Текст книги "Отпуск в лапах зверя (СИ)"

Автор книги: Лана Морриган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 30. Даша

Прошло несколько дней, жизнь замедлилась и стала похожа на спокойную воду в озере.

Я живу по дедушкиному расписанию. По его режиму, который он старательно считает «временным», но на деле, думаю, вернуться к прежнему графику и физической активности у него не получится. Ранний подъем и отбой, обязательно горячий завтрак и ужин, таблетки строго по времени, и чтобы я не вдруг не напутала, он раскладывает их сам. Мама привезла специальную таблетницу. А в остальном жизнь была прежней. По крайней мере, я старалась ее такой сделать для деда. Пребывание в больнице выдавал лишь тремор правой руки, и он злился на нее сильнее, чем на врачей и их рекомендации.

Деревенское утро становится привычным. Запах травяного чая, скрип половиц, шарканье домашних тапок, шорох газетных страниц. Дед часто ходит по комнатам, задерживается у окон, покачивает головой, когда видит соседский обугленный дом, выходит во двор, старается заниматься огородом. А мне приходится играть в прежнюю жизнь вместе с ним. И мне нравится эта неспешность и уютная тишина. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь чаще, чем раньше.

Иногда, когда дед сидит на крыльце и смотрит вдаль, я чувствую, как у меня внутри поднимается холодная волна. Словно это тихое счастье временное, и вот-вот снова раздастся выстрел и реальность рухнет.

После обеда я перехожу в рабочий режим. Дед обычно в это время ложится «на часок». Я сажусь с ноутбуком за кухонный стол, раскладываю бумаги, открываю почту, скачиваю таблицы и отчеты. Пальцы двигаются по клавиатуре на автомате. Работа – это еще одна защитная функция организма: если делать привычные вещи, мир перестает раскачиваться из стороны в сторону…

Я созваниваюсь с коллегами, найдя место, где связь ловит максимально устойчиво, отмечаю задачи, отправляю файлы, пересылаю письма. Смотрю на экран и одновременно думаю о том, как смешно устроена жизнь: совсем недавно я видела, как человек превращается в волка, а сегодня думаю об этом уже без панического ужаса.

Иногда мне хочется истерически рассмеяться, закрыть ноутбук и не открывать больше никогда. Но я работаю. Потому что хотя бы что-то я могу контролировать.

К вечеру дед снова выбирается на кухню, пытается готовить ужин и ворчит, что сидеть без дела – хуже смерти. Потом, не признавшись, что устал, клюет носом перед телевизором. Его голова тяжелеет, глаза слипаются, и он упрямо отказывается уходить в спальню, пока я не встаю и не подаю ему руку.

И вот, когда дед наконец засыпает, становится слишком тихо и пусто, приезжает Рома. Каждый вечер.

Иногда я слышу приближение внедорожника: узнаю по звуку шин на гравийке, по тому, как глухо хлопает дверца, по шагам на крыльце. Но чаще просто понимаю, что он уже здесь. Воздух вокруг меня становится плотнее и теплее.

В эти вечера мы с Ромой существуем в отдельной маленькой реальности. Я часто ловлю себя на том, что мне с ним легче молчать, чем говорить. Я все еще не привыкла к тому, как он смотрит на меня. С нежностью и пугающей преданностью. Я не даю никаких обещаний, но и не отталкиваю его.

По утрам у крыльца лежат свежие поленья, или калитка закрыта чуть иначе, или на земле возле забора видны примятые следы, словно кто-то ходил по периметру ночью. Не человеческие следы. Пару раз я просыпалась среди ночи без причины. И лежала, слушая тишину. Я не вставала и не подходила к окну, боясь увидеть то, что окончательно лишит меня иллюзии нормальности.

Иногда я думаю, что самое страшное – это не то, что Рома оборотень. Самое страшное – что мне становится спокойнее, когда он где-то рядом. Даже если я его не вижу. И от этой мысли у меня каждый раз сжимается сердце. Как мне жить дальше?!

