Текст книги "Отпуск в лапах зверя (СИ)"

Автор книги: Лана Морриган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11. Дарья

В доме по-деревенски тихо. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и просто стою, понимая, что абсолютно без сил. Сумка у порога, ключи в руке, в голове каша из картинок. Леша в кресле. Полина на кухне. Презерватив на полу. Роман, его грудь, в которую я влетаю на повороте. Машина. Дорога. Сон.

Делаю глубокий вдох. Запах здесь свой, дедовский: дерево, старый табак, чуть-чуть пыли, какой-то знакомый с детства одеколон. Уютный, до боли родной.

– Ладно, – шепчу сама себе. – Сначала вещи. Потом думать и страдать.

Снимаю кроссовки, оставляю у стенки, подхватываю сумку. Тяжелая, Роман был прав. Тащу ее в свою комнату. Когда-то это была мамина: светлая, с выцветшими занавесками в мелкий цветочек и простенькой кроватью у стены. Потом дед оставил здесь мои учебники и книги – и комната стала «Дарькиной».

Сейчас все почти так же.

Сумку ставлю на пол, расстегиваю, начинаю раскладывать вещи. Движения механические, но от этого даже легче. Уборка всегда успокаивала. Шорты на стул. Футболки в комод. Зарядка, косметичка, документы на тумбочку.

Каждая мелочь на своих местах, а вот я – нет.

Останавливаюсь, опираюсь руками о край комода и смотрю на свое отражение в старом зеркале.

– Вот и все, – говорю собственному отражению. – Добро пожаловать в новую жизнь.

Звучит пафосно, а внутри странная пустота. Как после сильного удара: сначала шок, потом медленно приходит боль, а после ничего.

Я иду в кухню, включаю свет. Лампочка под абажуром мягко освещает стол, плиту, раковину. В чашке высохший пакетик чая, на подоконнике банки с гвоздями и шурупами. Все, как я и оставила утром. Ставлю чайник и брожу по дому.

Зал. Старый диван. Комод, на котором стоит фоторамка: дед, бабуля, мама, я лет в десять с толстыми косами держу в руках огромный букет полевых цветов. У меня на фотке такие счастливые глаза, что хочется отвернуться.

Я не отворачиваюсь.

Смотрю. Вспоминаю, как дед говорил: «Главное в жизни, Даренка, не предавать своих. Ни себя, ни тех, кто рядом».

Смешно.

Не всем рассказали о главном.

Возвращаюсь на кухню, наливаю чай, сажусь, подтягиваю ноги на стул, обхватываю кружку двумя руками. Лето, а меня знобит.

И тут, когда вокруг уже все знакомо и безопасно, мысли начинают собираться в стройные ряды.

Леша.

Полина.

Ванная.

Я снова вижу эту картинку: влажное полотенце, чужая баночка геля, слишком сладкий запах. Презерватив, выпавший из груды белья.

Я ничего не выдумала. И мне не показалось.

Обычная, банальная измена. В нашей с мужем квартире.

Я вспоминаю Лешино лицо, когда он развернул полотенце. Как сначала не понял, а потом сразу все осознал и начал врать. С легкостью лгать. «Она помогала мне помыться», «Ты что несешь», «Это бред».

Я сжимаю кружку сильнее.

– Я похожа на дуру? – шепчу пустой кухне.

Смеюсь, нервно.

И его фраза: «Ты разрушила мою жизнь». Это он говорит мне. Человеку, который променял свои мечты и время, чтобы тащить на себе нас двоих. Человеку, который ездил с ним по реабилитациям, учился делать массаж, выслушивал врачей, ночами гуглил методы восстановления, искал лекарства со скидкой, чтобы хватило на оплату счетов.

Внутри что-то щелкает. Как будто кто-то удаляет старые файлы. Один за другим.

Все его обвинения.

Все «Ты должна».

Все «Я инвалид, ты обязана».

Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к окну, открываю его настежь. В комнату врывается прохладный вечерний воздух.

Мне хочется кричать от осознания потерянного времени. От осознания того, что все эти долгие месяцы мне врали в лицо. От осознания собственной глупой правильности. Пока я игнорировала ухаживания мужчин, муж не отказывался от внимания собственной сиделки. Настоящая история для вечернего шоу, где на диванах сидят участники и обвиняют друг друга во всех смертных грехах.

На столе вибрирует телефон. Я трясу головой, отгоняя неприятные мысли, присаживаюсь обратно и принимаю звонок.

