Текст книги "Ни днем, ни ночью (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Лариса Шубникова
Ни днём, ни ночью

Глава 1

– Хельги, дурень ты. И я с тобой дурнем стал. Ворогу, да в пасть лезем. Ныне в словенских* весях сам знаешь чего. Людей Хороброго* стращать идем? Чего молчишь, бедовый? Погибели ищем? – крепкий бородатый мужик прищурился, выспрашивал.

– Ты сам в мой десяток подался, чего ж теперь спохватился? Оставался бы в Новограде, да в теплой клети. Молодуху какую сыскал, она б согрела тебя, – Хельги оправил тяжелую варяжскую* опояску и крепко ухватил поводья: шли верхами от княжьего городища вдоль Волхова уж не один день.

– Постыло, невесело. Не хочу помирать в дому, лучше уж при тебе, полоумный, в чистом поле, да с мечом в руке! – Звяга стукнул по колену кулаком, какой виделся не меньше дитячьей головы.

От его окрика тяжелый коняга пряднул ушами и заплясал под дядькой. Звяга принялся ругаться, с того и лошадь его приземистая заметалась, едва не уронив седока в дорожную грязь, жирную и обильную после весенних дождей.

– Дядька, ты глотку-то не рви, – Хельги хохотнул. – Про тебя я все знаю, с того и взял с собой. Звяга, наказ у меня от полусотника по словенским землям прогуляться. Вызнать, как привечают дружинных Рарога*.

– А чего молчал? – Звяга почесал в бороде. – Добро, прогуляемся. Полотно уж соткано, где головы сложим, то уж давно известно. Гляди веселей, Хельги Тихий.

– А когда было иначе? – Хельги подмигнул, улыбнулся широко да белозубо, а миг спустя, прищурился, увидав вдалеке развилку, какую помнил уж десяток зим.

– Ты что? – дядька унялся и глядел теперь на Хельги боязливо. – Что с рожей-то? Опять девчонка та? Раска? А я знал, знал, что не просто так тебя понесло к словенам! Олежка*, сколь знаю тебя, а ты всё о ней. Ты ж, дурень, не ведаешь, жива ли она! А ну как муж свел в другую весь? Что лупишься? Ей сколь зим-то?

– Ныне уж… – Хельги задумался, пригладил низко соскобленную бороду, – семнадцать… Мне двадцать первая пошла, а Раска тремя зимами младше.

– Тому уж десяток зим, Олег, – дядька голосом понежнел. – Вспомнит ли тебя? Встретила семилеткой сопливой, а стала девкой. У дитяти-то память коротка, а у девки – тем паче.

– Не вспомнит, так и пусть, – Хельги свел брови к переносью. – Я зарок ей дал, я его сдержу. Звяга, она живь мою спасла. Через нее не ушел по мосту в навь*, через нее и в Ладогу* попал.

– Будет тебе, – Звяга засопел. – На драккар варяжский тебя Ивар посадил, сжалился. Помнишь, нет ли?

– Все помню, дядька, – Хельги нахмурился, с того взгляд его стал сизым, да с изморозью.

– Помнит он, – Звяга управился со своей лошаденкой и повел ее вровень с Хельги. – Сколь зим, а все не обскажешь, что за Раска такая. Всякий раз ее поминаешь в огневице. Чем зацепила тебя малая?

Хельги махнул рукой на докучливого Звягу и отвернулся. Молчал, оглядывался то на лесок хилый, то на воев своих, каких взял в дорогу. За спиной Хельги Тихого стояли три десятка русов, но ныне вел с собой не боле половины. Оно и верно, к чему пугать словен большим-то войском, да на их землице?

Дело у Хельги непростое: глянуть как примут веси варяжского руса, как посмотрят, и что прокричат вослед. Словенские завсегда стояли за Водима Хороброго, от северян носы воротили. С того и бодались всякий раз с пришлыми варягами, да поминали дурным словом нового князя с Рарогом на доспехе.

Промеж всего, у Хельги и иное на уме было, да такое, к какому шел долгонько, для какого последний десяток зим не жалел ни живота, ни рук, ни меча, ни топорика. Сколь щитов развалил, сколь друзей предал огню – не счесть, но вернулся туда, где крепенько засел его обидчик. Хельги знал, что вскоре ворог его даст ответ за все: за матушку посеченную, за отца, повешенного на березе, за братьев и сестрицу, сгоревших заживо в родном дому.