В один из вечеров я жду звук знакомого мотора. Дед уже спит, телевизор тихо бубнит в большой комнате, я мою чашки после чая и прислушиваюсь к каждому шороху с улицы. Но вместо внедорожника к дому подъезжает легковой автомобиль. Я выглядываю в окно и вижу такси. Из машины выходит мать Леши. Она осматривается, открывает калитку, проходит во двор.

Меня словно швырнули в ледяную воду. Мышцы моментально сводит напряжением, плечи становятся каменными, движения – резкими и дергаными.

Я выхожу на крыльцо, отмечая, что таксист открывает окно и прикуривает сигарету. Есть шанс, что свекровь не задержится.

– Добрый вечер, – говорит Лешина мама, подходя ближе.

– Здравствуйте, – отвечаю так же тихо.

Повисает нездоровая пауза, которую хочется заполнить хоть чем-то.

– Нам нужно поговорить.

– Я не могу пригласить вас в дом, – говорю спокойно. – Дедушка отдыхает.

Она коротко кивает, сохраняя маску отстраненности на лице.

– Тогда отойдем куда-нибудь.

Я веду ее в сад, к старой деревянной скамье под яблоней. Мы садимся на расстоянии. Свекровь не тянет время.

– Я не буду устраивать сцен, Даша. Нам всем было достаточно прошлого раза.

Я молчу.

– Скажи честно. Ты собираешься возвращаться?

– Мне казалось, это очевидно.

– Вот давай не будем накручивать друг друга. Просто ответь.

– Нет. Я не собираюсь возвращаться.

Она закрывает глаза на секунду, поджимает губы. Вздыхает.

– Понятно. Не могу сказать, что я расстроена, – она достает из сумки сложенный лист бумаги. – Но была надежда, что ты образумишься. Тогда вот, – протягивает мне.

Я разворачиваю и читаю, стараясь уловить смысл. Требование о назначении алиментов на содержание нетрудоспособного супруга.

– Ты перестала о нем заботиться, – говорит она ровно. – Нам пришлось идти на крайние меры.

Я поднимаю глаза.

– Я перестала быть его женой, – отвечаю тихо.

– Формально – нет, – парирует она. – Пока вы в браке, у тебя есть обязанности.

В ее голосе холодный тон человека, который уверен в своей правоте.

– Он инвалид, – добавляет она. – И государство это учитывает.

Мне было тут так хорошо, что я забыла, что такое навязанное чувство долга и стыда.

– Он работает удаленно, – говорю спокойно. – И вы это знаете.

Она вновь сжимает накрашенные губы.

– Его доход нестабилен. А расходы постоянны. Мы долго думали, – продолжает она. – Не хотели доводить до суда. Но ты ушла. Ты не отвечаешь на сообщения. Не участвуешь в жизни супруга.

Я сжимаю листок, почти скомкав его в кулаке.

– Я два года участвовала. Отдавала все.

Она будто не слышит.

– В любом случае, – ее голос становится еще более деловым, – тебе лучше проконсультироваться с юристом. Это официальное уведомление. И еще, – добавляет она легко, словно вспоминая сущую мелочь. – Забери свои вещи из квартиры. Они занимают место. Леше тяжело все это видеть.

– Заберу, – отвечаю я.

– В ближайшее время, будь любезна. Я позвоню, когда мы будем дома.

Она поднимается первой.

– Я не хотела, чтобы все закончилось так, – произносит вдруг тише.

– Я тоже, – отвечаю искренне и замираю, заметив, как рядом с такси останавливается внедорожник.

Глава 31. Даша

Прошло несколько дней после визита свекрови, но слова все еще звучали в голове громко и четко, словно она сидела рядом на скамье под яблоней.

