, а иное. Боги в Прави глядят на людей сверху, мысли их видят, на путь наставляют. А из Нави что узришь? Только следы, какие оставляет всякий человек, идущий по жизни. Вот те следы о многом говорят. Вор петляет зайцем, бегает, крадется. Тать оставляет за собой тяжкий след: награбленное добро к земле гнет. Убивца видно сразу, кровь на ходах до конца живи не стирается. Но есть и иные, те, какие участь свою облегчают добрыми делами. Вот их поступь ровная, легкая. Олег твой хоть и ратный, но живет по правде. Так глянуть – убивец, но и защитник. Не для забавы меч вынимает из ножен, а людишек бережет. Творит добро, а оно аукается завсегда. Может, и посейчас откликнется и ему, и тебе.

– Олег самый лучший! – всхлипнула обессилевшая Раска.

– Вот на то и уповай. Обещать не стану, но малый луч надежды для тебя еще есть. Не я помогу, иное случится. Запомни, на рассвете, когда с места тронетесь, улучи миг и упомяни громко имя Хельги Тихого. Разумела?

– Разумела, – прошептала уница, проваливаясь в небытие, а послед услыхала громкий окрик.

– Очнись! Очнись!

Раска подскочила, будто укусил кто!

– Дурной сон? – Арефа тут как тут. – Хочешь воды? Умыться?

– Сам умойся, пёс шелудивый, – уница отвернулась гордо.

– Не отводи глаз, – приказал чернобровый. – Давно их не видел, успел соскучиться. Знаешь, молодая госпожа, я никак не могу назвать тебя красивой. Но позабыть тебя невозможно. Это невероятно, это выше моего понимания. Ты изящна, но не изнежена и крепка духом. Ты очень любишь свободу, но я могу отнять ее у тебя. Уже отнял. И теперь мне интересно, как ты поступишь. Ты не плачешь, ты не стенаешь, не умоляешь меня отпустить. Так ведут себя гордые мужчины, но ты женщина, желанная и прекрасная. Не встречал таких, и, вероятно, не встречу никогда. Поэтому я буду очень близко все то время, что мы проведем в пути.

Он протянул руки, принялся расплетать Раскины косы; уница брезгливо поморщилась, но не сказала ни слова, не отодвинулась, не ударила.

– Хорошо, что ты не жалуешься на мой удар. И я рад, что на твоем лице нет синяков. Раска, я умею бить, твоя красота не пострадает, – он улыбался до того жутко, что уница вздрогнула.

– Арефа, – окликнул вой, – Военег вернулся.

– Как не вовремя, – скривился царьгородец и поднялся навстречу ражему мужу, какой показался на поляне. – Ну что там? Как пойдем? Через Овражки или через Ломково?

Военег прищурился, оглядел Раску, послед нахмурился и высказал:

– Что так, что так. Сам выбирай. Но я б пошел через Ломково, веси малолюдные, оно тебе на руку.

– Хорошо, так и поступим, – Арефа посмотрел на небо, какое уж занялось зарей. – Собирайтесь, выдвигаемся.

Раска вздохнула глубоко, и, припомнив наказ Велеса, громко сказала:

– Хельги Тихий настигнет тебя и за все спросит! Отольются тебе мои слезы, пёс! – умолкла и огляделась, увидав пристальный взгляд воя, какого называли Военегом.

– Какие слезы, молодая госпожа? Не вижу на твоих щеках влаги, – ухмыльнулся Арефа.

– Пора, – вой с долгой бородой подвел коня. – До высокого солнца надо пройти Ломково.

– Пройдем, – отозвался чернобровый и обернулся к унице: – Умойся, приказываю. Я не люблю запачканные лица. Военег, отведи ее к реке. Упустишь, пожалеешь, что родился.

Бородатый вой шагнул к Раске, поднял ее, будто утешницу* тряпичную и потянул к воде. Там на пологом бережку прошептал тихо, сторожко:

– Кем тебе приходится Хельги Тихий?

– Жених, – Раска подалась к вою, в глаза заглянула. – Не своей волей ушла с Арефой. Силой увезли.

– Куда он тебя? – шептал Военег.

– В Цареград. Там моя погибель, – уница глядела горячо, молила взором.

