Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Ладная ты, красивая. А если мне новую рубаху вышить, я буду, как ты? – Улада сопела в шею уницы.

– Еще краше будешь, – успокоила несчастливую и повела в дом.

От автора:

Киселя положить – исконно русское блюдо. На Руси его варили из овса, пшеницы, гороха, ржи, а до готовности доводили методом брожения, в результате чего появлялась характерная насыщенная кислинка. Из-за густой вязкой консистенции первоначально кисель считался кушаньем, притом довольно сытным.

Цыпка – цыпленок.

Канопка – кружка

Новь – новый урожай

Глава 11

– Уйдешь ты, докука? – взмокший мужик утирал лоб. – Это не девка, это казнь лютая.

– Как же я уйду? Дяденька Тихомир, почто гонишь? Я ж тебе говорю, уступи еще ногату-другую, вмиг серебра отсыплю за домок. Вот, глянь, все уготовлено, – Раска сняла с опояски тугой кожаный кошель и сунула ему под нос.

– Без ножа режешь, – лопоухий дядька оглядел на деньгу, какой трясла перед ним уница, заерзал на широкой лавке.

– Обидные твои слова. Ведь домишко не так, чтоб хорош и землицы маловато. Ты вот сам раздумай, дяденька, за что цену ломишь? Кому надобно брать домину в два окна и вдали от торга? Двери-то хлипкие, заборец от всякого ветра шатается, того и гляди рухнет. И что я делать стану, горемычная? Сама-то не осилю. Нет у меня заступника, вдовая я, одинокая, – Раска засопела, и, видно, собралась пустить слезу.

Хельги глядел на эдакое диво, прислонясь плечом к стене: торговалась уница с самого утра, довела дядьку едва не до полоумия, цену скинула чуть ли не вдвое, упиралась. С того самого мига, как ступила в дружинную хоромину, не умолкала: то сердилась, то смеялась, то несчастной прикидывалась.

Тихий устал смех давить, щеки жалел: чудилось, что еще немного и треснут. Но унять себя не мог, да не потому, что смешно, а с того, что отрадно. Давно уж не потешался по-доброму, от сердца. Промеж того и Раской любовался: косы по спине вились, навеси на очелье позвякивали, глаза блестели чудно и красиво.

– Дяденька Тихомир, – ворковала Раска, – давай уж порешим. Вон у тебя жилка на лбу проступила, и сам ты охрип. Пошел бы домой, прилег на лавку, дух перевел. Не жалеешь ты себя, ох, не жалеешь. Весь день в заботах, а кто ж про тебя подумает? Бедный ты, бедный. Устал, захлопотался.

Хельги аж брови выгнул: до того нежный голос у Раски, до того заботливый. Глянул на Тихомира и едва смехом не прыснул: мужик сморгнул раз, другой, а после вздохнул тяжко.

– Раска, говоришь? Из Строк?

– Я это, я, дяденька, – уница подалась к нему.

– Вдовая, говоришь?

– Как есть вдовая. Одна в яви осталась. Ни матушки, ни батюшки…

– Тиха-а-а-а! – не выдержал Тихомир, прикрикнул. – Все жилы из меня вытянула, окаянная! Деньгу давай!

– Вот, дяденька, вот она, – протянула кошель. – Ты сочти, сочти. Пособить, нет ли?

– Цыц! – лопоухий высыпал серебра на лавку, оглядел. – Деньга откуль?

– Так от мужниной родни осталась, – Раска улыбнулась светло так, ласково.

– Хельги, я тебе эту вдовую еще припомню.

Тихомир поднялся с лавки, пошел в уголок, покопался в коробе и вытянул кус берёсты*. Наново уселся, да принялся царапать на ней, едва не высунув язык от усердия.

– Дяденька, помочь нет ли? – Раска сделала шажок малый к Тихомиру.

– Умеешь? – лопоухий боле не злобился, глядел на уницу не без интереса.

– Могу, могу. И счесть, и на берёсте вывести.

– Вона как, – достал из-за опояски прикладную*. – Ты, языкастая, ступай к купцу Лихому. Он таких привечает, дела даст, а ежели свезет, так и места на торгу.

– Благо тебе. Я уж сама.

– Сама? Ты ж голосила, что одна не управишься.

– Дяденька, ты бересту-то отдай, – руку протянула, получила от Тихомира заветное. – Не помню, голосила, нет ли. Чего токмо не скажешь от страха.