Хельги обиды не нянькал, ярость в себе взвивал, ту, которую дарит Перун Златоусый – злую, долгую, такую, какой позабыть нельзя, да просто так из головы не выкинуть. С того и носил парень на своей руке не руну варяжскую, а птицу Рарога – огневую, крылатую. И ни на миг не забывал, что словенин, пусть и под щитом князя Рюрика.

– Чего притих? Ты, Олег, нынче сам не свой, – ворчал Звяга. – Про Раску-то обскажи!

И снова Хельги промолчал, зная, что такого не обскажешь.

В страшный день, десять зим тому, Олег лишился и родни, и дома, а с ними и всей веси, какая была под рукой отца. Светлые боги сберегли его живь, но оставили одного в морозную ночь, да в сугробах в тонкой рубахе, прожженных портах и поршнях* без завязок. Хельги по сей день не ведал, как смог пройти через лес, добраться до малой веси, да привалиться к заборцу хлипкому, не осилив десятка аршин до ворот незнакомого подворья. Сидел на снегу, поминал Златоусого, просил живи для себя, чтоб стать сильным и наказать ворога, кровь его увидеть на своих руках, тем и унять горе тех, кто до времени ушел за Калинов мост. Просил удали, а получил девчонку махонькую с ясными глазами.

Хельги вспомнилась и рубашонка ее, и потертый кожух*, и косица – толстенькая, долгая – и светлые глаза. А еще голос – тоненький, писклявый, но сердитый.

– Чего расселся? – она подошла к невысокому заборцу. – Живой, нет ли?

– Живой, – прошептал и голову опустил, будто сил лишился.

Через миг услыхал рядом шажки легкие да хруст снеговой:

– Озяб? Почто в зиму-то телешом? – девчонка присела рядом с ним, заглянула в глаза. – Ты откуда, чьих?

Хельги подумал тогда, что уже ничьих. Ни семейства, ни дома, ни родни: ватага Буеслава Петеля вырезала весь подчистую. С того и засопел слезливо. Иным разом не стал бы при девчонке-соплюхе позориться, но горе подломило: нынче всего рода лишился.

– Сирота? – ее глаза распахнулись на всю ширь, а в них будто и небо чистое, и ветер вольный. Тогда и понял Хельги, что девчонка шальная, бедовая.

– Как звать-то тебя? – она тронула его плечо ладошкой.

– Олег… – раздумал малый миг, но не смолчал: – Из Шелепов.

– Велес Премудрый! – девчонка ахнула и прижала ладони к щекам. – Дядька Ждан обсказывал нынче, что Шелеповскую весь спалили. Твоя, нет ли?

– Моя, – вздрогнул и привалился тяжко к заборцу.

– Ой, мамоньки! – девчонка всплеснула руками и подалась к нему. – Вставай, вставай, сердешный! Сведу тебя в клетушку, там стенка-то теплая, угреешься.

Хельги невесело ухмыльнулся, вспоминая, как послушно потащился за девчонкой, как тяжко шагал, как ныли и противились озябшие ноги.

У малой неприметной дверцы Хельги опомнился:

– Как звать тебя? Куда ведешь?

– Раска я, Раска Строк. Приживалкой на подворье по сиротству, – она крепенько подтолкнула его в спину. – В уголку прячься и сиди тихонько. Тётька Любава увидит, ухи открутит.

Раска усадила парнишку на тюки с мягкой рухлядью, накинула на него старый потертый кожух:

– Оголодал? – и смотрела ясными глазами, да со слезой.

В ответ Хельги помотал головой и припал к теплой стене тесной клетушки, согревая озябшие руки.

– Врешь ведь, – Раска уселась рядом. – Как так есть не хотеть? Иль тебе чужой кусок горло дерет? Дуралей ты, Олежка. Нынче не поешь, завтра может и не перепасть. Ты сиди тут тихо, как мыша, я хлебца принесу. Слышь? И репки пареной. Я б и молочка дала, но тётька Любава дюже глазастая. Вмиг разумеет, что я взяла. Она жадная, аж до икоты. Ништо, я тебе взварцу теплого дам. Будешь взвар, Олежка?

Хельги вспомнил, как Раска протянула тощенькую ручонку и погладила его по голове. С того и слезы навернулись горькие: девчонка сама приживалка, да маленькая, худенькая, глазастая, а его пожалела. Взвыл, не сдюжил. А Раска поморгала, поморгала, да и сама заскулила тоненько, как щеня.