Я прокручивала разговор снова и снова. Вечерами, когда Рома держал меня за руку и молчал, и даже ночью, когда дед тихо похрапывал за стеной. Я ловила себя на том, что внутри меня борются две женщины.

Одна – привычная. Та, что всегда должна. Та, что оправдывает, терпит, несет, подставляет плечо, даже если ее саму никто не поддерживает. Та, что боится осуждения, шепота за спиной, взглядов соседей.

Другая – уставшая. И, кажется, наконец очнувшаяся.

Мне было стыдно. Не за Рому. Не за то, что я ушла. А за то, что позволила себе быть счастливой. За то, что мне стало легче без Леши. За то, что я больше не просыпалась от тяжелого вздоха в коридоре и не чувствовала вечного напряжения, будто шагаю по минному полю.

Я даже пыталась найти внутри себя желание сохранить этот брак. Искала хотя бы крошечную причину. Ради воспоминаний? Ради прошлого? Ради приличий?

Но не находила. Нет смысла сохранять то, что давно разрушено. Измена была не толчком. Она была итогом. Итогом наших медленных, болезненных событий и решений. И где-то в этом месте, между стыдом и честностью, всплыло другое понимание. Я не просто устала. Я впервые за долгое время почувствовала легкость. Не эйфорию. Не влюбленную слепоту. А именно легкость. Внутри развязался тугой узел, который я годами даже не замечала.

Рядом с Ромой мне не нужно было быть осторожной. Я не обдумывала каждое свое слово. Не проверяла интонацию. Не вымеряла паузы, чтобы не обидеть, не задеть, не вызвать вспышку раздражения или жалости. Я не жила в постоянном «а вдруг».

С Лешей все время было «а вдруг».

Вдруг он воспримет мои слова как упрек или решит, что я недовольна, и отчитает меня за слабость.

Я все время держала баланс. Поддерживала. Подкладывала мягкое. Скругляла углы. Гасила искры. И незаметно для себя стала похожа на безликую оболочку.

С Ромой я не следила за тем, что говорю. Я могла молчать, и он не расценивал это как холод. Могла громко смеяться и не получить недовольный взгляд. Могла устать, и усталость не воспринималась как предательство.

Рома не требовал отчета о чувствах. Не давил словом «должна». Рядом с ним я становилась мягче. Я чувствовал себя слабой женщиной, а не ломовой лошадью, что тащила на себе быт, работу, реабилитации, психологическую поддержу. Казалось, весь мир был на моих плечах.

Я дышать стала глубже. Опустила плечи и перестала втягивать голову, словно ожидая удара.

Я почувствовала себя женщиной!

И, возможно, я тянула с разводом не из жалости к Леше. А потому что боялась признать: я хочу другой жизни. И в этой другой жизни есть Рома.

Я подам на развод, не боясь стать «женой, которая бросила инвалида». Но жить дальше в подвешенном состоянии я больше не могла.

Роме я ничего не рассказала.

Он чувствовал перемены, я видела это по взгляду. Он держался чуть отстраненно. Осторожный, внимательный, как хищник, который боится спугнуть добычу, хотя добыча давно сама тянется к нему.

Я замечала, как он старается заслужить мои прикосновения. Словно ласка для него – награда. Он мог сидеть близко, но не касаться. Ждать. И в ожидании было столько сдержанной силы, что у меня иногда перехватывало дыхание.

Иногда я сама делала шаг. Мои пальцы скользили по его предплечью будто случайно. Или я брала его за ладонь, чтобы привлечь внимание. И каждый раз под его кожей словно проходил ток. Не метафорический – настоящий. Я чувствовала, как мышцы мгновенно напрягаются, как по руке пробегает едва уловимая дрожь.

Рома сдерживал себя.

В такие моменты его взгляд темнел, он глубже втягивал воздух. Но он не делал ничего. Не тянул ближе. Не требовал продолжения. Не перехватывал инициативу.

В такие секунды я особенно остро понимала, насколько он отличается от других мужчин.