Хельги наново скис от смеха, едва не согнулся.

– От страха? Ты? Болтушка! И не стыдно тебе врать? Навтолкала мне в ухи, – дядька изумлялся, но без злобы: приметил Хельги улыбку потаенную.

– Так тебя ушами-то не обделили, – уница глядела на дядьку.

Тихий опять подавился смехом, не снес и вышел вон. Соскочил с крыльца, провздыхался, утер смешливые слезы с глаз. Через малое время на пороге показались Тихомир и Раска.

Шли плечом к плечу, будто не ругались ругательски вот только что. Она ему улыбалась светло, а он шептал чего-то ей на ухо.

– Дяденька, у тебя дочка-то есть? – спрашивала уница.

– Как не быть. Смирная, молчаливая, – глумился Тихомир, мол, не тебе чета.

– Прими, дяденька, – Раска полезла в суму, вытянула кошель-крохотульку.

Хельги шагнул ближе, приметил и стежок ровный, и узор нарядный. Все разуметь не мог, с чего кошель-то такой маленький.

– Это для гребешка*, – уница вложила в руку Тихомиру подарок дивный. – Дочке твоей понравится.

– Эх ты, – лопоухий разглядывал кошель. – Сама сотворила? Красиво. Работа тонкая.

– Сама, дяденька, – просияла Раска. – Ты дочке скажи, пусть на опояску повесит. Гляди, тут проушины, вот за них и зацепит.

– Спаси бо, языкастая, – теперь и Тихимир сиял не хуже серебряной ногаты. – Ты про торг раздумай. Равных тебе мало сыщется. Ступай, дочка, ступай, инако берёсту отберу.

– Чегой-то? – Раска отступила от дядьки. – Ты ж сам прикладную вытеснил. Моё, не отдам.

– Иди уже, заполошная, – Тихомир хохотнул. – Себя береги.

– Благо тебе, благо. И ты себя не забывай.

Раска метнулась от лопоухого, подскочила к Хельги и крепенько ухватила за рукав:

– Иди, не стой столбом, – тянула за собой. – А ну как, вправду, отнимет? Да чего ты смеешься-то?

Хельги и шел, улыбкой похвалялся. Чуял на своей руке теплые Раскины пальцы с того и отрадился.

На широкой улице народу полным полно: кто по делу торопился, кто шагал не спеша, а кто и вовсе встал поболтать. Гомонливо и средь домков. Соседи переругивались беззлобно, парни подмигивали девчаткам, иные манили пойти на бережок да в рощицу. Седые старики, привалясь согнутыми спинами к стенам домков, грелись на весеннем солнце, жмурились счастливо: в старости любой день дорог, кто ж знает, сколь их осталось.

Промеж всего и зелено стало, нарядно да пушисто. Листки молодые повылезали, запятнали землю причудливой тенью. Солнце, словно радуясь, светило щедро, согревало, обещая вскоре страду, а вслед за ней и обильную новь.

В проулке, куда тянула Раска, Тихий остановился и загляделся на уницу. Приметил наново и глаза блескучие, и косы долгие, и личико гладкое. Сам не разумел, с чего замер, но чуял, будто легким стал, как перышко птичье.

– Что ты? – Раска обернулась, в глаза заглянула. – Хельги, случилось чего?

Он и качнулся к ней бездумно, будто потянул кто. Глаза прикрыл и вдохнул глубоко. Почудилось, что пахнет от Раски как от листвы молодой: и сладко, и горько, и свежо. Одну лишь думку и ухватил: заполонила окаянная и проулок безлюдный, и улицу рядом с ним, и весь новый град, и его, глупого, до горки.

Вечор, когда ушел с Раскиного подворья, себя корил: соврал, глядя в глаза уницы, но правду за собой знал. Чуйке своей верил крепко, с того и порешил не пугать ясноглазую, а веселить, чтоб не боялась, чтоб привыкла. Промеж того и гордость больно колола: отлуп ему дала не со зла, а раздумно.

Вот и стоял столбом, унимая себя: тяжко быть рядом с Раской, не тянуть рук, не обнимать красивую, не глядеть в ясные глаза, не целовать гладких румяных щек.

– Хельги, благо тебе, – она улыбалась. – Домок-то мой. Хельги, да очнись ты! Со мной радуйся! Осела, места себе сыскала. Велес Премудрый, твоей заботой все. Не оставил, пособил. Ужель недоля моя кончилась?

