Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28

– Арефа, ежели хочешь утресь добраться до Лопани, надо туда поворачивать. – Долгобородый вой из словен указал лесок за малой весью, какую прошли малое время назад.

– Повернем, – откликнулся чернобровый и обернулся к Раске: – Устала, молодая госпожа? Сейчас мы встанем на ночлег, ты сможешь отдохнуть.

Уница не ответила, зная, что молчанием сердит цареградца: за два дня не кинула ему ни единого слова. Арефа тщетно подбивал ее на беседу, то подначивая, то ластясь, то угрожая, но не преуспел.

Да Раске и не до него вовсе: знала, что смерть на нее поглядывает, с того и перестала думать о пустячном. Разумела, что не желает чернить последние дни, тратить время на препирательства, а вот о хорошем вспоминала; о матушке ласковой и по-бабьи несчастливой, об Уладе невезучей, о Сияне-сироте, о Вольше болезном, но боле всего об Хельги – любимом до слез в глазах, до изумления и замирания сердца.

Раска не тревожилась о Тихом, крепко веря слову Велеса, но всякий день просила светлых богов, чтоб жизнь лю́бого счастливой была, пусть даже без нее, неудачливой. Уница крепко жалела себя, но слез не лила: всегда знала, что мокрядь делу помеха, а не подмога.

– Кони обессилели, – подал голос Военег. – Здесь вставать надо. До леска не дотянем.

– Тогда к реке, – отозвался царьградский вой с рубцом на лбу. Еще один ратный, невысокий его земляк, кивнул, соглашаясь.

Арефа тронул коня, и малый отрядец свернул к Волхову.

Через малое время встали на бережку, коней стреножили, напоили и принялись обустраивать ночлег. Пока суетились, сумерки опустились душные, какие случаются перед грозой.

Чернобровый подошел к Раске, потянулся, зарылся руками в долгие ее косы и вдохнул глубоко:

– Я обещал антипатосу, что привезу тебя, но теперь жалею, что поклялся. Может быть, мне не нужно держать слова? Я всего лишь слуга своего господина, благородство мне не к лицу.

Раска собралась уж пнуть его коленкой, но побоялась обронить нож, какой прятала в поршне. На оружие сильно не надеялась, но держала про запас и на тот случай, если Арефа вздумает донимать, а у нее не останется сил, чтоб оттолкнуть противного.

– Опять молчишь? Где твоя ярость? Не разочаровывай меня, – чернобровый злился.

– За водой пойду, – Военег встрял.

– Иди, – дозволил цареградец. – Раска, тебе нужно умыться. Он тебя отведет. А потом мы поговорим, время пришло. Нам нужно многое обсудить и понять, чего мы хотим.

Уница брезгливо сморщилась, сбросила с себя руки постылого Арефы и двинулась за Военегом, какой шел неторопко, будто дожидаясь ее.

У воды Раска опустилась на колени, принялась смывать с себя пыль дорожную. Послед хотела косы плесть, да руки опустила: знала, что чернобровый расплетет, что нравятся ему долгие ее волоса.

– Арефа тебя не отпустит, – Военег подошел, присел рядом. – Окаём он. В глазах дурь, видал я таких. Его резать будут на куски, а он улыбаться станет.

– А тебе что за дело? – огрызнулась Раска. – Ты деньгу свою получишь и уйдешь. Сколь обещали за меня?

– Погоди…

– Чего годить? – глядела злобно. – Что совесть твоя очнется? Ты ж вой, рус, а бабу чужаку продал. Стыдись, коли осталось в тебе человечье. А не осталось, тогда и ждать от тебя нечего. Что лупишься? Правда глаза колет?

– Колет, – Военег брови изогнул горестно. – Спать не могу, кусок в горло не лезет. Хельги твой отпустил меня, а мог бы посечь иль в огне спалить. Супротивники мы, кто б спорил, но ведь пощадил. Должен я ему. А тут ты…

– Сколь обещали за меня? Я больше дам, – Раска подобралась, уготовилась торговаться. Надеждой обожгло, да горячо!