– Не нравится он мне, – Военег сплюнул. – Склизкий, увертливый. Нанял меня седмицу тому, да не обсказал, что воевать придется с девицей. Стало быть, ты невеста Тихого? Встречался с ним разок, он живь мне оставил.

Вой умолк, будто раздумывал об чем-то, а Раска опустилась на колена и принялась смывать с лица пыль и грязь. Слово боялась молвить, спугнуть надежду, какая сверкнула малым лучом над головой неудачливой уницы.

От автора:

Ты мое семя – Велес покровитель купцов, торговцев.

Утешница – кукла.

Глава 27

– Ньял, останься, едва на берег сошел, а уж в сечу торопишься, – Хельги заткнул топорик за опояску, пригладил соскобленные виски*. – Береги ладьи, а ну как спалят к псам.

– Я не в твоем десятке, ты не можешь указывать мне, что делать, – северянин закинул за спину крепкий щит. – Одного не отпущу, ты пропадешь без меня, Хельги Тихий.

– Гляди, не тресни от хвастовства, Ньял Лабрис.

– Я тресну только с мечом в руке, – кивнул варяг. – Хельги, я понял, что ты уже поймал много разбойников. Но те, которые были на лошадях, сбежали и спрятались вон в той веси. Я не ошибся?

Ньял указывал мечом на селище, которому и названия-то не было: пяток дворов за забором с крепкими воротами.

– Верно говоришь. В веси мужи матерые, их на испуг не возьмешь, – Хельги сплюнул зло. – Буеслав там.

– Ньялка, – Ярун влез, – ты б пригнулся. Кусты хилые, зацепит стрелой. Ростом-то тебя не обидели, а тати бьют метко, в черед. Гляди, дыры в заборе. Оттуда и летит.

Лабрис присел, да и Хельги пригнулся.

– Осьма увел десяток к леску? – Тихий огляделся.

– Увел. Прошли по берегу. Налетят, когда ворота подломим. Хельги, твоего слова ждем. Велишь, так я мигом ратных упрежу, и двинемся.

– Куда двинемся-то? Стрелы пузом ловить? – Тихий хмыкнул. – Ворота сжечь можем, но домки тесно стоят, людишек подпалим. Буеслав не дурень, чай, прикрылся ими как щитом. Нет, друже, тут иное надобно.

– Ты уже все придумал, – Ньял глядел, прищурившись. – И я догадался. Ты пойдешь один и вызовешь своего Петела на поединок.

– Эва как. Ты ведун?

– Я твой друг. Мы ели кашу одной ложкой. Я слышал что ты говоришь во сне, и знаю много твоих мыслей.

– Хельги, ты ума лишился? – ближник затрепыхался. – Пойдешь к нему, а тебя стрелой посекут! Глянь, перед воротами лужок, все как на ладони!

– То мне на руку, – Тихий надел подшлемник, шелом и поднялся. – Скажи Богше, чтоб уготовил лук.

Хельги достал из-за опояски кус берёсты, на каком загодя нацарапал слов для кровника:

– Привяжи к стреле, и скажи ему, чтоб метнул что есть мочи. Должон достать до ворот, а коли силы есть, пусть перекинет за забор. Буеслав ватагу свою растерял, голос его теперь тих, ежели откажется от боя, люди его слушать перестанут. У него один путь, выйти супротив меня и показать, что силы в нем еще есть. Разумел?

– Если он будет просить за своих людей, ты отпустишь? – варяг оправил тяжелый шелом.

– Никто не уйдет. Плевал я на его хотелки. Торговаться не стану.

– Хельги, он вызверится. Чай, догадается, что живым ему не уйти. Сечься будет страшно, – Ярун нахмурился. – Может, сожжем все к псам? Паленым запахнет, сами к нам выскочат.

– Людишек губить не дам. Да и вас под стрелы не поведу. Иди к Богше, пусть тетиву натягивает. И не гляди на меня так, живой я еще. Пошли человека к Осьме, вели сказать, чтоб уготовился. Как Петел выйдет за ворота, как начнется стык меж нами, пусть ползут вдоль забора. Когда один из нас упадет, чтоб не медлил и брал весь. И ты не спи, увидишь, что десяток Рыжего влез в ворота, спеши на подмогу.