– О-о-ой, сиротка-а-а-а, – причитала ясноглазая.

А Хельги наново провалился в горе, потянулся к девчонке, обнял ее и ткнулся носом в тощенькую шею. Она и не оттолкнула, сама обняла, притулилась к крепкому парнишке, плакала-сопела.

Сколь так просидели Хельги не помнил, но знал – с того сидения горюшка поубавилось. Раска-то хоть и тощенькая, а теплая. Отозвалась ему по-добру, утешила, как смогла.

Много время спустя, девчонка закопошилась:

– Пойду за хлебцем, – вздохнула, – одежи тебе какой нето сыщу. Вольшу попрошу, он добрый.

– Не говори никому, что я тут.

Хельги хоть и в горе, а разумел: узнают его, Буеславу скажут. Чай, не простой, сын Добрыни Шелепа, а, стало быть, кровный враг обидчику. Таких живыми не оставляют, себе дороже.

– Вольша хороший, – Раскины глаза сверкнули зло. – Сбежала б из этой клятой домины, да его жалко. Обе ножки приволакивает. Мамка моя, когда живая была, говорила, что не жилец он. А я говорю – жилец! Я его обниму крепко и не пущу в навь!

– Тебя не спросят, Раска, – вздохнул. – Как боги порешат, так и будет.

– Еще чего! – взвилась девчонка, вскочила. – Не пущу, сказала! Он один у меня! Не отдам!

Хельги улыбки не сдержал, вспоминая Раскин взгляд: будто тучи набежали, заволокли теменью свет. Тогда еще не знал, что глаза ее, как небо над холодным морем, куда ходил он потом на драккаре с дружком своим, Ньялом. Его дом стоял на высоком берегу: куда ни глянь, везде вода да сизые камни. И еще ветер – сильный, злой, холодный. Воля: шальная, сладкая и вечная.

– Раска, чего лаешься? – говорил тихо, боялся, что услышат. – Тише будь.

– А ты не болтай о Вольше, – упрямая девчонка топнула тощенькой ножкой в теплом поршне. – В уголку ложись, усни. Я тебя сверху шкурой прикрою. Сейчас тётька Любава за водой меня пошлет, так вернусь и хлебца принесу.

Так и сделала: спрятала парнишку и вышла из клети, прикрыв крепенько хлипкую дверь.

И снова Хельги нахмурился, помня, как свернулся, обняв коленки руками, угрелся и дал волю злым слезам. Потом уснул: сколь горя не нянькай, а край приходит, усталость берет свое. Слаб человек, когда теряет опору.

Разбудил его в сумерках тихий шепот и сопение:

– Олежка, живой? – Раска склонилась над ним, отогнула край пахучей шкуры. – Я водицы принесла, умойся. Чумазый, вихрастый.

Она полезла в рукав и достала крепкий гребень, потянулась чесать ему волоса, да ласково так, жалеючи.

– Будет, – отмахнулся. – Уходить мне надо, Раска. Сыщут, засекут.

– Куда в ночь-то? Знобко на улице, страшно, – присела рядом и смотрела, как умывается водой из малой бадейки. – Я тебе хлебца принесла и репку. Взвар-то остыл. И вот еще…

Она потянулась к пояску бедному на рубахе, достала две резаны* и подала ему, опасливо глядя на дверь:

– Прячь, прячь скорее.

Тогда Хельги и догадался, что деньга краденая.

– Где взяла? – насупился.

– Где взяла, там уж нет, – и она нахмурилась. – Бери, говорю. Уйдешь, так без деньги плохо будет. Вольша сказывал, что от развилки обоз пойдет. Правит дядька Мал. Ты ему резану сунь, он и не спросит чьих. Еще Вольша сказал, что тебе надо к Волхову, там на ладьи всяких берут. И сирот, и безродных.

Она говорила с запинкой, будто повторяла за кем. Хельги понял – Вольша научил, а потом и разумел – прав он. Уходить надо куда-то, а не просто в зимнюю темень навстречу смерти.

– Как стемнеет, приду, – Раска приникла щекой к щелястой стенке клетушки, оглядела сторожко улицу.

– Ты ешь, Олежка, ешь впрок. Ночью на двор выведу, теперь никак. Дядья в дому, балагурят. Я щепань* принесу, веселее будет.