Иногда мне казалось, что, если я задержу ладонь на его коже чуть дольше, он сорвется. Волк под этой человеческой оболочкой вздрагивал каждый раз, когда я касалась его. Но Рома не позволял себе ничего лишнего, и от этого становилось очень спокойно.

***

В одно утро я проснулась с ясным пониманием, что нужно сделать шаг. Подать документы на развод. Закрыть дверь в прошлое окончательно.

За завтраком я старалась говорить как можно обыденнее, чтобы не вызвать подозрения:

– Дед, мне сегодня в город нужно. В офис заглянуть. Подписи поставить.

Он отложил ложку и прищурился.

– А без тебя мир рухнет, что ли?

– Не рухнет, – улыбнулась я. – Но кое-что нужно лично решить.

Он хмыкнул.

– Я, между прочим, не лежачий. Несколько часов точно проживу без надзора.

– Я знаю, – мягко ответила я. – Просто переживаю.

– Не переживай, – отмахнулся он. – Таблетки сам выпью. Обед разогрею. Если что, позвоню.

Дед говорил бодро, но я видела, как дрожит его рука, когда он подносит чашку ко рту.

– Я быстро, – повторила я.

– Езжай уже, – проворчал он. – Молодежь вечно тянет.

Я поцеловала его в щеку, быстро собралась и вышла во двор, поежившись от холодного ветерка.

– Буду после обеда, – крикнула вглубь дома и закрыла дверь, повернулась к машине и…

Рома стоял, опершись бедром на крыло.

– Доброе утро, – сказал он, будто его появление – это самое обычное совпадение.

– Ты давно здесь? – спросила я.

– Не очень.

Ложь. Он явно ждал.

Я осмотрелась и не увидела внедорожник.

– А где твоя машина?

– На ТО.

Я приподняла бровь.

– Серьезно?

– Да, – невозмутимо кивнул он. – Нужно поменять масло.

Я улыбнулась.

– Ты же сам умеешь это делать.

Он выдержал паузу и усмехнулся.

– Ты наблюдательная.

– А ты не умеешь врать.

– Я не умею врать тебе, – сказал он, когда я спускалась по ступеням. – Мне нужно в город. Подбросишь?

Я остановилась напротив мужчины и спросила, глядя в глаза:

– Ты за мной следил?

– Я присматривал, – спокойно ответил он. – Разница есть.

Сердце сделало странный толчок. Мне было приятно и волнительно одновременно.

– Я и одна доеду, – сказала я.

– Я знаю. Мне действительно нужно в город, а я остался без средства передвижения, – добавил он.

– А если бы я никуда сегодня не собиралась? – спросила, отодвигая Рому плечом и открывая водительскую дверь.

– Я бы попросил довезти. Уверен, ты бы не отказала, – сказал он с улыбкой.

– Садись, – выдохнула я.

Он быстро обошел автомобиль, открыл пассажирскую дверь, но прежде, чем сесть, спросил:

– Все нормально?

– Да, – ответила я, наверное, слишком быстро. В янтарных глазах мелькнуло недоверие.

Мы выехали на трассу, асфальт тянулся ровной серой лентой. Я смотрела вперед, но боковым зрением все равно отмечала любое движение мужчины.

Мне нужно было спросить, чтобы не думать лишнего.

– Зачем тебе в город? – произнесла я, не отрывая взгляда от дороги.

Рома повернул голову.

– К нотариусу.

– Какие-то проблемы?

Он отрицательно качнул головой.

– Нет. Это по фермам. Документы по земле. Нужно кое-что переоформить.

Его просьба показалась мне странной, но он ведь жил своей жизнью, о которой я знала очень мало.

– А ты? – спросил через несколько секунд. – Зачем в город?

Я прикусила губу. Можно было соврать, но ложь сейчас казалась шагом назад.

– На работу, – начала я. И замолчала. – И… – я выдохнула. – Хочу подать заявление на развод.