– Нужна мне твоя деньга, как корове седло, – вой насупился. – Серебра стяжать везде можно. Я места себе ищу. В Новограде при Рюрике жить не хочу, да и в своей веси не осяду боле. Жена с дочкой пропали, искал их, да не нашел. Домок мой по бревнышку растащили. Негде корни пустить, нечему радоваться. Хотел уйти с Арефой в Цареград. Ежели в словенских землях мне не свезло, так, может, на чужбине приживусь. Зароков я ему не давал, за деньгу подрядился, да за посул сыскать места в новой земле. Но ведь сторговались. И что теперь? Отпираться?

– А Хельги тебя нахваливал, – Раска подалась к вою. – Говорил, за правду ты. С того и отпустил. Поминал тебя часто.

– Поминал он… – у Военега щека дернулась. – Сердце мне не рви, окаянная. Сам не рад, что в такое угодил. Знал бы, на что иду, никогда б не согласился.

– Сердце тебе не рвать? Может, еще пожалеть? Вот что, иди отсель. Твоя беда, ты и майся. А мне с тобой говорить не об чем.

Вой поднялся и ушел, оставил Раску на берегу.

Уница слез не удержала. Долго-то не рыдала, утерлась и огляделась, да учше б не смотрела: увидала вдалеке две сосны, какие крепко свились друг с другом, и узнала место. Отмель светлая, которую часто видела во снах, рядом. Та, о какой крепко помнила, та, где была счастлива вместе с Хельги. Горя не снесла и взвыла:

– Велес Премудрый, ты обещал мне! Оброни Олега, сбереги! Я живь за него отдала, так сдержи слово! Все стерплю, лишь бы он в навь не ушел!

Позади хрустнула ветка, напугала: Раска подскочила, обернулась и увидала Военега, какой стоял близ сосны, опустив руки, поникнув плечами.

– Тебе чего? Пошел! – в злобе подхватила камень, какой увидала под ногами, и кинула в воя; тот угодил мужику в плечо.

Военег не отступил, вытерпел боль, лишь скривился, будто горького отведал:

– Стемнеет, уготовься, – сказал негромко. – Посекут меня, беги без оглядки. Доберешься до веси, подмоги проси. А теперь помалкивай, на меня не гляди. Ложись раньше других и притворись, что спишь. Не выдай нас.

– Военег… – протянула к нему руку.

– Правая ты. Какой я вой, какой русич, ежели принялся своих продавать. Ты вон живь за жениха отдала, с Велесом сторговалась, не убоялась. Да и Олегу твоему я должен. Разочтусь, совесть уйму.

Раска слов не нашла, но руку приложила к груди, поклонилась Военегу. Иного не измыслила, но уповала на то, что разумеет ее вой, поймет, что благо дарит от сердца.

Мужик ушел, а Раска потянулась следом, чуть погодя. Как дошла до ночлега, так и уселась на шкуру, какую загодя расстелили под сосной на мягких иглах.

– Прими, молодая госпожа, – Арефа подсел, протянул мису с горячей снедью. – Тебе нужны силы, а мне – твое здоровье. Ночью будет дождь, я лягу с тобой и укрою нас обоих. Не бойся замерзнуть, я этого не допущу, – улыбнулся глумливо. – Как долго тянется вечер в новоградских землях. На моей родине тьма приходит быстро, совсем нет сумерок. Здесь все непривычно, здесь странные люди. Они могут подраться утром, а к ночи стать лучшими друзьями. Они упрямо копят серебро, наживаются буквально на всем, но без сожалений прощаются с ним. В русах нет умеренности, им нужно либо все, либо ничего. Беспощадные воины, но очень жалостливые люди. Они прекрасно помнят обиды и не прощают врагов, но мстят как-то без радости. Не обижаются, когда их обзывают дураками, но не терпят, если так говорят об их друзьях. Мне никогда этого не понять. Хорошо, что ты Мелиссин, нам будет проще найти общий язык.

