Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

– Спаси бо, Ньял, – Раска кинула улыбку пригожему варягу. – Может, свидимся еще. Храни тебя Велес Премудрый.

– Дождись меня, Раска. Я очень скоро вернусь, только уже на кнорре*. Рюрик решил, что воевать на его землях нам нельзя, а торговать можно, – северянин топал за ней по сходням, какие гнулись под его тяжестью, скрипели жалобно. – Мне жаль, что не смог привезти тебя прямо в Новгород. Не любят нас словене, – сказал и улыбнулся широко.

Раска засмеялась, глядя на пригожего варяга, радуясь его чистому взору и доброму голосу. Уж было совсем собралась обнять парня на прощание, да помешал Хельги: взял за рукав и потащил, будто животину на веревице.

– Бывай, друже! Тебе всегда рад, возвращайся вборзе, – Тихий кивнул Ньялу, а ей, Раске – ни слова, ни полслова.

За то уница осердилась на Хельги, уж который раз за два-то дня!

С того самого мига, когда оставили позади горящую вражью ладью, а Раска взялась шутейничать с Ньялом, Тихого будто подменили: молчал, глядел смурно, пугал тяжелым взором, какого уница разобрать не могла никак. Однова закусились с ним из-за пустяка, когда поблизости никого не было: поругались знатно и боле не разговаривали. Хельги злобился, она – тоже, потому и спать улеглись в молчании да поодаль друг от друга. А вот среди ночи, Раска проснулась от того, что Тихий укрывал ее теплой шкурой. Глаз она не открыла, притворилась спящей, а потом долгонько раздумывала – что ж нашло на злобного, почто с себя скинул, а ее укутал, зачем мерз по знобкой еще ночи.

Поутру, когда уселась рядом с Ньялом выпить горячего взвару и послушать о дальних краях, Хельги устроился напротив и жёг взглядом до тех пор, пока она не озлилась и не ушла подале.

Полудничала Раска с варягом, слушала, едва не открыв рот, речь его, чудную и потешную, а тот заливался соловьем, да глядел по-доброму. Унице бы радоваться, но все оглядывалась на Хельги: снова молчал и тревожил взором.

По сумеркам, когда до Новограда было рукой подать, Хельги принялся ехидничать. Раске бы смолчать, а норов ее не позволил: наново разругались, потом умолкли, но взглядами жглись, едва искрами не сыпали.

Теперь, Хельги тащил ее за собой, как корову пеструю, с того Раска наново озлилась:

– Пусти, – прошипела. – Рукав изорвешь.

– Торопись. Идти еще вон сколь, а ты все на драккар глядишь. Там медом тебе помазано? Иль надо, чтоб десяток воев тебя одну дожидался? – взгляд Хельги полыхнул недобро.

– Пусти, сказала, – дернула руку и оглянулась на дружинных, какие несли на плечах поклажу и тихо переговаривались меж собой.

– Отпустил, довольна? Под ноги-то гляди, рухнешь, нос раскровянишь.

– Не твоя забота, – Раска нахмурилась, покрепче перехватила суму и пошла быстрее.

Прошли лесок сосновый, обогнули рощицу и ступили на широкую дорогу, а там уж с невысокого пригорка увидала Раска Новоград!

Куда взор ни кинь, всюду крыши домов, да не землянок, а с клетьми, да с подклетами. Ворота под заборолами высоченные, стены – и того выше. Повсюду вои оружные – где пешие, а где и конные. Мужи, бабы, девки, да деток не счесть. Промеж всего в городище входил обоз, и такой, какого Раска в жизни не видала. Принялась считать телеги, но сбилась, заглядевшись на блескучий Волхов, какой делил Новоград на половинки, на высокие сосны, на рощи вкруг, да на дымку зеленую, показавшуюся на деревах всего за два дня.

– Хельги, что это? – прошептала обомлевшая Раска. – Батюшка Род, сколь людей-то. И как не передавят друг друга?

– Погоди, ты еще сам град не видала, то лишь ворота, – Тихий встал рядом, улыбнулся тепло.

– Там еще больше? Ты шутишь со мной? Правда ли? – и Раска заулыбалась, разумев как-то, что обидам пришел конец.

– Когда я тебе врал? – поманил за собой. – Идем, еще на ночлег тебя пристроить надобно.

– А куда? – Раска торопливо семенила за Тихим.

Глядела за людскую толпу, разумев – явись одна в Новоград, потерялась бы, заблудилась меж домов.