– М-м-м, – протянул Рома с пониманием, но вместе со словами, мне показалось, я услышала низкое, глухое и довольное урчание.

Я бросила быстрый взгляд в его сторону.

– Это правильно, – сказал мужчина с нескрываемым удовлетворением в голосе.

Мы въехали в город. Движение стало плотнее, светофоры замедлили нас. За недолгую жизнь в Лозовицах я отвыкла от суеты и от спешки.

– Сверни направо, – Рома показал на поворот. – Там дальше офисный центр. Остановись у третьего подъезда.

Я припарковалась у тротуара.

– Когда тебя забрать? – начала я, поворачиваясь и краем глаза отмечая движение. Я еще не понимала, что именно привлекло мое внимание, но мозг зацепился за цветастое изображение двух людей. Мужчины и женщины.

Из стеклянных дверей вышел Леша и его мама в ярком сарафане. Леша шел. Сам! Да, шаги были неровными. Чуть скованными. Плечо слегка уходило вперед. Движения не такие точные, как у полностью здорового человека. Но он шел! Придерживаясь за локоть матери.

Это какая-то шутка?!

У меня похолодели ладони. Сердце ударило о грудную клетку. В голове вспыхнули образы: ночи, когда я поднимала его с кровати, потому что он не мог перевернуться сам. Когда держала его под мышки, считая вслух до трех, чтобы синхронизировать движение. Когда он срывался, потому что тело не слушалось, а я делала вид, что не замечаю злости в его голосе.

Я училась менять повязки, массировать атрофированные мышцы, следить за схемой лекарств. Ставила таймеры, чтобы не пропустить уколы. Записывала его к неврологу, к реабилитологу, к психологу. Сидела в коридорах клиник, держа его документы и сумку с анализами.

Я помогала ему одеваться, завязывала шнурки. Я мыла его, когда он не мог сам. Отводила взгляд, когда ему было стыдно, и делала вид, что это самая обычная часть жизни.

Я таскала тяжелые пакеты. Работала сверхурочно, потому что лекарства стоили больше, чем мы могли позволить. Улыбалась, когда хотелось выть. И все это время убеждала себя, что так и должно быть. Что это любовь. Что это верность. Что я сильная.

Это не шутка, это настоящая пытка, понимать, насколько цинично пользовались тобой и твоей порядочностью.

Держась за перила, Леша спустился по ступеням, что-то сказал своей матери и осмотрелся в поисках… такси?!

Я почувствовала, как во мне поднимается волна недоумения, а за ней – злости.

Горло перехватило, на глаза навернулись горячие слезы, я схватилась за ручку, желая выбежать на улицу и окликнуть супруга.

– Не торопись, – Рома поймал меня за локоть.

– Но?.. – я захлебывалась возмущением.

– Не торопись, Дар-р-рья.

– Но?! – повторила я, глядя, как муж со свекровью садятся в такси.

– Он хотел обмануть тебя. Ему нужно дать эту возможность, – сказал он ледяным тоном. – За все нужно нести ответственность.

Глава 32. Рома

Я видел, как в Даше что-то ломается. Расползается, как трещина по стеклу, только вместо стекла – измученная и уставшая душа. Когда из дверей вышел ее муж и пошел на своих двоих, я услышал, как у Даши перехватило дыхание. Она застыла. Пальцы на руле побелели. Я знал, что больно видеть слезы своей пары, но когда столкнулся с этим в реальности… Казалось, все внутренние органы сжались за ребрами. Невозможно было вдохнуть. Вместе с сердцем из груди пыталось вырваться звериное и темное нутро.

Волк рычал, требуя свободы. Желая порвать соперника. Повалить, встать лапами на грудь и вцепиться в глотку.

Я видел, как этот недомужчина спускается по ступеням, держась за перила не из необходимости, а из привычки. Видел, как уверенно он переставляет ноги, как быстро координирует движения.