– Я никогда не забуду, что ты сотворил, Арефа. И никогда не прощу, – Раска кинула мису с кулешом, которую подал чернобровый. – Я – Строк. Невеста Олега Шелепа. Ты мне не друг, и говорить нам не об чем. Я скорее сдохну от дождя и холода, но никогда не лягу с тобой. Приневолить можешь, но не жди, что буду покорной. Всякий миг бойся. Не я помщу, так живь тебе помстит. За все ответишь, пёс.

– Мне нравится такая Раска, – Арефа обжог взглядом. – Будет интересно приручить тебя.

– Давай, бейся башкой, упирайся, – уница усмехнулась. – Пшёл вон, безродный. Спать буду.

Не дожидаясь ответа, Раска улеглась, накинула на голову край шкуры и затихла. Слышала, как надрывно дышал Арефа, как вои, устроившиеся поодаль, бряцали оружием, как всхрапывали кони. Молчала уница, но творила мольбу, просила богов помочь Военегу и ей до горки.

Тьма пала, вдали полыхнуло зарницей, а послед раздался гром. Через малое время дождь посыпался, да не спорый: крупные редкие капли стучали по земле, словно время отсчитывали.

– Раска, – Арефа положил руку ей на спину, – я не отдам тебя Мелиссинам. Увезу в свой родной город, тебе понравится Александрия*. Там теплое море, там ты не узнаешь голода*.

Уница промолчала, а чернобровый, не дождавшись ответа, потянулся обнять. Руки его – крепкие и неласковые – прошлись по Раскиными плечам, а через миг он принялся целовать в шею; не нежил, кусал.

Раска отбивалась изо всех сил, да где там! Чернобровый задыхался, рычал, будто волк, какой вцепился в добычу.

– Отпусти ее. – Голос Военега – недобрый и грозный – вторил далекому грому. – Отпусти, сказал.

– Отойди! – прошипел Арефа. – Я плачу, а ты выполняешь мои приказы и молчишь.

– Военег, уймись. Не наше дело, – долгобородый встал рядом, положил ладонь на рукоять меча.

– А что наше? Девок неволить? – Военег вытянул топорик из-за пояса. – Иль помогай, иль вставай супротив меня.

– Убить его! – Арефа оторвался от Раски и крикнул царьгородским воям. – Немедля! Золотом плачу!

Вот тут Раска опамятовала, отринула страх и закричала:

– Хозяина бейте! Чтоб злата стяжать, далече идти не надо! – и уж не оглядываясь, бросилась за сосну, где и сжалась в комок.

– Вона как, – протянул долгобородый. – А девка-то не дура. Злато у иноземца в кошеле. Военег, встань-ка со мной супротив иноземцев.

Потом Раска не видала ничего: молнии сверкали, бились о земную твердь, лязг мечный оглушал, крики мужей вторили грому небесному.

Через малое время все стихло, будто на мир накинули плотную шкуру: ни звука живого, ни ветерка, ни плеска воды в реке. Стучали дробно дождевые капли по листам дерев, да гулко билось сердце невезучей Раски.

– Схоронилась? – неслышно подошел долгобородый. – Вылазь, кончился твой цареградец. Вона, надвое мечом развалили. И людей его посекли, мертвые теперь. Что смотришь? Не нравлюсь тебе? Да мне без разбору. Разочтись, красавица, со мной, полюби жарко. Отпущу поутру, живь тебе оставлю.

Шагнул ближе и ухватил Раску за волосы, потянул за собой. Уница обомлела, вмиг вспомнила матушку и то, какие муки приняла от насильника. Через миг затрепыхалась, забилась, но успела вытянуть тятькин нож из поршня.

Долгобородый кинул ее наземь, склонился и дернул ворот бабьей рубахи, но боле не успел ничего: нож лихого татя Нежаты Строка глубоко увяз в шее мужика.

– Тва-а-арь… – прошипел вой, заливаясь кровью, и вскинул руку с мечом.