– Князь дружинным землю дал, – указал рукой на домки вдалеке от реки. – Отстроились, репища расчистили, сеять стали. Жён привели, детишек нарожали. Живут родами. Все, как и везде, ясноглазая. Ярун вон домину себе срубил, сестренку пропавшую сыскал. Рядом с ним домок вдовицы моего воя. Посекли его по прошлым летом вои Хороброго, когда бунт поднялся. Вот к ней и сведу тебя. Она хворая, живет с дочкой. Примет на постой, добрая.

Раска загляделась на Тихого: отмяк, подобрел и уж не гляделся жутким.

– Чего молчишь-то? – голову склонил к плечу, прищурился.

– А ты где живешь?

– А ты ко мне хочешь? – ухмыльнулся, потешаясь.

– Еще чего, – Раска брови свела к переносью, осердилась вмиг. – Сама обустроюсь.

– Воля твоя. Раздумаешь, приходи, – хохотнул и повел за собой.

Раска шла по широким улицам, да поспешала, боялась отстать от Тихого и затеряться в людской толпе. Когда чуть приобвыкла, тогда уж и разумела – нравится! И град большой, и гомон, и дома, и суета, какой доселе не видала. Вот она явь – живая, настоящая – а не болото стоялое, в каком жила так долго.

У большой стогны* распрощались с дружинными: те зазывали уницу к себе, прибаутничали, а громче всех Рыжий:

– Раска, а, Раска, айда ко мне! Дом большой, а хозяйки нету. Мне б вот такую, как ты… – и не договорил, будто словом подавился.

Уница оглянулась на Хельги и сама вздрогнула: взором потемнел, руку положил на топорик и глядел на Осьму, как на ворога.

– Эта… – замялся Рыжий, – еще свидимся. Хельги, поутру к дружинной избе приду.

– Приходи, – Тихий кинул только одно слово.

Ярун почесал в бороде и махнул рукой Раске:

– Свидимся, – улыбки себе не позволил.

– Прощайте. Благо вам, сберегли, – уница кивнула и двинулась за Хельги в проулок.

Прошли меж домков, остановились у открытых ворот подворья. Раска глянула и слегка обомлела: по крыльцу куры бродили, средь двора порося в грязи хрюкал, двери дома нараспашку, а кругом то ли щепа рассыпана, но ли иное что-то – ненужное и втоптанное в землю.

У ворот стояла девица, прислонясь плечом к столбушку. Вот на нее Раска и уставилась, как на диво: тоненькая, едва не прозрачная, кудри рыжие, глаза лазоревые, на носу конопушки, а сама плачет.

– Улада, – Хельги шагнул к рыжухе, – стряслось чего?

– Матушка… – девица утерла рукавом слезы со щек. – Третьего дня умерла. Одна я теперь.

– Эх ты, – Тихий двинулся к рыжей. – Улада, ты ела иль позабыла? Слышу, корова мычит, ты ее-то кормила?

– А? – рыжуха огляделась, будто не разумея, где она и зачем. – Желана приносила мне каши.

И снова зашлась горькими слезами.

Раску будто кто стукнул. Больно стало за осиротевшую Уладу, да и за себя до горки: без родни, без дома, в большом и незнакомом Новограде.

Уница слез себе не дозволила, а вот слов кинула:

– Корова-то бьется. Доила, нет ли? – качнулась к рыжей, да Хельги остановил.

– Погоди, Раска, не пугай ее. Сколь знаю Уладу, а все в толк не возьму, кто она есть. Иной раз думаю, что боги ее поцеловали в темечко, отпустили в явь, а ей тут не понравилось. Она смотрит вокруг, а видит не то, что ты иль я, – Хельги нахмурился. – Пропадет одна. Теперь и с подворья погонят. В доме воя нет, она не вдовица. Земля снова князю отойдет, если никто не перекупит.

Раска думала всего миг:

– Я перекуплю. Улада со мной будет. Чего уставился? Сироту по миру? Не дозволю!

– Уймись, – Тихий улыбнулся. – Чего ты все воюешь, не пойму. Уладу любят, одну не бросят. Я б и сам не дозволил.

– К себе бы взял? Как и меня давеча хотел? Давай, сведи к себе всех девиц, жалей, весели, – Раска хмыкнула. – Дом твой, чую, большой. Всем места хватит.

– Верное твое слово, – Хельги хохотнул. – Дом немалый, девки гурьбой валят.

– Болтун, – уница махнула рукой на Тихого и двинулась к Уладе: – Не плачь, не надо. Матушке твоей от этих слез плохо и горько в нави. Пойдем, я тебе пряник спеку. Хочешь пряник-то, Улада?