– Да понял я, чай, не безмозглый, – ближник вздохнул тяжко и ушел, прячась за кустами.

Хельги затих, потонул в думках: вспоминал о Раске. Нынче впервой злился перед битвой, не шутейничал, не взвивал удаль. Тряхнул головой, сгоняя тяжкие мыслишки, оглядел своих людей, какие с рассвета сидели в кустах, дожидаясь его слова.

– Я догадался о тебе и о ней, – подал голос варяг. – И я больше не хочу говорить с тобой об этом. Когда ты убьешь своего врага, я уйду на кнорре и вернусь нескоро. Мне нужно много времени, чтобы печаль ушла. Я не приду в твой дом и не сяду за свадебный стол. Подарков я тоже дарить не стану. Но это не значит, что ты перестал быть моим другом.

– Догадался, стало быть, – Тихий сжал кулаки и поглядел на Ньяла.

– У красивой Раски блестели глаза, когда она говорила о тебе. Я почувствовал сердцем, что она не моя. В этом никто не виноват. И это не значит, что я хуже тебя. Не скажу, что рад, но и злости не чувствую.

– Больно тебе? – Хельги положил руку на плечо северянина.

– С чего ты взял? Я найду себе самую красивую девушку и сделаю ее своей женой. Ты будешь долго завидовать мне, Хельги Тихий, – Ньял помолчал малое время: – Мне очень больно.

– Не держи зла, друже.

– Я не обижен. Ты был честен со мной, как и всегда, – варяг вздохнул. – Убей поскорее этого Петела, и мы выпьем. Будем пить долго, пока не упадем.

– Выпьем.

Боле не сказали не слова: сидели молча, глядели в разные стороны.

Через малое время услыхали, как просвистела стрела, пущенная Богшей; та полетела высоко и вскоре скрылась за воротами веси.

– Хороший лучник, – Ньял кивнул. – Теперь надо ждать.

Сидели долгонько: солнце коснулось боком дальнего леса, позолотило верхушки дерев и зарумянило небо. День таял, уступал место вечеру, но еще упирался, не хотел гибнуть во тьме.

Хельги, вспомнив о чудном, заговорил:

– Ньял, третьего дня прибились к нам двое мужиков. Сказали, что местные, вернулись с торга. Говорят, шкурок беличьих продали. Телега справная, в ней чуть снеди и охотничий лук. В кошелях по две куны. Поршни хлипкие, рубахи истертые. Но, чую, непростые. Один, какой на задке сидел, все рукой хватался за опояску, будто хотел достать меч из ножен. Откуда у охотника меч?

– Нужно присмотреть за ними, – варяг кивнул понятливо. – Лук отобрали?

– Нет, оставили, еще и стрел поднесли, – ухмыльнулся Хельги. – Ты меня за дурня держишь? Сам отнял и отдал Оське.

Варяг открыл рот ответить, но в тот миг из-за забора вылетела стрела и ткнулась в землю близ кустов.

– Видал? – Хельги оглянулся на друга. – И у них лучник справный.

Ярун, прикрывшись щитом, дополз до стрелы, вынул ее из травы и потянулся обратно в кусты:

– Ответил, – отдал кус берёсты Хельги.

Тихий и читать не хотел, чуял, что Буеслав согласился. Однако глянул в послание, увидав: «Один на один. Я убью тебя».

Хельги поднялся, взял щит и без раздумий шагнул на лужок, уж не слушая, как ругается Ньял, как злобно ворчит Ярун. Шел, не клонился, голову держал ровно, спины не гнул. С каждым шагом чуял силу, но боле всего – правду, какая вершилась сей миг.

Тихий глядел вперед себя и горячо шептал слова, какие шли от сердца:

– Ты слышишь, Златоусый, зовущего тебя. Мое сердце честное, мое дело – правое. Появись в моей живи пламенным оком, награди огнем воинским. Кинь слово мудрое, пусть летит надо мной. Ты указал мне путь, и пусть будет так, как будет*.

У ворот Хельги встал как вкопанный, стукнул дважды мечом о железный край щита и принялся ждать. Через малое время ворота скрипнули, распахнулись, и перед Тихим встал он, Буеслав Петел.