– Мам?

– Дашенька, ты добралась? Все в порядке?

Я смотрю на чай в чашке.

– Да, – выдыхаю. – Я у деда дома. Все нормально.

– У деда? – спрашивает она настороженно. – Ты не поехала в квартиру?

– Мам, – я замолкаю, подбирая слова. – Слушай, я… я тут останусь на пару дней. Ладно? В выходные наведу порядок. А в понедельник поеду к Роману, к тому соседу. Помнишь? Он говорил, что знает, как помочь с этим Суздалевым.

– Конечно, останься, – мама отвечает сразу, без единой паузы. – Там тебе лучше. Свежий воздух, тишина. А Леша? – она наконец решается задать главный вопрос.

Я зажмуриваюсь.

– Мы, – начинаю и останавливаюсь. – Мы поссорились. Сильно. Мам, я не хочу сейчас обсуждать. Позже.

На том конце тишина, и только потом мамин тихий вздох:

– Ладно. Не сейчас. Отдыхай.

– Угу, – киваю, хотя она меня не видит. – Передай деду, что к его возвращению дом будет сиять.

– Ты лучше отдохни, – говорит мама. – Попробуй хоть немного выспаться. И, пожалуйста, будь осторожнее, – добавляет, словно читает мои мысли. – Закрывайся на ночь. Если что, сразу звони.

– Хорошо, – отвечаю. – Закроюсь на все замки и задвижки.

– Я серьезно, Даш, – упрямо повторяет она.

– Обещаю.

Мама вздыхает, но больше не спорит. Мы договариваемся, что созвонимся завтра ближе к обеду, и я заканчиваю разговор.

Экран гаснет, я перевожу телефон в беззвучный режим, пару секунд думаю и все-таки выключаю совсем.

Выхожу в коридор, проверяю замки. Щеколда. Нижний, верхний. Дедова цепочка. Все на месте.

Возвращаюсь в комнату, переодеваюсь в чистый топ и мягкие шорты, но, подумав, шорты отправляю на стул. Слишком жарко. Оставляю на себе только короткий топ и хлопковые трусики. Залезаю под простыню, поворачиваюсь на бок.

Матрас пружинит, чуть поскрипывает. Я чувствую, как тело тяжелеет. Мозг все еще пытается что-то анализировать, сравнивать, вспоминать, сопоставлять, но мысли медленно вязнут, как в густом меде.

«Он действительно меня обманывал», – всплывает последняя ясная мысль.

И я просто переворачиваюсь на другой бок, натягиваю простыню до подбородка и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что солнце полосой бьет прямо в глаза. Не будильник, не звонок, не навязчивое: «Даша, ты где? Помоги мне». Теплое солнце!

Я лежу пару секунд, моргаю, с удивлением понимая, что выспалась. Нет чувства разбитости, как после ночного дежурства у кровати мужа. Нет привычного звона в голове.

Я потягиваюсь, ощущая, как напряглись мышцы рук и живота. Простыня сползает до талии, и прохладный воздух касается кожи.

– Угу… – невнятно бурчу себе под нос и выбираюсь из постели.

Волосы торчат в разные стороны, но, если честно, мне сейчас все равно, как я выгляжу. Хочу кофе. И тишины.

Набираю воду в чайник, включаю. Роюсь в шкафчике, нахожу банку растворимого кофе, который дед обычно пил «по-быстрому», когда было лень возиться с туркой.

Пока вода нагревается, выглядываю в окно. Сад залит мягким утренним светом. Трава еще чуть влажная. Красота!

С кружкой в руках выхожу на крыльцо. Доски под ногами теплые. Я прислоняюсь плечом к косяку, делаю первый осторожный глоток и щурюсь от солнца. И только потом замечаю, что у соседского участка кто-то двигается.

Сначала вижу силуэт, но по мере приближения мощной фигуры картинка собирается воедино.

Роман.

Он бежит вдоль забора легкой трусцой. На нем лишь темные спортивные брюки, приспущенные на бедрах. Голый торс блестит от пота. Дыхание у него ровное, лицо до странного сосредоточенное.

Я замираю с кружкой около губ. Сердце делает странный кульбит.

Мужчина разворачивается, пробегает еще пару метров, замедляется, останавливается напротив нашего забора. Делает небольшую разминку.

Я пытаюсь отвести взгляд, но он упрямо цепляется за то, как под смуглой кожей ходят мышцы.