Та кивнула и потянулась за Раской, какая уж взошла на крыльцо и принялась разглядывать дом.

От автора:

Кнорр – торговое судно викингов. Драккар – военное.

Стогна – площадь

Глава 9

Тихий удивлялся, глядя на Раску: ведь без раздумий, в один миг порешила беречь сироту – чужую и незнакомую. Пока стоял, изумляясь, Улада отошла от уницы и тихонько встала рядом с Хельги; тот уж знал, что вещать начнет: смотрел на то, как глаза ее сверкнули ярко, будто огнем полыхнули. Почуял, как замурашило, как морозец пробежал по хребту.

Она оглядела Тихого и молвила:

– Сердце у тебя трепыхается, стучит громко, тревожится. Ты сам себя казнишь, сам себе хуже делаешь.

Хельги слушал чудную девицу молча, зная, что истину речёт, будто глядит наперед и ведает то, что от других сокрыто.

Тихий, не нашелся с ответом, с того погладил несчастливую по теплой головушке.

– Ступай, Уладушка. Ты Раски не бойся, она тебя в обиду не даст.

– Я знаю. Внучка Мелиссинов* смелая и добрая. Только уж больно воли хочет. Обид на ней много, страха. Зверёк загнанный. Велес ей подмогой. Скотий бог завсегда милостив к деткам своим, – Улада замолчала, будто обессилела: взгляд ее потух, глаза слезами наполнились. – Матушка моя, матушка…

– Чегой-то она? – уница подошла, глядя опасливо. – Олежка, мне почудилось, иль глаза ее огнем горели? Об чем говорила-то? Олежка, чего мочишь?

А Тихий не ответил: слова кончились. Слушал, как стукало сердце заполошное, чуял, что правая Улада.

Хельги кивнул Раске, перехватил суму свою и пошагал по улице. Шел, думки нёс тяжелые, да и вокруг не так, чтоб радостно: темень наползала вечерняя, укрывала сизым небо.

У подворья знакомого дружинника Местяты встал столбом, увидев, как из влазни* выходит жёнка его приземистая, вслед за ней – сам Местька с улыбкой от уха до уха на рябом лице:

– Белянка, погоди, постой, – ухватил жену за косу, потянул к себе и поцеловал.

Тихий сплюнул сердито и пошел к своей домине. Дорогой раздумывал, злобился на окаянную Раску, на Ньяла, и все с того, что сам был кругом виноват.

– Да кто меня за язык-то дергал, – корил себя Хельги, вспоминая разговор с другом-варягом по вчерашнему дню.

Ньял долго глядел на Хельги, видно, раздумывал об чем-то, а послед нахмурился и спросил:

– Раска твоя женщина?

– Тебе зачем? – Тихий уж знал, что услышит в ответ.

– Ты друг мне и я тебе друг. Не хочу, чтобы мы ссорились. Раска мне нравится, она слушает меня и не кричит в ответ, а с тобой ругается. Она сказала, что вольная. Хельги, спрошу еще раз – она твоя женщина?

Хельги не врал Ньялу, на том крепко держалось их братство. Не соврал и тогда:

– Зарок ей кинул, что стану беречь, как сестру.

Северянин задумался, а малое время спустя, ответил:

– Она тебя боится. Она и Яруна боится, и твоего рыжего человека. А мне улыбается только потому, что я смотрю на нее, как ребенок. Я уже устал притворяться и глупо моргать. Кто ее обидел? Почему она нападает?

– Если б знать, – тяжко вздохнул Хельги. – Ньял, тебе, как на духу скажу, дорога она мне. Вижу, и тебе. Ужель расплюемся?

– Не хочу так, – северянин помотал головой: звякнули переливчато серебряные кольца в бороде.

– Тогда пусть разумеет, кто ей дороже. Она сама сказала, что вольная, вот ей и мыслить, где вольнее и с кем. Ньял, друже, ты знаешь, что у меня дело есть. Только богам ведомо, останусь ли в яви, когда найду Буеслава Петеля. Не ко времени вся эта маята с Раской. Разум нужен ясный, а с ней…

– Я помогу тебе всем, чем смогу, Хельги Тихий. Встану рядом, прикрою тебя своим щитом и мечом. Но я не дам никаких обещаний о Раске.

– И ты мне брат, Ньял Лабрис. Мой щит – твой щит, мой меч – твой меч. А об Раске… – Хельги сжал кулаки, но не промолчал: – Об Раске зарока тебе не дам.