Хельги долго глядел на кровника, примечая многое. Вой крепкий, даром, что поживший: стоял, будто корни в землю пустил. Плечи широкие, руки долгие, глаз вострый.

– Щенок Добрыни Шелепа? – голос Буеслава, громкий и наглый, разнесся далече: тати, что прятались за забором, загоготали.

В том и узрел Хельги слабость ворога; тот шел бахвалиться удалью, показывать своим людишкам, сколь силен и храбр. С того и промолчал Тихий: унял злобу, задышал ровно.

Петел пристукнул мечом о щит, взмахнул клинком, распотешил тех, кто глядел на стык: свист послышался, гомон, слова полетели обидные.

– Чего молчишь, сопляк? Порты обмочил? – хохотнул Буеслав, да ринулся на Хельги.

Тихий не стал уворачиваться: подставил щит, какой разлетелся на две ровные половины, тем и показал как сильна рука кровника. Послед слушал смех, крики татей из-за забора, да глумливый хохот Петела.

– Визжать станешь, когда я рубану тебя? – Буеслав, держа меч наизготовку, пошел вкруг Хельги. – Давай, спой мне, а я, так и быть, убью тебя быстро. Глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в нави. Приветь семейство свое, скажи, Петел велел.

Буеслав ударил быстро и мощно! Хельги успел подставить меч: сошлись клинки, лязгнули жутко.

– Вон как, – Петел отступил, прищурился. – Рука крепкая, но со мной тебе не тягаться. – И наново ринулся, едва не располосовал плечо Тихого.

Хельги и тогда промолчал, зная уж повадку Буеслава, чуя его дыхание.

– Да ты квелый какой-то, – подначивал Петел, стучал о щит мечом. – Боишься? То верно, бойся.

Тихий лишь головой покачал, разумев, как долго ратился Буеслав, не встречая себе ровни: простой народец резать куда как просто. Теперь Хельги знал на́верно, что супротив дружинного татю не выстоять: силы тратил глупо, сбивался с дыхания, болтал. На миг злобой окатило: сколь шел к бою, сколь ждал этого дня, сколь готовился увидеть пред собой сильного супротивника, а встретил дурня крикливого. Но Тихий себя удержал, зная, что надо дать время Осьме и его десятку; видел, как показались вои из-за угла, как ползли, прячась в траве. Пришлось отступить от Петела, и увести его за собой подале от ворот.

– Все что ль? Навоевался? – гоготал кровник. – Куда бежишь, дурилка? Стой, я покамест не дозволял тебе идти.

Петел снова ударил, зло и сильно, но Хельги отмахнулся: принял клинок вражий на на свой меч, выхватил топорик и треснул кровника в висок. В тот миг и разумел, что щита лишился разумно: обе руки освободил для оружия.

– Сучий сын, – прошипел Буеслав, утер кровь, какая тонкой струйкой потекла из-под шелома. – Конец забавам, готовься сдохнуть.

И вправду, шутковать перестал, задышал ровно, выставил щит, прикрылся, а меч ухватил крепче и сделал шаг навстречу Хельги; жаль, не знал Петел, что встретит его не щенок рода Шелепов, а дружинный, прошедший не одну сечу.

Тихий коротким и мощным ударом вогнал топор в край щита, а тот, тяжкий обратился против хозяина: угодил ему по носу, да так, что кровник обомлел. Того Хельги и ждал: без ярости, с холодным рассудком, дернул топорик вместе со щитом на себя, будто дверь отворил, а потом рубанул Петела: рассек и бармицу, и ремень шелома, и горло ворога.

Стоял Хельи и глядел, как падает Буеслав, страшно выпучив глаза, как булькает кровью, какая хлестала из рассеченной шеи. Смотрел без ярости, будто прощаясь со своей давней бедой. Слышал, как громко закричал Осьма и повел десяток в весь, как полетели над селищем звон мечный, вопли ратных, селян и ржание лошадей. Все смешалось в один долгий стон, какой хорошо знал Хельги: бой не песня, а жуткий и протяжный вой, знак для нави, чтоб ждала гостей, чтоб встречала тех, кто вскоре станет ее добычей.