Роман поднимает голову и замечает меня.

Наши взгляды встречаются.

Я понимаю, как со стороны это выглядит. Я стою на крыльце в коротком топе и трусиках, босая, с кофе в руках, растрепанная, с еще помятым лицом после сна, а он… Он бодрый и свежий идеал атлета.

Щеки мгновенно вспыхивают. Я делаю вид, что очень сосредоточена на кружке, но это вряд ли кого-то обманывает. Совершаю стратегическое отступление, прикрыв одной рукой бедра.

– Доброе утро, – мужской голос долетает до меня, разбивая все фантазии о том, что я могу избежать неловкой встречи.

– Доброе, – отвечаю, надеясь, что голос не звучит слишком хрипло.

Роман чуть замедляется, переходит на шаг и подходит ближе к нашему забору. Останавливается, упирается руками в доску, легко дышит, будто ему вообще не тяжело, хотя он только что бегал.

– Как спалось? – спрашивает буднично, словно мы каждое утро вот так встречаемся: я с кружкой в руках, а он после пробежки.

– Впервые за очень долгое время нормально, – честно признаюсь, стараясь не думать о том, что стою перед чужим мужчиной в трусах. Да, в максимально целомудренных, но все же трусах!

Он улыбается

– Это Лозовицы, – говорит с гордостью. – Здесь всегда прекрасно спится.

Хочется смешливо фыркнуть, но я делаю глоток кофе, чтобы не сказать ничего глупого. Растворимый, обычный кофе почему-то сейчас кажется самым изысканным.

Роман выпрямляется, проводит ладонью по груди, стирая пот. Я слежу за рукой. Взгляд-предатель цепляется за движение, скользит по тугим мышцам, по линии плоского живота, теряется где-то между идеальными кубиками пресса и резинкой спортивных штанов.

Господи, Дарья.

Соберись!

Я резко поднимаю взгляд к мужскому лицу. Роман делает вид, что ничего не замечает.

– Кофе нормальный?

– Лучший в моей жизни, – вырывается у меня.

Он удивленно хмыкает:

– Сильно сомневаюсь, но ладно, приму на свой счет. Это же я тебя сюда привез.

– Тогда… да, это, наверное, твоя заслуга, – улыбаюсь несмело.

Между нами повисает короткая пауза. Неловкая только для меня, судя по всему.

– Ты ранняя пташка, – киваю на него, пытаясь смотреть выше ключиц, но не всегда получается. – Спорт с самого утра.

– Это еще не рано, – спокойно отвечает. – На охоту я раньше выхожу.

– На что? – не сразу соображаю.

– На работу, – поправляется, чуть прищурившись.

Что-то в его голосе странно цепляет.

– А ты как? – он переводит тему. – Какие планы у беглянки на сегодня?

– Беглянки? – переспрашиваю, не переставая чувствовать неловкость. Мужчина делает вид, что не замечает моего внешнего вида, но я сомневаюсь, что он настолько близорук.

– Ну а как еще назвать девушку с огромной сумкой, мокрыми волосами и взглядом «Лишь бы успеть на автобус», – невозмутимо отвечает он.

Я переключаюсь на сад: на кусты смородины, на старую яблоню.

– Навести порядок, – говорю, перечисляя, чтобы самой успокоиться. – Снять шторы, выстирать, разобрать дедов стол, посмотреть, что с крышей в сарае, – замолкаю, потому что понимаю, как это скучно и печально звучит.

– Угу, – кивает Роман. – Плотный график.

– Нормальный, – отвечаю, вспоминая свои обычные будни. Да можно сказать, что у меня сейчас отпуск. – И здесь хотя бы никто не… – вовремя прикусываю язык.

Не кричит. Не обвиняет. Не требует.

– Не дергает, – подсказывает он.

– Примерно так, – соглашаюсь.

Он неожиданно переводит тему:

– Вчера успела хоть чуть-чуть выдохнуть?

– Я отключила телефон и уснула, – признаюсь. – Даже сама от себя не ожидала. Легла еще до темноты.

– Правильно поступила.

Я нервно хмыкаю:

– Я не очень привыкла к похвале. Обычно я либо “Права, но бесишь», либо «Все делаешь не так», – почему-то открываю душу и сразу чувствую себя паршиво.

– Удобная позиция, – Роман чуть наклоняет голову. – Все можно на кого-то свалить.

– Ты удивишься, сколько людей так живут, – пожимаю плечами. – Это целая философия.