И я вспоминал, как Даша вскользь упоминала про реабилитацию и работу без сна.

Мой зверь хотел крови. Прямо сейчас. На глазах у всех. Но я не имею на это права. Не здесь и не на глазах десятков людей. А главное – не на глазах самой Даши. Если я сорвусь, если позволю зверю взять верх, она увидит во мне не защитника. Она увидит безжалостного хищника.

– Не торопись, – сказал я, поймав Дашу за локоть.

Она уже приоткрыла дверь.

– Но?! – захлебывалась слезами.

В ее глазах была не просто злость, а еще и осознание, что ее использовали.

– Не торопись, Дар-р-рья, – повторил я, удерживая себя, а не ее.

Зверь внутри рвал грудную клетку. Я буквально чувствовал, как кожа горит, как мышцы напрягаются до судороги. Он желал выйти, прыгнуть через капот. И показать всем, что значит обманывать мою женщину.

Но я не могу быть зверем, сейчас я должен быть человеком. Если наказывать, то по закону. Поймать его на лжи. Доказать мошенничество. Вытащить наружу всю грязь. Сделать жизнь всей семьи невыносимой. Я уже знал, какие действия предпринять. Я найду врачей. Докажу, что заключения и выписки последнего года – фальсификация. Не буду устраивать самосуд.

– Он хотел обмануть тебя, – сказал я. – Ему нужно дать эту возможность.

Я рассчитывал, что Даша услышит, но она вырвала руку и выскочила из машины.

– Даша! – крикнул, бросаясь за ней и едва не вынося плечом дверь седана.

– Как ты мог?! – ее голос прорезал улицу.

Люди оборачивались. Леша и его мать застыли. Они даже не успел дойти до такси.

– Как ты мог меня обманывать?! – она кричала надрывно.

Свекровь побледнела. Мужик отступил на шаг, чуть покачнувшись.

– Я считала тебя самым близким человеком! – Даша уже плакала, не сдерживаясь. – Я жила ради тебя! Я ухаживала за тобой! Я работала! Я таскала тебя по больницам!

Я видел, как вокруг начинают замедляться люди. Кто-то остановился. Кто-то достал телефон. Зверь внутри меня снова зарычал. Ему не нравилось, что на пару смотрели посторонние люди и будут обсуждать происходящее на видео. После обязательно попрошу подчистить, если оно всплывет где-то в сети.

– Ты издевался надо мной? – ее голос сорвался. – Это что было? Спектакль? Ты ходишь! Ты можешь ходить!

Леша побледнел окончательно.

– Даша, ты не понимаешь… – он начал оправдываться.

– Я не понимаю?! – она смеялась сквозь слезы. – Я два года не спала! Я мыла тебя! Я поднимала тебя с кровати! Я отказывалась от всего!

Свекровь схватила сына за руку.

– Пойдем, – прошептала она испуганно.

Даша преградила им путь. Хрупкая, дрожащая всем телом. В ее взгляде не было больше вины – лишь боль и непонимание.

– За что вы со мной так? – прошептала она хрипло. – За что?

Мой зверь затих. Вместо желания рвать обидчиков он хотел закрыть Дашу собой.

Я держался за ее спиной, не зная, какая у меня будет реакция, если этот недомерок хотя бы посмотрит недобро в сторону Даши.

– Мне нужен развод! – Даша выкрикнула. – Сегодня. Я подам документы сегодня же!

Лицо недомерка стало болезненно серым. Страшно лишаться молчаливой кормушки, ублюдок?

– И никогда, – Даша задыхалась, но голос ее не дрожал, – никогда в жизни я не прощу вам то, что вы сделали!

Она повернулась к свекрови.

– А еще вещи, – голос стал ледяным. – Мои вещи можете выкинуть. Я не хочу, чтобы хоть что-то связывало меня с вами.

Свекровь открыла рот.