Тогда и поняла Раска, что конец близок. Зажмурилась, не желая видеть напоследок жуткий лик воя, вспомнила Хельги и его горячий взгляд. Ждала кончины, а дождалась иного: почуяла, как заваливается долгобородый, а послед и вовсе падает рядом.

– Вставай, разумница. Закончилось все. – Голос Военегов почудился сладкой песней.

Раска открыла глаза, едва не закричала от счастья, но слова выскочили иные:

– Чего так долго? Страху натерпелась, едва не поседела.

Военег хмыкнул, стряхнул с меча кровь дологобородого и протянул руку:

– Не на гуляньи. Выжила и рада будь. Идем нето. Надо до рассвета уйти подальше.

– Злата забрал у Арефы? – Раска подскочила, будто сил в ней прибыло. – Чего смотришь? Не пропадать же добру.

От автора:

Александрия – древний город на берегу Средиземного моря. Был частью Византийской империи.

Не узнаешь голода – долгое время Александрию считали главной житницей империи. Климат и почва позволяли снимать несколько урожаев в год.

Глава 29

– Хельги, я дорожу нашей дружбой, но сейчас очень хочу тебя ударить, – Ньял прикрыл глаза и привалился к низкому борту кнорра.

– Ударь, друже, тресни промеж глаз. Глядишь, полегчает мне, – Тихий уселся рядом с варягом, да с размаху, будто ноги подломились.

– Ты ходишь от борта к борту уже третий день. Или доски проломятся, или твои ноги сотрутся, – хохотнул северянин. – Поверь, оттого, что ты мечешься, кнорр быстрее не поплывет.

– Благо тебе, утешил, – Хельги опустил голову и пропал в думках.

С того дня, как узнал об Арефе, места себе не находил: о Раске тревожился, а если правду сказать – и вовсе боялся. Как очистили весь от татей, как сочли подраненных и посеченных, Тихий велел без промедления возвращаться в Новоград. Дождался, пока ладьи с его десятками отвалят от берега, а послед, едва ль не волоком, потащил Ньяла на кнорр. Там и вовсе дураком сделался, ругался на северян, чтоб гребли быстрее, и злобился на Лабриса за то, что покоен и безмятежен.

– Ты еще ничего не знаешь, – подал голос Ньял. – Может, Раска дома и печет вкусный кислый хлеб… – умолк, а потом молвил зло: – для тебя.

– А хоть бы и для тебя, лишь бы жива была, – Тихий хотел взвыть, но сдюжил, смолчал. – Если забрал ее цареградец, то где ж искать? Тем разом знали, что везут на посольской ладье, а ныне неведомо. Пешими, конными, по воде? Да что ж так долго идем? Ньял, сук те в дышло, чего парус не поднимаешь⁈

– Ветра нет, вот и не поднимаю, – варяг нахмурился. – Хельги, мы ее найдем. Доберемся до Новограда, а там следы отыщутся. В ваших городах много глаз, кто-нибудь видел, как ее увезли. Тот человек не знал ничего, только то, что заплатил ему Арефа. А это совсем ничего не значит. И я уже много раз говорил тебе об этом.

– Говорил, – Хельги тоскливо глядел не небо: ясное, высокое, необыкновенной синевы. – Ньял, стряслось что-то, чую. Но знаю как-то, что жива она. Иль я умом тронулся, иль в ведуна перекинулся.

Варяг долго молчал, глядя на реку, на сосны, на ладьи словенские, что шли вперед кнорра, а послед высказал:

– Я тоже чувствую, что она жива. Ты не ведун, твое сердце так говорит. Но и мое тоже говорит. Хельги, если ты друг мне, давай будем беседовать о другом.

Тихий сжал кулаки до хруста, но не дал ревности взвиться, осадил ее, злую, да затолкал подале:

– Никак, Бобры? – указал на берег, где виднелось малое селище.

– Они, – отозвался Ньял. – Хельги, ты отомстил, но клятву исполнил не до конца. Помнишь, обещал отрезать косу, когда твой Петел умрет?

– Эва как. И чего?