Краем глаза приметил Тихий, как бежал на подмогу Ярун со своим десятком, как Богша вскинул лук и пустил стрелу в ворога, так неразумно показавшегося из ворот. Чуял, что верный Ньял встал рядом и прикрыл спину ему, замершему, позабывшему обо всем.

Хельги, как во сне стянул шелом, опустил голову и проговорил тихо:

– Всё, бать, всё. Теперь спокоен будь, расчелся я с ним. Матушку там береги, братьев и сестрицу, – почуял, как сердце дрогнуло, будто треснуло надвое и выпустило из себя тьму злую.

Высказал и замер; давил ком в горле, не желал позорить себя слезами, но знал, что нынче исчез напуганный и озябший подлеток Олежка Шелеп, остался лишь десятник Хельги Тихий.

Неведомо, сколь бы простоял так, но голос варяга отрезвил:

– Хельги, ты стал славным воином, – Ньял подошел ближе. – Совсем скоро тебе не будет равных. Я никогда еще не видел, чтобы кто-то так быстро двигался. И я рад, что твоя месть получилась. Я бы спел тебе песню, но бой еще идет. Как ты думаешь, нам нужно помочь Яруну?

– Пусть гоняют татей, – Хельги покачал головой. – В моих десятках всякий обижен ватажниками Петела. Они знали, зачем шли со мной. Я помстил, теперь их черед. Надо бы Звягу упредить, чтоб сошел с ладьи. Если посекут кого, так поможет.

– Я скажу ему, – кивнул варяг. – Что с ним делать? – указал на мертвого Петела.

– Полусотник велел голову его привезти в Новоград, – Хельги пнул сапогом бездыханное тело кровника.

– Думаю, хватит меча и шлема, – варяг скривился. – Я возьму и отнесу на кнорр.

– Спаси бо, друже, – Хельги качнулся было идти к воротам, но почуял неладное.

Оберег, какой вплела в его косу Раска, обжог да сильно! С того Хельги заозирался, обернулся и увидал двух мужиков, которые прибились к ним третьего дня: один держал в руках колчан со стрелами, а другой – тянул тетиву лука. Тихий успел поймать лишь одну мыслишку: «Откуда лук, отнял ведь», а уж потом обомлел, увидав, как из ворот селища выскакивает коняга и летит к нему, остолбеневшему.

Оберег Раскин жжётся, животина ржет, а стрела летит! Хельги и моргнуть не успел, как каурый выскочил вперед него и заслонил собой: каленый наконечник вошел в гладкую лошадиную шею. На миг показалось Тихому, что в глазах коня искры взвились, а послед угасли, да ровно тогда, когда конь заржал и упал в траву.

– Ах ты сучье племя! – Звяга ломился из кустов, вынимал долгий меч из ножен. – На куски порежу!

– Уходит, – Ньял бросил меч Буеславов и побежал за вторым, какой уж скрылся из виду.

– Живым! – Хельги опомнился и кинулся к Звяге; видел, как тот ухватил пришлого за рубаху, повернул к себе и вспорол ему пузо. – Дядька, стой!

Да поздно: Звяга скидывал с клинка мертвое тулово, ругался, плевал на обидчика.

Тихий медлить не стал, ломанулся вслед за Ньялом, да проворно! Догнал уж за кустами, на пологом берегу увидел, как северянин сшиб с ног мужика в худой рубахе и грозно навис над ним:

– Кто тебя послал? – варяг в ярости страшен был: глаза сизыми сделались, брови сошлись у переносья.

– Отлезь, – пришлый отползал к реке.

Ньял без слов замахнулся, вышиб ему зубы, а послед снова спросил:

– Кто тебя послал? Ответишь, я убью тебя быстро. Промолчишь, буду отрезать от тебя куски. Поверь, я очень медлительный и очень терпеливый.

– Никто, – мужик сплюнул, утер кровь рукавом.

И наново северянин замахнулся, снес ухо мужику:

– Кто тебя послал?

Пришлый взвыл:

– Цареградец! Арефой кличут!

У Хельги потемнело в глазах, по хребту морозцем прошлось:

– Раска… – прошептал тряским голосом.

От автора:

Соскобленные виски – на Руси воины брили головы. Летом в шлеме жарко.

… и пусть будет так, как будет – видоизмененная молитва Перуну перед боем.