– Я завтра уведу своих людей, а вернусь нескоро. Ты рядом с ней будешь, а это нечестно, – варяг опалил взглядом Хельги. – Пока она на драккаре, я говорю с ней. Ступит на сушу – ты говори. Так будет правильно.

– Эва как! Может, велишь с драккара сойти? Самому до Новограда плыть, рыби потешать? – и Тихий вспыхнул.

– Я попрошу дать мне немного времени и не говорить пока Раске, как она дорога тебе, – северянин глядел прямо в глаза, но по-доброму, будто уговаривал.

– Ладно, – Хельги с досады сжал кулаки до хруста. – Но знай, глаз с тебя не спущу. Экий ты многомудрый, Ньял.

– Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко*, – северянин крепко обнял Тихого. – Ты хороший друг, Хельги. Я всегда верил тебе и не жалею.

– Ну ты еще слезу пусти, – Тихий стукнул друга по спине и отошел подальше.

С того мига Хельги утратил покой, глядя на уницу и северянина, а те, будто сговорившись, щебетали друг с другом, как пташки по весне. Ньял вился возле Раски, а та, окаянная, улыбалась ему, сидела рядом и слушала так, будто пели ей дивную песнь.

Злился Хельги: внутри огнем жгло, снаружи – холодком пробирало. Шел по темной улице, пинал сапогами пыль дорожную, постукивал суму кулаком, да так и добрался до своего подворья.

У ворот его встретил закуп* Буян – угрюмый, неразговорчивый мужик.

– Здрав будь, – поздоровался Тихий. – Как тут без меня?

– Справно, – отозвался тот.

Хельги поверил сразу: мужик, скупой на беседу, говорил завсегда: «Справно». А коли дела шли плохо: «Не справно». Вот и весь разговор.

– Ой! Радость-то какая! Живой! – От крыльца уж бежала Буянова женка Малуша, широко раскинув руки.

Улыбчивая, полнотелая, чуть поседевшая Малуша пеклась о Хельги не хуже родной мамки: от хворей лечила, обихаживала, вышивала рубахи к праздникам. Промеж того щебетунья была редкая, не чета мужу-молчуну. Тихий ее привечал, но одного простить не мог – варево ее не то, что есть, нюхать не хотел. А Буян послушно жевал да говорил: «Справно».

– Хоть ты мне рада, – Хельги улыбнулся челядинке.

– Как же не радоваться! А ты никак печалишься? Случилось чего? Ой, а матерь Улады померла. Жалко девку, ох, жалко. Второго дня корова у Мухоней отелилась. Хельги, а телок-то бокастенький, на лбу пятнышко беленькое. Рубаху тебе новую справила, узор пустила обережный, еще и Рарога вышила. Через седмицы две пойду на репище, потеплело же. Землица жирная, самое время сажать. Буянушка коня подковал, страда ж вскоре.

– Буян, – Тихий потряс головой: уж больно говорливая Малуша, – орало* крепкое?

– Справное.

– Да какое орало, – Малуша засуетилась. – Во влазню пойдешь, нет ли? Иль повечеряешь, а ужо потом?

– Во влазню, – Хельги долго не думал, вспомнив стряпню доброй женщины.

– Так я мигом воды натаскаю и чистого дам, – она убежала за угол хоромины, а Тихий остался с Буяном посреди широкого своего подворья.

Оглядел дом – большой, просторный – крыльцо богатое, да разумел: тоскливо. Сейчас ничего не радовало Хельги Тихого, только лишь печалило, и особо слова чудной Улады про то, что сам себе хуже сделал.

– Хельги, – позвал Буян тем и удивил Тихого до обомления: сколь жили бок о бок, закуп принимался за разговоры раза два и всегда о дурном.

– Говори, – Хельги нахмурился и уготовился к плохим вестям.

– Долг я отработал.

– Знаю, Буян. Уйдете?

Молчун лоб наморщил, не иначе слов искал. Через малое время, видно, нашел:

– Некуда.

– Подклет просторный, живите. Заработаешь, свой дом поставишь. Ты ж горшечником был, неужто не сыщешь себе дела? Страду выстой со мной, а там видно будет. Жита дам, голода не узнаете.

Буян оглядел Хельги с ног до головы, послед – обратно:

– Справно.

– Добро, – Хельги и не хотел, а засмеялся. – И чего встал?

Мужик посопел малое время, но не смолчал:

– Ма́лушка к тебе прикипела.