Тихий совсем пропал: светилась ясноглазая, уж не было в ней тоскливости, тревоги, только лишь отрада, да ласковый взор.

– Раска, – сказал, да голоса своего не узнал, – не бойся ничего. И знай, что всегда о тебе радуюсь. О дурном не помни, забудь. Счастлива стань.

– Олежка, да что ты? – затрепыхалась, шагнула ближе. – Почто смотришь так? Не захворал?

Пригладила ворот его рубахи, а Хельги хоть вой. Не увидал в ее взоре ни огня, ни отклика, одну лишь заботу, какую дарит всякая сестрица родному брату.

Себя унял, отозвался ей тихо:

– Здоров, не тревожься, – раздумал малый миг: – Куда понесут тебя ходы?

– В кожевни. Сторговать кож иль обрези. Мне много-то не надо. Хельги, сведешь? – просила, в глаза заглядывала.

– Сведу, чего ж не свести, – себя пересилил и ухмыльнулся глумливо. – Что в расчет?

– А чего тебе? – подобралась и уготовилась торговаться.

– Где пряники, что вечор сулила? На ладье обручей обещалась сотворить, Рарога на новой опояске вытеснить. Раска, и где моё?

– Все упомнил, – прищурилась. – Будет тебе все, что обещала.

– Эва как, – хохотнул, – а чего глядишь недобро? Ты жадная, никак? Погоди хмуриться-то, может, другим разочтешься.

– Чего еще? – насупилась.

– Обскажи, кто обидел тебя. Отчего воев сторожишься? Почему смотришь с опаской? Раска, муж тебя не сберег? – спросил и пожалел в тот же миг.

Глаза уницы сверкнули недобро, кулаки сжались, брови изогнулись, да чудно так, непонятно. Будто зло, но и тревожно.

– Не твоя забота. Недосуг мне разговоры с тобой вести. Отлипни, не лезь.

– Я-то отлипну, а болячка твоя останется. Её и проси не донимать. Чего смотришь? Идем в кожевни. Упреждаю, дух там такой, что слезы из глаз. Вот за то со мной и разочтешься, жадная. Ввечеру каши сваришь, репы запечешь. Киселя мне ягодного, да не жидкого. Разумела? – Хельги указывал, ждал, что осердится, позабудет о беде своей, кака б та ни была.

А Раска удивила: будто вздохнула легче и заулыбалась.

– Угощу, Хельги. Приходи. Улада тебе обрадуется.

И наново взяла его за рукав, потянула из проулка.

На улице, какая вела к Волхову, шаг пришлось умерить: народу тьма. Пробирались тяжко, жались к заборцам, а вышли к торгу, так и вовсе попали в давку. Хельги берег Раску, расталкивал плечами народец, оборонял ясноглазую. Та глядела вокруг, широко раскрыв глаза, молчала и крепко держалась за его опояску.

У причалов встали пропустить обоз в десяток телег. Народец сгрудился, поднажал, с того Раска оступилась, прислонилась к Хельги, выискивая опоры.

Тихий наново потерялся: обнял ясноглазую, прижал к себе. И вовсе не отпустил, если б не почуял, как сжалась в его руках. С того принялся потешаться, чтоб унялась и не боялась:

– Раска, чего прилипла? Да знаю я, знаю, что люб тебе. Уж прости красавица, но не до тебя мне посейчас. Дел до горки. Завтра по князеву наказу поведу десятки по Волхову. Да ты погоди плакать-то, вернусь. Зарока тебе не дам, но коли хорошо попросишь, утешу, так и быть, – и прижался щекой к теплой Раскиной макушке.

Об одном просил Ладу Светлую, чтоб продлила эту простую отраду, не отняла малый миг счастья.

– Чего дрожишь-то? – шептал. – Ладно, так и быть, дозволю поцеловать. Давай, Раска, торопись, пока не глядит никто.

– Охальник, – пнула крепенько по ребрам. – Болтун. Отпусти, переломаешь. Ручищи-то отрастил.

Отпихнула от себя Хельги, вздохнула, пригладила очелье, волоса прибрала и засмеялась:

– Иным разом палку с собой возьму. Без нее с тобой не управиться.

– Воля твоя, – кивнул. – Но знай, упустила ты ныне свое счастье. Вдругоряд уж не буду таким ласковым.