– Мне хватило вчерашнего рассказа. Даже без деталей.

Я снова чувствую, как подступают привычные вина, стыд и тяжесть.

– Если ты сейчас предложишь поговорить, я, наверное, спрячусь в погребе, – предупреждаю, опустив взгляд в кружку.

Кофе заканчивается быстро. И я стараюсь чем-то занять руки и мысли, чтобы не думать о том, насколько сосед совершенный.

Я привыкла к другому: к худым ногам, осунувшемуся лицу, вечной сгорбленной позе в кресле. Красивые мужчины остались где-то в прошлом. Или в сериалах и рекламе.

А сейчас передо мной живой эталон. Бог.

И вот как объяснить себе, что от одного вида широкой груди и линии плеч внизу живота вновь собирается тот самый тугой комок, который вчера не смыла даже горячая вода?

– Дарья, – голос Романа возвращает меня к реальности.

– А? – чуть подпрыгиваю.

– Не замер-р-рзла? – он с легким прищуром скользит взглядом по моему топу и голым ногам. Взгляд не липкий, и от этого еще хуже. – Утро хоть и теплое, но…

Я машинально прижимаю кружку к груди, стараясь прикрыться. Вымученно улыбаюсь, сгорая со стыда. Нужно было сразу зайти в дом. А сейчас я выгляжу идиоткой, которая красуется перед малознакомым мужчиной в белье. Красуется… Сомневаюсь, что смогу кого-то привлечь после двух лет гонки, которую кто-то ошибочно назвал жизнь.

– Я нормально, – выдыхаю, чувствуя себя невероятной дурой. – Я не думала, что кого-то встречу.

Роман хмыкает.

– Здесь люди с рассвета шуршат. Курочки, уточки, огород, скотина. И соседи на пробежке.

Я готова провалиться сквозь землю.

– Я пойду, – говорю быстро, уже делая шаг назад к двери. – Надо. Ну… дела… шторы…

– Даша?

Я останавливаюсь.

– Вынеси, пожалуйста, воды. Холодной, если есть.

– А… конечно! Сейчас!

Я почти бегу в дом. Закрываю дверь. Спиной упираюсь в нее.

– Какой кошмар, – выдыхаю.

Расторопно натягиваю шорты. Дергаю, поправляю, стараясь каким-то чудом сделать их чуть длиннее. Провожу несколько раз расческой по волосам.

– Так. Все. Спокойно, – шепчу себе. – Просто вынести воды. Человек хочет пить после пробежки. Это нормально, – замираю со стаканом в руках и уговариваю себя: – Не смотреть ниже подбородка. Только в глаза.

Роман ждет в нескольких шагах от ступеней, ведущих на веранду. На солнце его кожа кажется еще темнее, капельки пота струйками ползут по груди и исчезают под резинкой штанов.

«Спокойно», – приказываю себе.

Я подхожу ближе, протягиваю стакан.

– Держи. Ледяная, – говорю буднично.

Одевшись, я должна себя почувствовать увереннее… Лишний клочок ткани не спас меня от смущения.

– Отлично, – губы Романа чуть дергаются. Он забирает стакан, и наши пальцы мимолетно касаются. На секундочку – не больше. Но и ее хватает, чтобы у внутри все сжалось и распустилось обратно горячей волной.

Он делает глоток за глотком. Горло работает размеренно, по шее пробегает тонкая жила, грудь поднимается и опускается. Я смотрю и понимаю, что могла бы защищать диссертацию на тему «Глоток воды как вид искусства».

– Спасибо, – говорит он, возвращая мне стакан наполовину пустым. – Спасла.

– Всегда пожалуйста, – вырывается у меня многозначительно. Чтобы скрыть смущение, отвожу взгляд в сторону сада: – Утро сегодня… хорошее.

Да уж, уровень мастерства светской беседы просто зашкаливает.

– Лучше не придумаешь, – спокойно подхватывает Роман. – Не жарко, ветерок легкий, бегать самое то.

Он говорит о погоде, а выглядит так, словно рекламирует не только здоровый образ жизни, но и грехи. Прелюбодеяние в первую очередь.

– А зимой тоже «самое то»? – спрашиваю, пряча улыбку. – Когда снег по колено, ветер в лицо, нос отваливается?

– Ну, зимой другое удовольствие, – пожимает он плечами. – Снег хрустит, дыхание паром, кристальный воздух. Тишина. Люблю тишину.