Вот тут Хельги замер, разумев, что Буян жену голубит: молчун молчуном, а ласковое слово для нее сыскал. С того Тихий снова опечалился: сам-то Раску ругал ругательски. Послед озлился: все смешалось в голове из-за окаянной уницы! И с Ньялом закусился, и про Петела забыл, а хуже всего то, что Раске его метания по боку. Чужак он для нее, как есть чужак.

– Буян, живите. Не прогоню, – молвил и пошел в дом.

Утром Тихий проснулся по высокому солнцу, умылся, стянул косу покрепче и вышел с подворья.

Малуша бежала следом, кричала:

– Хельги! Поутричать-то! Хоть взвару хлебни, пряника укуси!

– Недосуг, – отговорился, помня, как о прошлой зиме едва не сломал зуб об ее печево*. – Сходи к Уладе, у нее в дому вдовая теперь живет. Подмоги им надо.

– Схожу, схожу, – заторопилась добрая. – Не тревожься.

Потом заботы навалились: в дружинной избе обсказал полусотнику о словенских весях, не умолчал и о пожженной ладье. Получил наказ пройтись по Волхову, сыскать ворогов, какие схроном стояли в протоках, а иной раз и озоровали по малым весям.

Сходил к воям, какие ждали его у малой стогны, им кинул слов, указал – кому и куда идти, да какие дела делать. Позже, когда день сходил на нет, влез на торг, купил у бортника горшок с медом и, едва не бегом к Раскиному домку.

У крыльца встал, пригладил бороду и услыхал:

– Уладушка, голубушка, ты б плат накинула. Только из влазни, косы еще не обсохли. Захвораешь.

Хельги обомлел: такого ласкового голоса уницы еще не слыхал. Говорила, словно пела!

– Тепло, – отвечала ей Улада. – Посидишь со мной?

– Что ты? Боязно? Чего боишься? В обиду не дам! Ужо я им всем! Улада, да что ж у тебя руки-то не держат. Погоди, ложку заберу, измараешься. Тебе хлебца иль репки? Я впервой в своем дому хлеба пеку. Никогда еще не видала, чтоб печь в клети была. К очагу привыкла, теперь и этому выучусь. Улада, дом-то какой хороший. Тихий, покойный.

– Раска, – всхлипнула сирота, – ты меня не выгонишь?

– Что ты! Зачем такое говоришь? Со мной будешь, никуда не пойдешь. Ты хлеба-то ешь, оголодала же. Кашки еще положить? Уладушка, ну вот опять. Куда ты рукавом да в мису?

Хельги поставил горшок на крыльцо, сам уселся на приступку и уперся взглядом в куст, на каком уж листов прибавилось за долгий жаркий день. Все думку ухватить не мог, а ухватил – нахмурился.

– Кто обидел тебя? С чего боишься мужей, с чего воюешь? Правый ведь Ньял, а еще дурачком прикидывался. И где глаза мои были? Куда смотрел? А все из-за тебя, ясноглазая. Весь разум растерял. Ямки эти окаянные на щеках…

От автора:

Мелиссин – один из старейших аристократических родов средневизантийского периода

Плохо быть очень мудрым, от этого много печали. Лучше быть мудрым немножко – пословица викингов.

Закуп – это в древней Руси наёмный сельскохозяйственный работник, крестьянин, получивший ссуду от и обязанный её отработать

Орало – рало или орало – земледельческое орудие, близкое к плугу

Печево – печеная еда

Глава 10

– Раска, а нас из домины не выгонят? – Улада глядела жалобно, да со слезой во взоре.

Уница не стала пугать несчастливую, и себя вместе с ней. Вечор кинула слов, что домок перекупит, а куда идти и с кем торговаться – не разумела. Сама боялась, но Уладе того не показывала:

– Я им выгоню, я им так выгоню, – грозилась, – себя не вспомнят. Ешь побольше, прозрачная стала. Ветром унесет.

– К матушке приходил дядька Тихомир, когда тятеньку посекли. Говорили долго, так он сказал, что вдове дружинного дом оставят. Расушка, боле ничего и не знаю.

– Тихомир? Чьих он? Где сыскать? – Раска отодвинула горшок с кашей от Улады: та умудрилась за день расколотить мису и уронить короб с сушеной ягодой.

– Не знаю, – несчастливая наново принялась плакать.

– Будет рыдать-то. Найду его, сторгуемся, – говорила уница, да сама себе не верила.

В тот миг дверь распахнулась и на пороге встал Хельги: довольный, улыбка от уха и до уха.