Хельги тогда и разглядел Раску, разумев, что таких еще не видал. На подворье Шелепов все девахи мордастые, щекастые и крепконогие, а эта – иная: личико узкое, переносье тонкое, брови ровные и долгие. Да и взгляд цепкий, будто не девчонка перед ним, а девка разумная. Не знал тогда Хельги сиротства, не понимал, как скоро взрослеет ребятня, какая осталась без родни, а иной раз – и без дома.

Раска выскочила из клети, дверцу притворила, а Хельги услыхал злой бабий голос:

– Где ходишь, паскудная? Светло еще, а ты спать удумала? Корми тебя задарма! Ступай, со стола собери. Ухватишь лишний кус, за косу оттаскаю. Вся в отца. Татева* дочь.

– Иду! – Недобрый Раскин голос заметался по подворью.

– Еще и огрызается! Вот я тебя!

Хельги приник к щели, увидел, как крепкая бабёнка ухватила Раску за косу и таскала в радость: улыбка ее чудилась оскалом псицы, какая сыскала на ком злобу свою унять.

– Соплячка! – орала тётка. – Мать твоя бесстыжая, татева подстилка!

Через миг баба взвыла: Раска впилась зубами в ее руку. Хельги тогда лишь охнул, зная, что девчонке достанется за такое-то. Но прогадал!

– Ты мамку со свету сжила! – пищала Раска, отскакивая от тётки. – Всем расскажу, как измываешься над сиротой! Пусть плюют тебе вослед, злыдня!

В тот миг на пороге показался отрок: тощий, высокий, светлоглазый. Подмышками рогатины, на них и опирался тяжко. Грудь под распахнутой рубахой – впалая, лик – бледный до синевы.

– Матушка, чего ж опять кричишь? – уговаривал.

А Хельги смотрел на Раску: та вцепилась в рубаху парневу, но не зажмурилась, а жгла злым взглядом сердитую тётку.

– Тьфу! – в сердцах баба топнула ногой. – Чтоб на глаза мне не попадалась! Чтоб ни слуху, ни духу от тебя, зверушка! – и ушла за угол домины.

– Вольша, да что ж ты, – заохала Раска. – Только из огневицы, а телешом на мороз.

Она скинула с себя худой кожух и принялась кутать Вольшу, да ладошкой приглаживать ворот его рубахи. То стоял молча, покачивался на своих рогатинах, а через миг улыбнулся светло, кивнув на клетуху.

Раска поняла его и без слов:

– Там он, там. Вольша, пойду приберу после дядьёв, инако тётька Любава осердится, – и шмыгнула в темное нутро домины.

Вольша поглядел ей вслед, а потом поковылял к клетухе, где прятался Хельги. Дверь он открыл не без труда, будто поднял тяжелое, перевалил одну ногу через порог, другую, и уставился на незваного гостя:

– Не выдам, – только и сказал, а потом закашлялся: натужно, хрипло.

Хельги ухмыльнулся, вспоминая, как по глупости расправил плечи, похваляясь перед болезным Вольшей своей крепостью. Не знал тогда, что вот из таких мухрых, да с мудрым взором получаются наилучшие вожаки. Рюрик – толстый, коротконогий, росточком обиженный – подмял под себя и Ладогу, и Новоград. Уговорил соседей, свел ворогов, усадил за один стол и положил начало миру, пусть худому, но уж без крови и смертей.

Наново принялся вспоминать, как болезный парень решил его судьбу, толкнул на путь, какой привел его под руку Рюрика, о каком тогда еще и не слыхали в словенских землях:

– С рассветом уходи, – Вольша откашлялся. – Смолчу из-за Раски, отцу не расскажу. Она за тебя просила. Жалеет. Но под мечи я родню не подведу. Не уйдешь, дядьям выдам.

– Уйду.

– Иди туда, – Вольше указал рогатиной на дорогу. – Прямо и до развилки. Там обойдешь овраг, через перелесок и по утоптанной дороге. Подождешь обоз. Идут до торга в Изворах, он на Волхове. На ладью просись.

Сказал и ушел, притворив за собой дверцу. Хельги посмотрел ему вослед, насупился, а потом взялся за хлеб и репку, какие в чистой тряпице принесла ему Раска. Ел, не разумея, что и жует, запивал холодным взваром, зло глядел в стену, но уж не рыдал. Знал, куда идти и зачем, принял, что вся живь теперь в его руках. Не боялся, ярился! Вспоминал жуткие морды воев Буеславовой ватаги, злобу в себе взвивал, одного хотел – вырасти и помстить каждому за смерть родни, за матушку и отца, за братиков и сестрицу.