– Звучит отлично.

– А ты что, лес не любишь? – он наклоняет голову, разглядывая меня внимательнее.

– Люблю, – отвечаю, поджимая пальцы ног на теплых досках. – Просто у меня в последние годы формула другая. Я и будильник. Я и работа. Я и больница. Я и список дел на две страницы. Грустные приключения Даши.

– Ты и кофе на крыльце, – спокойно добавляет. – Уже прогресс.

– О, – я фыркаю, позволяю себя взгляд на мужчину. – Пройдет пару часов, и я буду чувствовать стыд за растраченное впустую время.

Взгляд упрямо снова скользит по нему. Широкие плечи, ровная линия спины, расслабленная поза, как будто он здесь дома и ему никуда не надо спешить. Ладонь лежит на перилах, пальцы длинные, сильные. Такими руками…

Вдох.

Выдох.

Не додумывать!

Роман в нескольких шагах от меня. И я чувствую каждой клеткой: его присутствие меняет все вокруг. Воздух сгущается. Пространство сужается. Внимание фокусируется только на нем – весь мир исчезает в размытой дымке.

Он не делает ничего особенного. Просто стоит, опершись бедром о перила, лениво двигает пальцами по деревянной доске, переминается с ноги на ногу.

И я реагирую на его близость.

По телу идет едва уловимая дрожь. Я чувствую собственное тело слишком остро: тонкий хлопок топа липнет к коже, шорты почти ничего не скрывают, кожа на бедрах нагревается от солнца. Или от его взгляда. Даже если он не смотрит прямо, я ощущаю, как он фиксирует мои движения.

И от этого внутри завязывается тугой горячий узел.

Стыд смешивается с чем-то запретным, сладким. Это чувство, которое забывается в браке, где два года подряд ты существуешь, а не живешь. Чувство, которое теряется между уколами, пеленками и бесконечными просьбами: подай, посади, помоги, потерпи.

Я вдруг вспоминаю последнюю ночь любви с мужем. Смазанную. Скорее всего, техническую, без чувств и эмоций. Холодную. И здесь, сейчас рядом со мной стоит мужчина, от одного вида которого в груди вспыхивает что-то первобытное.

Он ведет плечами, выпрямляется – мышцы на его животе под кожей натягиваются. И этот маленький жест отзывается во мне так, будто меня кто-то дернул за все нервные окончания разом.

Мне хочется отвернуться, но взгляд не слушается. Он скользит по линии его груди, по крепкой шее, по горлу, где все еще пульсирует ритм после пробежки.

Запах его теплой кожи и утреннего ветра долетает до меня, сбивая дыхание.

В животе рождается знакомое, почти забытое ощущение. Легкое, затем сильнее… ниже. Как будто под кожей вспыхивает медленный жар, тянущий вниз теплой волной. Бедра сами собой чуть сдвигаются, пытаясь избавиться от напряжения, которое растет слишком быстро.

Я не помню, когда в последний раз тело так реагировало на мужчину. Просто на сам факт его присутствия.

Я ощущаю себя живой женщиной!

Роман чуть поворачивает голову, взгляд цепляет меня на мгновение, и этого достаточно. Я делаю едва заметный шаг, совершенно машинально, будто мое тело само знает, куда ему нужно. К теплу, к силе, к ощущению, что я снова дышу полной грудью.

Он замечает движение, чуть наклоняется, будто подтягиваемый невидимой нитью.

– Дай, – говорит тихо.

Забирает у меня кружку. Наши пальцы соприкасаются – снова этот ток, эта вспышка под ребрами, от которой дыхание ломается.

Он поворачивается, чтобы поставить кружку на перила, но она соскальзывает, падает, ударяется о ступеньку, громко звякает, и ледяная вода фонтаном брызжет вниз, обливая нам ноги.

Я нервно смеюсь. Роман резко дергается, подается ко мне. И прежде, чем я успеваю испугаться или понять, что происходит, его ладонь ложится мне на затылок. Большая, горячая. Пальцы крепко охватывают основание моей шеи.

Я замираю.

Он наклоняется ко мне. Медленно. Не торопясь. Так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Оно невероятно горячее.

Между нами остается меньше сантиметра.

И в этот момент дерзко сигналит машина.

Роман резко поворачивает голову в сторону дороги, все еще держа меня за затылок. Сердце, еще секунду назад готовое выскочить из груди, болезненно сжимается.