– Здравы будьте, – шагнул ближе. – Подарок принимайте.

– Напугал! – Раска вздрогнула. – Чего по темени бродишь?

– И тебе здравия, ясноглазая, – он и не подумал злобиться протянул горшок. – Меду взял. Душистый.

– Спаси бо, – Раска поднялась, приняла подарок и замялась.

– Чего застыла-то? Гостю места не дашь? – скалился белозубо.

– Хельги, – просияла Улада, – садись с нами. Раска кулеш варила. Он пахучий, вкусный. Садись, я ложку принесу.

Уница глядела на то, как Тихий садится за стол, как улыбается рыжей, а на нее и не смотрит вовсе. Вздохнула тяжко, да сама не разумела с чего: то ли злилась на парня, то ли радовалась, что пришел. Знала, что без Хельги не управится: и Улады не сбережет, и домок упустит.

– Бери из горшка, пока не остыло, – проговорила тихо Раска. – Нынче утром хлеба пекла, мягонький. Киселю делала из гороха, вот не знаю, любо тебе, нет ли.

– Благо тебе, Раска, – Хельги смел с лица глумливую улыбку, ожег взглядом. – Всему обрадуюсь.

– Оголодал? – уница нахмурилась: уж очень горячо смотрел Тихий.

– Не без того, – и погасил взгляд, взялся за ложку, какую подала рыжая.

Раска хотела о деле говорить, но смолчала: уж очень хорошо ел Хельги. Черпало держал крепко, брови изгибал высоко. На миг унице почудилось, что мальчишка перед ней, а не вой лютый.

Отошла в бабий кут киселя ему положить*, да замерла, глядя в окошко. За открытой ставенкой не так, чтоб диво какое, но дух хмельной, тот, какой случается по весне, когда из земли травка новая показывается, а дерева листами обрастают. И сладким пахнет, и горьким, а промеж того и шальным чем-то, вольным. С того и сердце то замирает, то стрекочет.

– Расушка, а ты что ж? – Улада, румяная после влазни, чистенькая, звала за стол.

– Сыта, – отговорилась.

Чуяла, что взгляд Хельги остановился на ней, да так и не обернулась. Обиду таила на зубоскала, гордость свою голубила.

– Сегодня Малуша приходила, – щебетала рыжая, – домок помогла прибрать. Гляди, Хельги, как мы пол выскребли. Светленький теперь, как цыпка*. Раска скребок у меня отняла, сказала, что руки расцарапаю.

– Тебя сберегала, не сердись на нее. – В голосе Тихого послышалась ласка.

– Будет вам, – уница брови свела к переносью. – Хельги, сыт? Взвару дать, нет ли?

– Дай, сделай милость.

Пришлось плеснуть в канопку* теплого питья и поднести: гость же, да с подарком.

– Чего ж в глаза не глядишь? Задумала чего? Иль не по нраву, что в дом пришел? – Хельги глядел теперь смурно, не отрадно.

– Не твоя печаль, – и снова пошла к окошку.

– Чего ж сразу печаль? Может, радость, – Тихий встал из-за стола, потрепал по макушке рыжую. – Раска, пойдем-ка на крыльцо, разговор есть.

– А тут не говорится? – обернулась и голову подняла высоко. – Чего по сумеркам-то бродить?

Увидала, как сжались крепкие кулаки Тихого, как сверкнули его глаза, но взора не отвела.

– Прикажешь за косу тащить? – Голос у Хельги не так, чтоб злой, но с обидкой.

Миг спустя, взгляд его продернулся изморозью, лик застыл: с того Раска напугалась да и вызверилась.

– Вон как, – прошипела. – Вольно ж тебе за косы-то таскать. Привычно, не иначе. Сколь перетаскал, а? Кулачищи, ручищи! Оно завсегда отрадно, когда отпора не дадут!

Ждала, что ударит, а случилось иное:

– Не злись, ясноглазая. Не хотел ругаться, да упрямство твое заело. Ступай за мной без опаски, не обижу.

Уница обомлела: он кулаки разжал, взором потеплел. Промеж того и не отругал, не обидел, еще и попросил. С того и размякла, ответила тихонько:

– А киселя-то?

– Другим разом, – и указал на дверь, иди, мол.

И ведь пошла, слова поперек не кинула, чуя за собой вину.

На крыльце встала, прислонилась плечом к столбушку, да кулачки сжала. И все по виноватости: обругала гостя, да и его самого злиться заставила.