По темени в клетуху влезла Раска с тюком подмышкой:

– Олежка, – поманила тонкой рукой, – ступай. Дядья разошлись. В доме спать повалились, сейчас щепань затеплим. Ты омойся! Мамка говорила, с грязи всякая болячка цепляется.

Раска подала ему бадейку с водой, кинула на плечо тряпицу чистую, сунула тюк.

– Нужник на задках, – махнула рукой в темень. – Не щебуршись, тётька спит сторожко. Дядьку не разбудишь, храпит, как рычит. Я тебе чистое принесла, то дядьки моего Третьяка. У него жёнка померла о прошлой весне, так он с подворья подался, а одежку оставил. Не хватятся.

– Скрала?

– Не твоя забота, – она насупилась. – Скрала, не скрала, а тебе польза. Иди, чего лупишься!

Хельги помнил темную морозную ночь, бадейку, рубаху долгую с чужого плеча, порты теплые, а более всего то, как захолодал от водицы. Бежал в теплую клеть как дурной, все зубами клацал. А как вошел в теплое, так и обомлел! Раска затеплила лучинку, разложила шкуру, расстелила тряпицу и наметала снеди. И рыби, и хлебца темного, и репки пареной. В щербатой плошке – грибки, в мисе – каша рассыпчатая. Зауютила девчонка щелястую клеть, будто согрела.

– Чудной, – захохотала Раска, похвалилась белыми зубами и ямками на щеках. – Ой, не могу, рубаха-то, как бабья. Очелье тебе на лоб, Олежка, и будет деваха.

– Сама ты… – удержался от крепкого словца. – Мне батя по весне опояску хотел вешать. Не скалься.

– Ой, опояску-то я тебе спроворю.

Полезла в угол, достала коробок малый, темный то ли от ягоды, то ли от гриба. Порылась в нем, опасливо оглядываясь, и достала плетеный пояс, да такой, каких Хельги и не видел. Вязан из тонких кожаных лент, да крепенько, нарядно.

– На, – протянула, – дядьке плела, а теперь не отдам. Третьего дня за ухо меня оттаскал, что подала ложку выщербленную. Пёс брехучий!

– На что мне? – удивился тогда Хельги. – Теперь я безродный. И воем не стать, – насупился зло.

– А ты стань, – Раска кулачки сжала. – Вольша говорил, что батька твой сильный был, ты его не позорь.

– С чего тебя тётка лаяла татевой дочкой?

– Злыдня она, языкастая. Мамку мою свел без вено* Нежата Строк. Он, вправду, тать. У него знаешь какая ватага была? Ух! Мы в лесной веси жили. Тятенька учил меня, я теперь нигде не заблужусь, из любого леса дорогу сыщу, – похвалялась девчонка. – А мамка из Суриново, а ее мамка – полонянка царьгор… царьградов… царьгородовская. Ее привезли на ладье и продали в весь моему деду Милонегу. За красу ее взял. А тятька мою мамку тоже за красу свел со двора. Потом его поймали и руки отрубили. Помер. А мамка меня взяла и пришла сюда, к Кожемякам. Родня дальняя. Мы и прижились. А потом тётька Любава на мамку озлилась, а потом мамка захворала и померла.

Раска засопела, но слезы не уронила, видно, давно оплакала мать, отпустила горюшко.

– А за что озлилась?

– Дядька мамку хотел меньшухой себе взять. А тётька ревнючая, жадная, ругалась ругательски и второй жены не дозволила, – Раска вздохнула. – Ешь, Олежка.

И сама взяла кус хлеба, да чудно так, двумя руками. Ела быстро, как белка орех грызла. Тогда Хельги и разумел – боится, что отнимут. С того и сам озлобился:

– Пойдем со мной. Чего тебе тут? Оплеухи получать, подзатыльники?

– Не пойду, – Раска помотала головой. – Вольшу одного не оставлю. И так косятся на него, говорят – порченый, говорят, через него беда будет. По прошлой зиме дядька Желан привел в дом новую жену, так та дитя родила мертвое. Дядька запил с горя и свалился в сугроб. Замерз насмерть. На Вольшу подумали, что он сглазил. А он хороший. Пропадет без меня.

– Тебе сколь зим-то, Раска? – спросил и взялся за кашу.