Кто-то давит на сигнал второй раз.

И я узнаю автомобиль. Темно-зеленый. Подержанный. Родители Леши купили его специально для сына. С большим багажником и задней дверью на полозьях.

Глава 12. Даша

Передняя дверь со стороны пассажира распахивается.

Выходит мать Леши. И я прямо вижу момент, когда ее взгляд скользит от машины к дому, к крыльцу, к нам…

К нам.

Ее лицо перекашивает. Сначала удивление: глаза расширяются, губы чуть приоткрываются. Потом все очень быстро меняется: губы сжимаются в тонкую линию, подбородок поднимается, а в глазах холодный ужас, смешанный с отвращением.

Я ощущаю, как рука Романа все еще лежит у меня на затылке. Теплая тяжесть, как напоминание, что секунду назад мужские губы были буквально в дыхании от моих губ.

Меня будто обдают ледяной водой.

Я дергаюсь. Отстраняюсь. Сердце ухает в пятки.

– Кошмар, – шепчу, даже не понимая, что делать.

Ноги становятся ватными. Стыд обрушивается мгновенно. Тяжелой, липкой волной. Я в шортах, растрепанная, красная, как помидор, от смущения и возбуждения, а сейчас еще и от стыда, а напротив свекровь. Женщина, которая еще месяц назад по телефону говорила: «Дашенька, ты держись, ты у нас золотая девочка, ты единственная опора Лешеньки».

Сбоку я слышу низкий, глухой звук. Вибрирующее рычание. Оборачиваюсь, Роман смотрит на машину так, будто готов ее опрокинуть.

Я так растеряна, что не задаюсь вопросом, почему рычание звучит от него.

– Извини, – выдыхаю, не поднимая глаз.

И делаю шаг вниз по ступеням. Потом второй. Каждый шаг дается тяжело. Щиколотки влажные от росы, шорты чуть прилипли к коже.

Пока я иду к калитке, задняя дверь минивэна отъезжает в сторону. Леша сидит внутри, чуть развернувшись в мою сторону. В голове мгновенно вспыхивает. Он позвонил родителям и попросил привезти его ко мне. Неужели он все рассказал?

Из-за руля выглядывает его отец. Тяжелый взгляд из-под густых бровей прожигает меня. Он смотрит с нескрываемым презрением. Конечно, в его понимании невестка, очевидно, не справилась.

Мать выходит ближе к дороге, делает два шага, останавливается, как на линии фронта. Смотрит на меня так, словно я мусор.

– Доброе утро, – выплевывает оскорблением.

– Здравствуйте, – выдыхаю, все-таки открывая калитку чуть подрагивающими руками.

Спиной чувствую присутствие Романа. И от этого мне не легче. Стыд душит. Не только за то, что меня застали вот так. Стыд за крики вчера. За то, что мне было… хорошо с другим. Легко. Свободно.

А там, в машине, сидит человек, с которым я обещала быть и в горе, и в радости.

«Он предал первым, – шепчет где-то внутри злой голос. – Он изменил».

Но другой голос, привычный, выученный годами, шепчет громче: “Он инвалид, Даша. Ты ушла. Ты смеялась с другим. Ты почти…”

Мать Леши делает шаг навстречу, смотрит оценивающе. В ее взгляде столько жалости, сколько я видела раньше только к ее сыну. Жалости и презрения вперемешку.

– Вот как. Значит, ты здесь.

Я машинально поправляю край шорт, хочется, чтобы они были чуть длиннее.

– Я у деда, – говорю тихо. – Мне нужно немного времени.

Я чувствую, как отец Леши фыркает в машине. Слышен легкий щелчок, он выключает двигатель.

Леша сидит в тени салона. Его лицо я не вижу полностью, только профиль. Чуть опущенный подбородок, губы сжаты, глаза – в мою сторону. С расстояния трудно разобрать, но я почти уверена: он плачет или только что плакал.

Лучшая роль в его репертуаре.

– Время, – повторяет его мать. – Время, говоришь. А зачем?

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

За спиной вдруг тихо скрипит доска. Слышу глухое, низкое рычание снова.

Я делаю еще шаг к минивэну.

– Здравствуйте, – повторяю уже отцу, потому что по-другому меня не учили.

Он только коротко кивает.

Леша медленно поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются. И в этой секунде я чувствую себя грязной до костей. Не потому, что сделала что-то ужасное. А потому, что выгляжу в их глазах именно так.