– Я могу ее отрубить. Возьму себе и стану чистить ею сапоги, – варяг не шутил; с того Тихий понял сколь глубока его ревность и злость, какую он унимал, как мог.

– Ладно, руби, – вздохнул, разумея, что другу надо пособить, а коса – дело наживное. – Погоди, оберег выпутаю.

Взялся за подарок уницы, вытянул и зажал в кулаке; кругляш теплом окатил, тем и обнадежил. Чуял Тихий, что дар уницы непрост: иль Велес силой напитал, иль Раскина любовь согрела.

Ньял поднялся на ноги, поманил Хельги за собой и указал на лавку рядом с гребцом:

– Сюда голову положи, – и вытянул топорик из-за опояски. – Всю рубить?

– Жадный ты, – Тихий положил голову на скамью. – Оставь хоть на ладонь. И гляди, не промахнись, иного чего не оттяпай.

– А то что? Она разлюбит тебя? – варяг хмурился.

– Ньял, а коли и так, откуда знать, что полюбит тебя заместо меня. Чего замер? Руби.

Северянин размахнулся и вогнал топор глубоко в лавку; отрубленная коса скользнула по гладкому дереву и упала под ноги. Ньял поднял ее, оглядел, а послед вздохнул невесело:

– Ты все равно остался красивым, Хельги Тихий. Надо было отрубить тебе что-нибудь еще.

– Будет с тебя, – поднялся, потянулся к обрубку, разумев, что варяг не пожадничал, оставил с четверть. – Обмахивай сапоги, слова поперек не скажу.

– Я передумал. Это не так весело, как мне казалось раньше, – Ньял стянул отсеченную ремешком и ушел, оставил Хельги маяться.

Тихий снова пропал в думках, да принялся бродить по кнорру: прошел и вдоль, и поперек, а послед – наново и так тьму раз. Уж день перевалил за полдень, жара пала, обожгла зноем, а Хельги все нипочем: не присел, не унялся, только крепче сжимал кулаки.

Толстый Уве звал его, тряс мисой с кулешом, да Тихий лишь отмахнулся и наново принялся мерить шагами кнорр, пугать варягов нахмуренным ликом и сведенными к переносью бровями.

Так и прошли Обухово, а послед замедлили ход: Волхов стал мельче, течение – тише. Гребцы выбивались из сил, с того Хельги скинул с себя опояску и перенял весло у молодого северянина. Махал, что есть мочи, рвал жилы, но чуял облегчение: не мог ждать, не хотел бездумно метаться от борта к борту. Занял себя делом, а вот думок унять не смог: они – темные и тоскливые – донимали, изводили. Так бы и гнул спину, если б Ньял не отнял весло и не погнал с лавки, проворчав, что за ним не поспевают.

В тот миг, когда Тихий собрался взвыть в голос, почуял странное: показалось, что Раска рядом, вот только руку протяни. Заметался, заозирался, да уперся взглядом в недалекий берег; там, под песчаным отвалом костерок горел, а близ него сидели двое – девица тонкая да вой могутный.

– Раска! – завопил, узнав лю́бую!

И мига не думал: сиганул в реку, будто камнем в воду вошел, а вынырнул, словно птицей взлетел. Глядел только на Раску, все боялся упустить из виду.

Та вскочила, заметалась взглядом по Волхову:

– Олег! Олежка! Я здесь! – побежала по бережку, а послед сама кинулась в воду и поплыла навстречу. – Олежка! Живой! Ты живой!

У Хельги будто сил прибыло: добрался до Раски в два взмаха и обнял крепко. Да и она вцепилась в него, не оторвать. Жаль, до дна далече: ушли под воду, но рук не разняли, друг друга не отпустили.

– Раска, – Хельги вытянул обоих, дал вздохнуть, – к берегу, к берегу давай.

– Олежка! Живой!