– Раска, я враг тебе? – Хельги шагнул близко, навис жутко. – Почто воюешь со мной? Я тебя обидел? Поколотил? Беду принес?

Промолчала, да еще и голову опустила низко: слов не сыскала, чтоб ответить Тихому.

– Ладно, забыли. Ты вот что скажи, как жить думаешь? Чем? За дом не тревожься, утресь сведу тебя до дружинной избы, там поторгуешься. Уладе остался земляной надел, пахать надо вскоре. Помогу. Новь* собрать – тоже. Обидеть тебя, не обидят, да только и ты сама не встревай. Норов у тебя горячий, так охолони. Гляди ласковее на народец-то.

Раске сей миг почудилось, что за ворот сыпанули репья колючего. Выговаривал, как дитё пестовал, а хуже то, что правый был.

– Дюже умный? – сложила руки на груди и смотрела гордо. – Без тебя управлюсь.

А Хельги – вот чудо – не озлился:

– Не воюй, никто не нападает, – протянул руку да убрал прядь волос с ее виска. – Сама хочешь, так неволить не стану. Подмоги надо, так помогу.

Раска глаза прикрыла, сама не разумела, отчего жмурится, почему не отвечает Тихому. Малое время спустя, опамятовела, сказала тихо:

– Благо тебе. Мне домок перекупить и челядинцев взять на подворье. Я сама могу, да град велик. Заблужусь. К страде уготовлюсь, не впервой. Работные нужны. Торговать буду, давно хотела. Я плести… – и замолкла, приметив взгляд Хельги.

Улыбку прятал, да не обидную, а отрадную. Брови его выгнулись по-доброму, глаза сверкнули весельем.

– Молодец, – кивнул. – Глянуть на тебя, так уница несмышленая, а ты вон какая. Обо всем раздумала, все порешила. И ведь верные твои слова.

– Чего это несмышленая? – взвилась.

– Эва как, – хохотнул. – Чудная ты. Сколь хорошего сказал, а ты одно лишь и разумела? Во всем дурное ищешь? Раска, ты гляди, будешь много злобиться, постареешь до времени, еще и горб отрастет. Ты не печалься, я привычный. Да и горбуньей тебя уж видал, справная.

Уница и не хотела, а улыбнулась. Миг спустя, засмеялась, да уж без злости, легко.

– Макошь Пресветлая, благо тебе, чудо сотворила. Неулыба смеется. Кому скажешь, не поверят, – смеялся и Хельги.

Раска оглядывала парня и так, и эдак, разумела – ругаться не будет. С того и кулаки разжала, и улыбнулась хитро:

– На ладье обещался бусы в пять рядов и полотна на рубаху.

– Раска, ты ж сама сказала, что бусы тебе не в радость. Не насытят, не согреют, – удивлялся, но дурашливо, с подначкой.

– Тогда и разговоры разговаривать не стану, – оглядела пригожего парня, перекинула косы за спину да отвернулась.

– Хочешь бусы, будут тебе бусы. Тогда отворачиваться не станешь?

В его голосе послышалась Раске тоска чудная, да нежность, какой не ждала от потешника. Вмиг подобралась, улыбку утратила и уготовилась к тому, чего всякий раз получала от парней говорливых.

– Что ты? Обидел? Чего дрожишь? – Хельги подался к унице, положил тяжелую руку на плечо.

Раска отошла на шаг, обернулась и в глаза ему заглянула:

– Хельги, благо тебе. Заботы такой ни от кого не видала. Оборонил, приветил на ладье, в городище обустроил. Я тебе аукнусь, зарок даю. Только не ходи ко мне, ввечеру не зови на крыльцо, не стучи в оконце. Не стереги в проулке и на посиделки не тяни.

– Что так? – спросил тихо, без злости. – Ньялу обещалась?

– Никому не обещалась, – высказала и умолкла: не хотела прежнее житье вспоминать, не желала говорить о том с пригожим парнем.

Хельги кивнул, руки на груди сложил и привалился плечом к столбушку крылечному:

– С чего взяла, что буду виться вокруг, в окно стучать? Раска, вот не знаю, какие думки у тебя в голове копошатся, но чую, по нраву я пришелся. На пустом месте ты б не стала о таком и думать. А я ведь не говорил, что люба ты мне. Прикипела, так прямо и скажи, я, может, и утешу тебя.

Улыбался Хельги до того глумливо, что Раску румянцем опалило:

– Чего-о-о-о? Прикипела? Я?