Жена, сбежавшая к другому.

Жена, которая оставила инвалида.

Может, все это неправда и все намного сложнее. Но сейчас стыд обжигает до онемения.

Я выпрямляю плечи, стараясь не думать о том, как дрожат колени.

– Доброе утро, Леш, – говорю, и голос все равно предательски срывается.

– Нам нужно поговорить, – холодно произносит мать Леши.

Я машинально нахожу ее взглядом.

– Хорошо, – выдыхаю. – Давайте потом? Может…

– Прямо сейчас, – перебивает она. – Мы же не просто так сюда ехали.

На секунду мне кажется, что речь о разговоре наедине. Что она сейчас позовет меня в сторону, будет шептать, давить на жалость, рассказывать, как Леше тяжело.

Но она поворачивается к машине:

– Лешенька, давай, говори. Ты же хотел.

Он остается в салоне, но лицо видно лучше. Глаза покрасневшие, уголки губ опущены, губы подрагивают. Образ страдальца подан на максимум.

– Даша, – он смотрит на меня так, словно я его только что ударила. – Я не понимаю, что происходит.

Я моргаю.

– В смысле? – спрашиваю тихо.

Он опускает взгляд, вжимается в спинку кресла, будто ему больно.

Мать сразу вступает:

– Мы не будем устраивать тебе сцен, – голос мягче, но от этого только хуже. – Мы все понимаем. Ты устала. Тебе тяжело. Но, – она делает паузу, словно подбирает слово. – Так не делается, Дашенька.

Что-то в груди болезненно дергается.

– Как так? – спрашиваю.

Она смотрит на меня, как на ребенка, который попался на воровстве конфет.

– Ты пропадаешь целый день, не берешь трубку. Оставляешь мужа одного. В тяжелом состоянии, – она поднимает руку, будто клянется. – Мы приехали, а он!.. Ты бы видела, как он страдал, как плакал.

Я невольно смотрю на Лешу.

Он тут же отворачивается, драматично проводит ладонью по лицу.

– Он любит тебя, – продолжает она. – И мы тебя любили. И принимали в нашу семью. И всегда были на твоей стороне. Но то, что ты сейчас делаешь… это… – она запинается, но все-таки выдыхает: – Это подло и некрасиво.

Слово “подло” ударяет сильнее, чем я ожидала.

– И в первую очередь по отношению к Леше, – влезает отец, оставаясь за рулем. Голос резкий. – Он тебе доверял. А ты…

– Я что? – спрашиваю.

Мать вскидывает голову:

– Ты бросила его. В таком состоянии. Уехала, выключила телефон, не сказала, где ты. А утром, – она осекается, делает выразительную паузу и дышит чаще. – А утром мы видим, как ты общаешься с соседом на крыльце. И вид, – она обводит меня взглядом с головы до ног. – Такой, будто тебе все равно. Будто ты на курорт приехала, а не от мужа сбежала.

Я чувствую, как внутри сжимаются все пружины разом.

– Вам не кажется… – начинаю, но она перебивает снова:

– Я все понимаю, – повторяет, будто мантру. – Ты молодая женщина. Тебе нужно внимание. Тепло. Нормальная жизнь. Но, Даша, жизнь так не работает. Брак – это ответственность. А не только когда все хорошо и удобно.

Я слышу свои мысли. Ее голос накладывается на Лешин: «Ты должна», «Ты обязана», «Я инвалид».

– Вы считаете, я должна была, – я сглатываю, – дальше жить так, как и жила?

Она смотрит на меня, как на несмышленую девочку:

– Ты же давала клятву. В горе и в радости.

Я чувствую, как шрам на боку начинает тянуть. Фантомная боль, напоминающая, что пострадал не только Леша, но и я.

– В горе и в радости, да, – тихо отвечаю. – Но не в измене и во вранье.

Мать чуть дергается.

– Ты о чем? – ее голос становится жестче.

Я смотрю на Лешу. Он все еще молчит. Только губы дрожат.

– О том, что он мне изменил, – произношу наконец, забыв о стыде и неудобстве. – В нашей ванной. Пока я вытаскивала нас из долгов.

Мать хмурится так, будто я сказала нечто неприличное.

– Ты… что несешь? – выдавливает она. – Даша, это уже…

И вот тут что-то внутри меня рвется.

– Леша изменил мне! – голос срывается на крик. – Он спал с Полиной! В нашем доме! Пока я, как дура, верила, что у нас еще есть шансы!