– Благо тебе, Хельги Тихий, – хохотала. – Сколь жить буду, не забуду доброты твоей.

– Вот и не забывай, – плечи расправил потешно, за опояску взялся.

Посмеялись, да и пошли вдоль причалов.

Миновали толпу, добрались до последнего торгового ряда и уж собрались повернуть к кожевням, да не случилось.

– Ирина! – Голос громкий, тряский, говор – чудной. – Боже святый, Ирина!*

Хельги обернулся и увидал царегородца: признал по долгополой одежке* с дивной вышивкой.

– Ирина… – поживший муж весь в золоте, с перстнями на пальцах, стоял у сходен, протянув морщинистую руку к унице.

Хельги брови свел, разумел, что посол к князю: ладья богатая, вокруг челяди немерено.

– Арефа, помоги, ноги не держат, – поживший оперся на руку молодого чернобрового парня и пошел к ясноглазой.

– Обознался ты, Раской меня зовут, – уница смотрела не без интереса: Хельги видел, как оглядела вышивку на одежке царегородца, и как подивилась на долгие полы.

– Ирина…

От автора:

Берёста – кора березы, древний писчий материал на Руси.

Прикладная – печать. Либо выпуклый оттиск, либо чернильный. От слова – прикладывать. Автор сомневается, что собственность жилья подтверждалась документально, но предполагает, что некая статистика, все же, велась.

Для гребешка – современные раскопки показали, что в Новгороде пользовались поясными сумочками. Были навесные кошельки и кошелечки для женщин. В них складывали мелкие вещицы, поскольку карманов еще не было

Боже святый, Ирина – Византия признала христианство в качестве государственной религии в 313 году

Долгополая одежка – византийский костюм 9-го века: длинные одежды с узкими рукавами и для мужчин, и для женщин.

Глава 12

– Да кто ты, дяденька? – Раска оглядела долгополого удивленно.

– Перед тобой Алексей Мелиссин, – чернобровый парень, какого старик назвал Арефой, подал голос. – Антипатос*…

– Много говоришь, Арефа! – поживший прикрикнул злобно и шагнул к Раске.

Взгляд его – цепкий и льдистый – не по нраву пришелся. Глядел, будто корову торговал: Раска уж было подумала, что и в рот заглянет, и зубы сочтет. Хотела ругаться, но встрял Хельги:

– Ошибся ты, Алексей Мелиссин. То не Ирина, а вдова пришлая, – и встал меж стариком и уницей.

– Таких глаз позабыть нельзя. И мне лучше знать, какова была моя сестра. Я так долго искал ее, так долго…

Старик умолк, видно, поминал сестрицу, а вот Раске опять не по нраву пришелся его взор: прикидывался печальным, а смотрел так, будто приценивался.

– Кто твой отец? – пытал долгополый, да так, словно знал – ответят ему, да с почтением.

– Сирота она, нет отца, – Хельги расправил плечи, укрыл за спиной уницу.

Ей бы смолчать, спрятаться, да норов пересилил:

– С чего бы мне говорить с тобой? Не знакомцы, не родня, – высказала Раска, да голову подняла высоко.

Стариковы глаза сверкнули недобро, а сам он довольно ухмыльнулся:

– Как скажешь, дитя мое. Наверно, я ошибся. Люди склонны выдавать желаемое за действительное. А кто была твоя мать?

Раска глянула исподлобья, да и спросила:

– А зачем тебе знать про матушку?

– Ты похожа на мою сестру, которую я потерял много лет назад. Не сердись, не хотел тебя обидеть, – старик говорил сладко, а вот взором пугал.

Раска видела, как сжались кулаки Хельги, как замер рядом с пожившим чернобровый Арефа, как челядинцы, что покорно ждали хозяина, ловили всякое его слово.

Уница же нахмурилась, оглядела богатую чудную ладью, с какой сошел старик, и Волхов, что блестел нестерпимо на солнце, а потом уж и сказала:

– Да и ты не сердись, Алексей Мелиссин, если что не так.

– Ничего, милое дитя, это ничего, – улыбнулся долгополый. – Так кто, говоришь, была твоя мать?

– Она не говорила. – Голос Хельги послышался злым и холодным.

Долгополый собрался ответить ему, да не успел. К сходням подошли князевы люди: корзно* богатые, мечи долгие. С того старцу пришлось повернуться к ним. А вослед и Арефа, и челядинцы подались за цареградским антипатосом.