– А кто? Гляди-ка, щеки полыхнули. Ты об чем думаешь-то, ясноглазая? Нет, ежели тебе невмочь, так я помогу, – потешался, скалился.

– Охальник! А ну ступай отсюда, инако тресну промеж глаз! – уница обозлилась на потешника, ногой топала.

– Злая, – хохотал Тихий. – Раска, погоди ругаться, я ж не отказал.

– Я откажу! Я так откажу! – заметалась взором по крыльцу, увидала палку сучковатую и бросилась к ней.

– Эва как. Бить собралась? – Хельги взором обжег, засмеялся.

Раска уж и не слушала, злобилась на пригожего, но боле стыдилась самой себя: ведь правый он. А она, глупая, надумала всякого, да еще и ему высказала. С того и кинулась с палкой на зубоскала.

– Ух! Раска, да кто так замахивается? Ты сильнее давай, сильнее! – смеялся Хельги, соскакивая с приступок.

– А ну стой! – уница бежала за Тихим, норовила хлестнуть по спине.

– Раска, уймись! – Хельги потешно подпрыгивал, хохотал во весь голос.

– Я уймись⁈ Это я тебя уйму сей миг! Стой, сказала! – махала палкой, чуя, что и у самой смех близко.

– Ты уж реши, красавица, уходить мне иль оставаться! То гонишь, то велишь встать! – Хельги бегал от уницы кругами по подворью.

– Ну-ка, ну-ка, что тут за потеха? – над невысоким заборцем показалась кудрявая голова мужичка.

– Не пытай, Гостька, сам не разумею! – Хельги увернулся от Раскиной палки. – Вот присохла ко мне, гоняет, как теля!

– Да ну-у-у! А и хват ты, Хельги. Такую деваху захомутал, – Гостька улыбнулся широко, потешил щербатостью, да чудной: будто кто нарочно проредил крупные зубы через одного.

Раска остановилась, глядя за соседа, вздохнула раз, другой, не снесла потешной его улыбки и захохотала; палка, какой грозилась Хельги, выпала из руки, да так и осталась лежать на земле.

Пока смехом заходилась, услыхала, как тоненько и переливисто хохочет Улада на крылечке, как покряхтывает, веселясь, кудрявый Гостька, и как Хельги смеется звонко.

Малое время спустя, Тихий утер смешливые слезы:

– Пойду, инако еще палки отведаю. Прощай, красавица. И ты, Улада, прощай, спи спокойно. У тебя заступница грозная, никого не подпустит.

Пошел со двора, а у ворот остановился и обернулся на Раску:

– Утресь готова будь. Сведу в дружинную избу.

– Спаси бо, Хельги, – Раска двинулась было к парню, но остановилась. – Я тебе пряников спеку с медом. Любо, нет ли?

– Любо, – взглядом ожёг быстрым. – Словами не обсказать, как любо.

Раска и не разумела, с чего щеки румянцем полыхнули:

– Прощай, Хельги Тихий, – проговорила тихо.

– Не скучай, Раска. До утра всего ничего, скоро свидимся. Ты много обо мне не думай, инако обвздыхаешься вся, не выспишься, – принялся глумиться. – Если невмоготу станет, так дом мой недалече. Всякий дорогу укажет. Об одном прошу, палку с собой не приноси, инако не отрада будет, а беготня заполошная.

– Тьфу, охальник, – и не хотела смеяться, а хохотнула.

Тихий широко улыбнулся, похвалился белыми зубами да и ушел.

– Болтун, потешник, – уница головой качала, глядя вслед пригожему парню.

– Олег из рода вятичей не бросает пустых слов. Все, что говорит и что делает – раздумано наперед. Хитрый, изворотливый, да и вой каких поискать. Перуново семя, – Улада заговорила, будто не своим голосом.

Раска обернулась на нее и обомлела: наново почудилось пламя во взоре несчастливой.

– Опять начала, – подал голос любопытный Гостька. – Всякий раз, как вещает, у меня нутро сжимается.

– Велес Премудрый! Чего это она, а? Дядька, откуда такое? – допытывалась Раска.

– А кто ее знает? – вздохнул щербатый. – Только богам ведомо. И не поймешь, то ли прокляли ее, то ли одарили. Недоволхва. И чего в голове-то у нее?

Гостька вздохнул тяжело и скрылся за заборцем.

– Расушка, щепань затеплим? Темно, страшно, – Улада сморгнула. – А киселька мне можно?

– А чего ж нет? Пойдем, Уладушка, угостимся, – Раска подошла к крыльцу и обняла рыжую.