Она наморщила лоб и принялась пальцы загибать.

– Вот сколь, – показала кулачишки, а Хельги счел – семь.

– Всего-то? А говоришь, как бабка старая. Вольше твоему уж всяко поболе. Сам-то не управится?

– Чего прилип, смола? – прошипела Раска. – Сказала, не пойду.

– Ну и сиди тут, косу стереги, инако тётка оторвет.

– Оторвет, я ее пырну, – Раска ожгла темным злым взором, достала из поршня ножик. – Видал? Мне тятька дал, наказал беречь и себя оборонять.

Потом ели в тишине: шипела лучинка тусклая, мыши шуршали по углам.

Малое время спустя, Раска заговорила:

– Не страшно тебе идти-то? Один ведь, – и губешки поджала жалобно.

Хельги тогда и понял о девчонке: кричит и злобится тогда, когда боится, а сама-то жалостливая.

– Не страшно, – соврал. – Раска, если б не ты, я б помер, замерз. Благо тебе. Я аукнусь, слышь? Вернусь, привезу тебе золотой и полотна тонкого. Отец мой матушке дарил. Гладкое и блескучее. Нарядишься, накупишь себе бус.

– Правда? – Раска улыбкой было расцвела, но и поникла скоро. – Вот враль. Не надо мне. А чего надо, я сама стяжаю.

– Зарок даю! – и стукнул себя кулаком в грудь.

– Болтун, – она снова засмеялась, принялась собирать в тряпицу хлеб, рыби, репку. – Это тебе в дорогу. Покусаешь, как оголодаешь. Спрячу в угол. Поутру тётька разбудит ранехонько, хлеба ставить. Так я раньше нее подскочу и тебя толкну. Выведу с задка, там в заборце дыра. Ой, Олежка, погоди.

Снова полезла в свой темный коробок, достала оттуда копытца вязаные и два ремешка:

– Поршни прихвати, инако потеряешь по дороге. А копытца на себя вздень, теплые они. То бабка Листвяна вязала. Она глухой жила, сидит, бывало, по зиме и вяжет, вяжет. У меня еще есть.

Хельги и спорить тогда не стал, разумел – обморозит ноги-то по пути. Взял и копытца, и ремешки, обернул поршни и поставил у теплой стенки.

– Ты шкуру-то подними, – Раска сняла свои обутки, скинула поясок и улеглась на мягкие тюки. – Вместе теплее. Тётька в дом не пускает спать, говорит, негде. А там есть где! Она меня за мамку казнит, злыдня!

Так и улеглись вместе, обнялись. Хельги еще долго не спал, глядел сквозь щели в темень, да слушал, как сопит пригревшаяся у него под боком Раска. К середине ночи опять вздумал рыдать, но себя пересилил. Отца не хотел позорить, а потому послушался сопливой девчонки и порешил стать воем. Да и зарок Раске кинул от сердца, а коли кинул, так надо выполнять.

Через миг Хельги очнулся, услыхав голос Звяги, помотал головой, что пёс, какой отряхивается от водицы.

– Хельги! Хельги! Ты уснул, никак? – звал дядька.

– Не уснул, – наново оправил опояску и полез за пазуху, где лежал кус белой паволоки* для Раски и золотой. – Развилку-то давно прошли?

– Полоумный, – Звяга хохотнул глумливо. – Уж весь видна. Оно ли? Кожемякино твое?

Хельги тронул коня коленями и послал того рысью, краем глаза подмечая, что десяток его не отстал. Так и вошли в малую, забытую богами, весь.

– Попрятались, – дядька сплюнул зло. – Трусливый народец.

– Поспешай, Звяга, – Хельги уже летел знакомой дорогой к подворью Кожемяк, а подлетев, обомлел: вместо домины – дымящиеся головешки. Огнем смело и дерево посреди двора, какое помнил десяток зим Хельги Тихий, сын Добрыни Шелепа.

– Род могучий, что это? – Хельги вздрогнул от своего же голоса.

Оглянувшись, увидал толпу людишек, что жались возле уцелевшего заборца.

– Здравы будьте, – крикнул. – Кожемяки тут есть? Выходи. С миром мы.

Никто не ответил, но Хельги услыхал шепотки – поначалу тихие, потом громче да с опаской.

– Языки отсохли? – Ярун, ближник Хельги, двинулся к толпе.