Мать делает шаг назад, словно я ударила ее.

– Он, – я почти смеюсь от истерики. – Он оставил использованный презерватив в корзине с бельем. В корзине, в которой я стираю его вещи. Понимаете? Даже… – меня передергивает, – даже выкинуть нормально не удосужился.

В глазах матери мелькает сомнение. Боль. Но тут же сменяется защитной агрессией.

– Даша, ты, наверное, что-то неправильно поняла, – начинает она. – Он же в таком состоянии. Ему тяжело.

– Я не подпускала к себе мужчин, – перебиваю резко. – Ни одного. Ни на работе, нигде. Даже думать об этом боялась, потому что у меня муж! Инвалид, да! Которому я все это время…

– Хватит, – глухо обрывает отец.

Он наконец выходит из машины. Хлопок дверцы. Тяжелые шаги по гравию. Он подходит ближе, запах дешевого одеколона стелется по воздуху. Останавливается рядом с женой. Смотрит сначала на нее, потом на меня. И хмыкает так, будто все для себя уже решил.

– Про мужчин она не подпускала, говоришь, – медленно повторяет. Кивает подбородком в сторону дома. – Мы все видели своими глазами.

– Что вы видели? – спрашиваю. Голос дрожит, но я не отступаю. – Лично вы что видели?

Отец Леши ухмыляется.

– Хочешь подробностей? – тянет. – Видел, как невестка, которую наш сын содержал, стояла на крыльце в трусах перед полуголым мужиком. Видел, как он к тебе лапы тянул. Этого мало?

Меня будто бьют по лицу.

– Я… – слова путаются. – Это не то, что вы думаете.

Он фыркает.

– Конечно. Никогда не то. Всегда все не так. А сын, значит, у нас один виноват. Если и оступился, – он бросает тяжелый взгляд на Лешу, – то спросите почему.

Мать тут же подхватывает:

– Ты все время уставшая. Все время недовольная. Все на тебе, да? Работа, больница, муж, теперь и дед… А ему, выходит, нельзя слабым быть? Нельзя тепла захотеть?

– Мама, – вмешивается Леша глухо. – Не надо.

Отец машет на него рукой:

– Тихо. Ты уже накосячил, сиди, – снова смотрит на меня. – Женщина, которая не подпускает к себе мужа, не должна удивляться, что он смотрит налево. Это тебе любой мужик скажет.

Слова вонзаются как иглы.

– Я не, – выдавливаю, хватаю ртом воздух, чувствуя, как кружится от волнения голова. – Я не обязана была… каждый раз… когда он…

Я запинаюсь, не в силах закончить. Губы немеют.

– Ты замуж вышла, – отрезает он. – А не в санаторий. Брак – это не только бегать с утками по больницам и делать вид, что ты святая мученица. Это еще и, – он выразительно машет рукой в сторону дома Романа, – семью хранить, а не чужих мужиков к себе подпускать.

У меня перехватывает дыхание. Я стою, глядя на этих людей, которые еще вчера называли меня золотой девочкой, и никак не могу поверить, что я тут сейчас подсудимая.

– Я два года, – горло сводит.

– Два года она, видите ли, – передразнивает он. – Наш сын всю жизнь вперед смотрел. Учился, работал, хотел ребенка, семью нормальную. И если он, не дай бог, и допустил ошибку, то не просто так. Его до этого довели.

Это «довели» бьет сильнее всего.

Не он сделал.

Его довели.

Мать опускает глаза, шепчет:

– Женщина всегда должна смотреть, что с ее мужчиной.

Я вдруг понимаю, что оправдываюсь. Что уже делаю вдох, чтобы объяснить про уколы, про физиотерапию, про бессонные ночи, про то, как у меня тряслись руки, пока я училась его поднимать с кровати. Как считала копейки, чтобы ему хватило на лекарства.

И в этот момент за моей спиной раздается спокойный низкий голос:

– Хватит.

Роман подходит ближе. Его тень ложится на землю рядом со мной.

– Мужчина сам отвечает за свои поступки, – говорит он ровно.

Отец Леши медленно поворачивается к нему.

– Это ты сейчас кому объясняешь? – хмурится. – Мне?

– Я объясняю тем, кто решил, что имеет право кр-р-ричать на м… женщину, – без прежнего спокойствия говорит Роман. Буквально рычит каждое слово. – И пер-р-рекладывать на нее ответственность за чужую измену.