– Идем, – Хельги обхватил уницу за плечи и повел за собой.

Держал крепко: ни вздохнуть, ни вырваться.

– Ты чего, – пихалась. – Пусти, заполошный. Куда бежим? Пожар?

Хельги смолчал, но и не выпустил из рук. Провел меж домков, какие жались друг к дружке, втолкнул в узкую щель у заборцев и заговорил:

– Твоя бабка из цареградцев? Чего смотришь? Сама мне сказывала. Теперь отвечай, что помнишь о ней, чего знаешь?

Взор Хельги обжег, голос напугал. С того Раска принялась ругаться:

– Ополоумел? Хельги, руки-то отпусти, больно!

Тихий хватку ослабил, но уйти не дозволил и прижал к забору:

– Раска, не шутки шуткую. Что знаешь о бабке своей?

– Ничего не знаю. Ее продали на торгу в Изворах. Матушка говорила, что привезли варяги. И еще говорила, что звали ее… – Раска споткнулась на слове, но высказала, будто выдохнула: – Ярина. Ее именем я назвалась, когда повстречала твой обоз. Хельги, как мыслишь, правый этот Алексей? Ирина, то Ярина? Так ведь?

На Тихого стало страшно глядеть: брови изогнул сурово, да будто в плечах шире стал. Руку положил на топорик и сжал крепко.

– Вот об каком Мелиссине говорила Улада. Тем днем слыхал в дружинной избе, что посол явится из самого Царьграда. В князевых хоромах от него дурного ждут. Хитер уж очень, да зол на русов. Зим пять тому ходили наши вои на царьгородцев, так пограбили знатно*. Может, и его обидели. Раска, стерегись его, слышишь? Чую, не к добру явился.

– Олежка, и ты приметил? – Раска приложила руки к груди и качнулась к Тихому. – Про сестрицу свою горевал, едва слезу не пустил, а взгляд не так, чтоб добрый. И все выпытывает, выпытывает.

– Ясное дело, выпытывает. Ежели ты ему внучка двоюродная, запросто так не оставит, – Хельги вздохнул. – Богатый. Ладья крепкая, челяди десятка два. Еще и воев с собой привел.

Раска глядела на пригожего парня, разумев, о чем он. С того и ответила, как на духу, да от сердца:

– Мне чужого не надо, свое есть. Он кто такой-то? Чужак долгополый! Видал, как чернобрового осадил? А ну как и меня гонять станет? Такого счастья и даром не надо, и за деньгу не хочется. Начнет указывать, здесь не ходи, тут не сиди. Я вольная! – Раска от злости ногой топала.

Хельги послушал, послушал, да и привалился плечом к заборцу, заулыбался глумливо:

– Эва как. Еще не откусила, а уж жевать принялась. Ты погоди упираться, ясноглазая. А ну как у него злата полны короба? Домина в десяток окон, земли, сколь глазу видать. Раска, богатая ты невеста. Эк я поторопился отлуп тебе дать. Вот гляжу на тебя, прям чую, как люба мне делаешься. Ясноглазая моя, красавица ненаглядная, – протянул руки и обнял крепко.

Уницу осердилась, толкала от себя Хельги, а тот, потешаясь, шептал на ухо:

– Это ничего, что ты сварливая и жадная, все стерплю. Деньга красы, ох, как добавляет, – и сопел щекотно.

Раска отворачивалась от потешника, толкала от себя, а, все одно, не сдюжила и засмеялась:

– Не рано ли обрадовался? – отошла на шаг, глядела на пригожего. – С чего взял, что внучка я ему? Не признает, так и злата не будет. И как тогда запоешь?

– Как запою? – Тихий хохотнул. – Взвою, красавица. Какие песни, когда короба из-под носа уплывают.

– Утресь сосед Гостька мне все обсказал. Что у тебя две ладьи торговые, что дом твой самый большой по улице, что сам полусотник тебя привечает, прочит на свое место. Промеж того и девицы на тебя глядят ласково. Зачем тебе чужое злато и постылая жена?

– Такие слова да от торгашки? Раска, скажи, ужель от легкой деньги откажешься?

– От легкой не откажусь, чай, не дура. А вот кто тебе сказал, что за богатое приданое долгополый не спросит с меня расчет? Да и с постылым живь неотрадная, – Раска скривилась, будто горького хлебнула.