– Погорели Кожемяки, – вперед вышел крепкий мужик. – Всю ночь полыхало. Видать, упились на радостях да щепань не потушили. Иль искра от очага прилетела. В дому-то токмо Ждан с женой остались, да сынова вдовица.

– Раска жива? – Хельги спешился и пошел к смелому. – Что молчишь? Была тут она?

Мужик заозирался, попятился. А Хельги приметил, что глядел он на молодуху, какая стояла поодаль, придерживая рукой тяжкое непраздное чрево.

– Раска где? – Хельги пошел к бабе.

– Сгорела, – прошептала молодуха, затряслась, заплакала.

– Врешь, – Хельги сжал кулаки, не желая верить в такое. – Как звать тебя?

– Волица я, жена рыбаря. Сгорела подруженька моя, – баба утерла мокрые щеки рукавом. – А ты кто ей будешь-то?

Хельги уже не слыхал, стоял, будто окаменевший. Время спустя, тяжко провел пятерней по лицу, будто хотел смахнуть страшную весть.

– Идем, Тихий, – Звяга тронул за плечо. – Тут уж ничего не вернешь. Костерок сложим, пусть в нави ей теплее станет.

– Да кто ты? – молодуха шагнула ближе.

– Никто, – Хельги зубы сжал. – Говоришь, ночью полыхнуло?

– Как стемнело, так и занялось. Видать, спали крепко, задохнулись. Мясом несло на всю весь, – всхлипнула. – Все сгорели. Видала на головнях Раскино очелье. Ее это, Вольша дарил. Как надела на свадь, так и не снимала.

– Мужатая была, значит, – Звяга покивал.

– Ага, – молодуха утерла распухший нос. – Пожили-то вместе всего десяток дён, а потом Вольша помер. Грудница его взяла. Раска ругалась ругательски, уйти с подворья хотела, а дядька не пустил, запер. Жили-то хорошо из-за нее, из-за Раски. Плела пояса, кошели из кожи шила, изукрашивала. Их завсегда торговали, с других весей к ней ехали. Кому очелье к свади, кому опосяку, кому наручи. А Кожемяки завсегда жадные были, не тем будь помянуты в такой-то день. Ты за опояской к ней? Или за иным чем? – ответа она не получила.

– Скучно будет без Раски-то, – подал голос косматый мужик. – У нее что ни день, то потеха. То с рыбарями сцепится, то с бабами закусится. Манкая, пригожая. В пору вошла, так от женихов отбоя не было, все вено сулили, а она нос воротила. Вольшу жалела крепко, да и не было тут жениха под стать. Тесно ей было в веси-то, бедовая девка, шальная. Домовитая, своего не упускала. Татева дочка, истинно.

Толпа загомонила: бабы плакали желеючи, иные – посмеивались, поминали Раску добрым словом.

Хельги едва не взвыл! Молча ругал Велеса, Раскиного бога, какой до времени увел ее на мост.

– Не дождалась, не дождалась, – шептал. – Раска, прости меня. Если б вчера пришел, если б вчера.

От автора:

Словене – древнеславянское племя, предки новгородцев. Такое, как – кривичи, древляне, поляне, радимичи. Далее по тексту они будут упоминаться автором.

Хоробрый – Во́дим Хоробрый, историческая личность. В 864 году он был предводителем новгородцев, которые восстали против князя Рюрика.

Варяг – викинг.

Рарог – символ князя Рюрика. На гербе Старой Ладоги – вотчины Рюрика – изображен Рарог, пикирующий сокол, воинская птица древнего бога Семаргла.

Олег – по-варяжски – Хельги.

Навь – мир мертвых. Явь – мир живых, навь – мир мертвых, правь – мир богов.

Ладога – вотчина Рюрика была в Ладоге (совр. Старая Ладога, первая столица Руси), после он пришел княжить в Новгород по знаменитому призыву «Приходите княжить и владеть нами».

Поршни – кожаная обувь наподобие лаптей. Однако были и поршни с невысокими голенищами.

Кожух – меховая одежда.

Резана – деньги. Резали от целой монеты, уменьшная стоимость (вес серебра) – отсюда и резана, отрезана. Ногата, куна – также, деньги. Будут упоминаться автором далее по тексту.

Щепань – лучина.

Татева – от слова – тать – разбойник, грабитель.

Вено – выкуп за невесту, ее приданое.

Паволока – шёлк. Паволокой называли любую дорогую ткань тонкого плетения. Ее же накладывали позже на иконные доски перед росписью.