Через малое время почуял Тихий твердь под ногами, крепче ухватил ясноглазую и вытащил на бережок. Уницу не отпустил, обнял так, что сам едва не задохнулся:

– Раска, через тебя едва не поседел и не кончился от страха, – говорил от сердца и то, что первым на ум вскочило. – Отвечай, что стряслось? Скажи, какому богу требы класть за то, что сберег тебя? Я лоб расшибу, кланяясь.

– Все обскажу, любый, ничего не утаю, – заплакала. – Дай побыть возле тебя, а потом ужо…

Тихий, ополоумевший от радости, прижимал Раску к груди, слушая, как бьется ее сердце и как горячо и гулко громыхает его. Так бы и стоял, позабыв обо всем, да вои с ладей засвистали, застукали сапогами, загоготали:

– Любо! Хельги, обнимай крепче! – Ярун кричал громче всех, даром, что шел на ладье, какая была дальше всех от бережка. – Держи, не отпускай, инако я подхвачу!

– Чего ты-то⁈ – орал рыжий Осьма. – Без тебя охотников немало сыщется!

Хельги и отвечать не стал, обнял ладонями мокрое личико Раски:

– К тебе шел, – шептал тихо, глядя в бедовые ее глаза. – Всю живь к одной тебе шел. Теперь не оставлю и от себя не отпущу. Говорила давеча, что побежишь за мной, так знай, я про то не забыл. Слово сдержи, разочтись.

– Разочтусь, Олежка, – уница руку подняла, пригладила ласковой ладошкой его щеку. – Смолой к тебе прилипну, не оторвешь.

Тихий слов не сыскал, склонился к Раске и поцеловал крепко. Слышал, как дружинные загоготали, как хмыкнул могутный вой, какой стоял поодаль, но уницу из рук не отпустил.

Через малое время опамятовел, оторвался от манких губ и заговорил:

– Раска, как ты здесь? И что за человек с тобой? – обернулся к вою, оглядел его, а послед, узнал и обомлел: – Военег? Из Суров?

– Ну здрав будь, Хельги Тихий, – отозвался могутный. – Не чаял встретить тебя, да, видно, судьба моя такая.

– Вот уж не знаю, к добру ли такая встреча, – Хельги прижал Раску к боку, заслонил собой. – Сам расскажешь иль мне велишь допытываться? Я тебе не друг, помнишь, нет ли?

– Олег, погоди, – Раска затрепыхалась, вывернулась из-под его руки. – Если б не Военег, я бы уж мертвая была. Себя не пожалел, а меня выручил. Арефа…

Уница умолкла, сжала кулачки; с того Хельги понял многое. Прикипел взглядом к любой, будто хотел думки ее вызнать, а она лишь кивнула в ответ, мол, не тревожься.

Тихий выдохнул, обнял Раску за плечи и наново обернулся к вою, ожидая его слова, а тот и не промедлил, заговорил:

– Ты живь мне оставил, так я с тобой расчелся, невесту твою сберег. Квиты мы.

С тех слов Хельги разумел то, об чем думал немало и помнил крепенько. Перунов посул, что Раску спасет не божий промысел, а его дела, открылся ныне и ясен стал. Хельги лишь головой покачал, изумляясь, но вздохнул легче, узрев истину и приняв за благо.

– Спаси бо за нее. От сердца.

– Ей спаси бо говори, – Военег указал не Раску. – Меня усовестила, сама себя спасла. Разумница она, свезло тебе. Духом крепка, норовом крута, а сердобольная.

– Про то знаю получше твоего. Как рядом оказался? – спрашивал Хельги, крепко обнимая молчавшую уницу.

– Волка ноги кормят, – Военег головы не опустил, смотрел прямо и без стыда. – Помог цареградцу за деньгу, да не знал, что девок красть примется. Такое не по мне, и потому я тут с Раской, а Арефа в нави. Разумел, Тихий?

Хельги кивнул, а послед прислушался к своей чуйке, какая редко его подводила:

– Места сыскать не можешь? Приткнуться негде?

– Не твоя печаль, – Военег нахмурился.