Хельги долгонько молчал: видела уница, как из глаз его уходят и веселье, и потеха.

– Мелиссину не верь, – сказал, как отрезал.

Раска вздрогнула, будто морозцем обдало, потом уж кивнула Хельги, мол, разумела.

– Гляди веселей, татева дочка, – подмигнул Тихий. – Так идем в кожевни, нет ли? Иль тут обниматься останемся? Без деньги любиться не стану, так и знай.

Уница только головой покачала, да и пошла туда, откуда пахло удушливо.

В кожевенных, какие стояли поодаль и от торга, и от домков, куда как гадостно. Вонь, брань, чернота. Повсюду кожи в кадках, темные, как трава на болоте. Кожемяки – хмурые, крепкие мужики – с большими натруженными ручищами и согнутыми спинами.

Раска, глядя на них, вспомнила дядьку Ждана, смрад, каким завсегда от него веяло, да руки волосатые и липкий его взгляд. Шла торговаться, а хмурилась, злобилась и все с того, что вспомнила весь малую, в какой жила безрадостно. Всякий день ждала беды, а она, гадюка, завсегда являлась не спросив.

Если б не Тихий, так бы и ушла от кожемяк, позабыв о деле; тот веселил, но глядел тревожно, будто чуял, как муторно ей, как горько.

Домой возвращались и вовсе молчали: Раска обиды прежние нянькала, а Хельги будто стерегся чего-то. Вел кругами, обходя стороной и шумные улицы, и княжьи хоромы, и ступень вечевую.

Довел до подворья, отдал суму со сторгованными кожами и обрезью, потом уж и ожёг тяжелым и чудным взором:

– Меня не будет седмицы две. Ты, ясноглазая, с подворья особо не выходи. Без пущей надобности по улицам не бегай.

– Еще чего, – брови выгнула высоко. – Может, мне и дышать через раз?

– Может, – огрызнулся. – Ты норов умерь, не ко времени он.

Раску заело, да сильно!

– Ты не муж мне, не брат и не сват. Без тебя управлюсь. Ступай в свой дом, там и указывай.

Тихий смолчал, но взглядом наказал, да таким, что у Раски по хребту изморозь пошла. Пока искала слов ответить, он отвернулся и ушел.

– Ну и иди, – шептала вослед, зная, что виноватая.

О ней пёкся Хельги, о ней тревожился, а она ему в ответ лишь сварливилась, да ругалась.

Ввечеру парила-варила, помня, что Тихий обещался придти. Слушала, как щебечет Улада, как радуется хорошей вести о домке, а сердце тоской наливалось. Чуяла как-то, что не явится Хельги, с того и печалилась да себя еще боле виноватила.

Ночь на лавке проворочалась, утро встретила хмуро, да и само оно не так, чтоб пригожее: на небе облака сизые дождиком грозили. Ветер налетал, как пес голодный: урывал свое, да сбегал, а после снова возвращался.

Раска умылась без отрады, поставила в печь горшок с житом и вышла на крыльцо: в дому будто душно стало.

– Здрава будь, Раска, – у ворот расселся рыжий Осьма, свесил ноги с высокой лавки, какая притулилась к заборцу.

– И тебе не хворать, Ося. Сбереги тебя светлые боги, – отозвалась уница. – Ты чего тут?

– Так обскучался весь, – достал сухарь и разгрыз хрустко.

– И давно сидишь? – Раска все думку не могла ухватить, а когда разумела, едва ногой не топнула с досады.

Поняла, что Хельги велел ее стеречь. Иным разом осердилась бы, но не теперь: чуяла заботу пригожего потешника, знала, что не оставил одну, спрятал обиду на нее, сварливую.

– Сижу, пока сидится, – ухмыльнулся парень. – Раска, воды-то дай испить. Сухарей нагрыз дюже много.

Пришлось поднести канопку, подать Осьме.

Ввечеру на лавку пришел дядька Звяга, утром другого дня – Ярун. Так и стерегли дружка за дружкой: сердили Раску, веселили Уладу и щербатого соседа Гостьку, какой едва не поселился на подворье уницы, говорил без умолку, радовался чужим гостям.

От автора:

Антипатос – высокий титул придворного достоинства в Византии.

Корзно – плащ, который надевался поверх одежды и застегивался на одном плече.

Знатно пограбили – поход Руси против Византии 860 года – поход на Царьград. Хотя Царьград не был захвачен, русы увезли большую добычу.