– Не моя, то правда, – Хельги ликом посуровел. – В дружину тебя не возьму, смутьянам там не место. Но в свою ватагу приму. У меня ладьи торговые, люди нужны с крепкими мечами товар в пути беречь. Надумаешь, приходи в Новоград, дам тебе дело. О том, что татьбой промышлял, смолчу.

Военег вздрогнул, будто подранил кто, послед шагнул к Тихому:

– Я ж супротив Рюрика пошел, с Буеславом, кровником твоим снюхался.

– Был кровник, да весь вышел, – взгляд Хельги сизым стал, холодным. – А тебя упреждаю, будешь на смуту подбивать, я тебя к Петелу отправлю и глазом не моргну.

– Помстил, стало быть, – вой кивнул. – Туда ему и дорога. Я так скажу – Рюрика не приму, не мой князь, но с тобой пойду. Ты за правду, и мне она дорога. Не подведу.

– Веры тебе покуда нет. Глядеть за тобой стану, и ты об том знай, – Хельги не грозил, но упреждал.

– Чай, не дурак, разумею. Мне до Новограда самому идти иль на ладью пустишь? – Военег поднял с земли суму тощую, затоптал костерок, и, по всему видно, собрался в дорогу.

– Олежка, – Раска, молчавшая до сего мига, подала голос, – Военег меня не обидел, так и ты его не обидь.

– Просишь за него? – Тихий заглянул в ясные глаза уницы.

– Прошу, Олег.

– Тебе отказу нет ни в чем, – поцеловал Раску в теплый висок и обернулся к вою: – Плыви на кнорр, да не потони ненароком, Военег Сур. Я за тобой в реку не полезу.

– Не дождешься, Хельги Тихий. Я еще тебя переживу, – ответил вой и пошел к Волхову, туда, где ждали ладьи.

– Олег, как узнал, что в беде я? – Раска приникла к его плечу.

– Все расскажу, дай время, – потянулся целовать гладкую щеку. – Тосковал о тебе, ясноглазая.

– Так уж и тосковал? – улыбалась, подставляла румяное личико, будто ласки просила.

– И словами не обсказать, – Хельги и целовал: радовал ее и себя. – Раска, упреждаю, ежели сей миг отсюда не уйдем, я нелепие сотворю.

– Болтун, – смеялась, обнимала крепко. – Сколь глаз вокруг, ужель не постыдишься?

Хельги в разум вошел, огляделся, увидав, как на бортах повисли вои, смотрели на них, переговариваясь.

– Твоя правда. Идем, ждут. Но знай, иным разом не отпущу.

– Слово даешь? – Раска перекинула мокрые косы за спину, изогнулась уж очень заманчиво.

– Сотню слов, – Хельги кивнул, взял уницу за руку и повел прочь от песчаного отвала.

На кнорре их встретил Ньял, молча подошел к Раске и обнял. Тихий, глядя на него, злобу погасил, увидел, как тяжко другу, как худо и безотрадно. Стерпел и то, что уница обняла варяга в ответ, а послед пригладила ворот его рубахи ладонью.

– Ньял, благо тебе, – прошептала тихо. – Ты прости меня…

– Я прощу тебя, красивая Раска, – вздохнул северянин, выпустил из рук ясноглазую, – если пообещаешь беречь себя. Я очень устал, пока старался успокоить твоего Хельги. И теперь пойду отдыхать. Я буду на носу рядом с Уве и не приду говорить с тобой. Наверно, так будет лучше для всех.

Варяг, не дожидаясь ответа, ушел, а Хельги осталось лишь смотреть вослед другу, разумея, сколь повезло ему встретить на своем пути Ньяла Лабриса.

– Олежка, вымок ты, сухого бы надо, – Раска затрепыхалась. – Не подранили тебя? Целый? А коса твоя где?

Тихий прикрыл глаза, отпуская тревогу, а послед обнял лю́бую и прижал ее голову к своей груди.

– Все обскажу, ясноглазая. Пойдем, обустрою тебя, согрею.

Раска улыбнулась светло, кивнула и послушно двинулась за Хельги.