– Даша, ты сейчас на эмоциях…

– Не смейте! – рявкнула она так, что даже мой зверь на секунду притих. – Не смейте говорить мне, что я чего-то не понимаю!

Ее плечи дрожали, пальцы сжимались в кулаки. В ней не осталось ни грамма прежней мягкости. Даша резко развернулась и врезалась в меня. Я поймал ее за плечи.

Под моими пальцами напряженные мышцы, лихорадочный пульс.

– Даша…

Она выдернула руки.

– Не останавливай, пожалуйста!

И побежала к машине, сотрясаясь от рыданий, на ходу вытирая лицо ладонью. Я рванул за ней, не позволяя сесть за руль.

Чертово дежавю.

– Нельзя, – сказал жестко. – Нельзя садиться за руль в таком состоянии.

Она повернулась ко мне.

– Тогда увези меня отсюда, – прошептала почти беззвучно. – Я не могу, я не могу видеть их лица.

Я открыл заднюю пассажирскую дверь.

– Садись.

У Даши не было сил спорить, она всхлипнула и забралась внутрь. Я наблюдал за ней через зеркало заднего вида. Ее плечи сотрясались. Даша сидела, согнувшись, закрыв лицо ладонями, словно пыталась спрятаться от правды.

И в этот момент меня накрыло. Это я. Это я сделал так, чтобы она увидела. Встреча не была случайной. Я хотел ускорить разоблачение и сорвать с него маску. Хотел, чтобы Даша увидела своими глазами. Потому что больше не мог ждать.

Не мог смотреть, как она сомневается. Как грызет себя чувством вины. Как собирается платить алименты человеку, который не только прекрасно стоит на своих двоих, но и зарабатывает достаточно, чтобы себя содержать.

Я решил, что правда лучше. Что будет проще сорвать пластырь одним рывком, чем медленно подводить к истине. Но сейчас, глядя на сломанную, захлебывающуюся рыданиями Дашу, я чувствовал себя последней мразью.

Но я не мог полагаться на случай. Мое терпение лопнуло. Я привык действовать. Защищать. Предупреждать угрозу до того, как она ударит. Я просил мать Даши не говорить ничего лишнего, стараясь оградить, чтобы… сделать все самому.

Даша подняла голову. Ее взгляд в зеркале встретился с моим.

– Это ты все сделал, – ее голос был хриплым. – Не случайность.

Я молчал. Молчание тоже ответ.

Ее лицо исказилось.

– Ты знал. Ты все знал. Ты специально, – она задохнулась. – Ты специально привез меня туда!

Каждое слово било точно.

Я не стал отрицать.

– Да.

И вот тогда вся боль, вся ярость, которую она должна была бросить в того ублюдка, была направлена на меня.

– Как ты мог?! – она ударила ладонью по спинке сиденья. – Как ты мог решать за меня?! Кто тебе дал право?!

Я нажал на тормоз, машина дернулась и остановилась у обочины. Даша тут же рванула ручку двери, и я выскочил вслед за своей парой.

– Даша! – я перехватил ее и попытался притянуть к себе.

– Отпусти меня! – она била меня кулаками в грудь. – Ты такой же! Ты такой же, как он! Вы все решаете за меня!

Казалось, в сердце вонзили раскаленный прут.

Я подхватил ее на руки, несмотря на сопротивление, и затащил обратно в машину. Захлопнул дверь, сжал в объятиях, не позволяя размахивать руками.

– Почему со мной так поступают?! Почему?! Рома?! – она пыталась поймать мой взгляд и добиться ответа.

Но что я должен был сказать, чтобы ей стало лучше?.. Я не понимал.

В какой-то момент она произнесла обреченно:

– Мне больно, – и обессиленно уронила голову мне на плечо. – Мне так больно.

Она обмякла безвольной куклой, расслабилась в моих руках.

– Я не знал, как сказать тебе, – говорил я хрипло. – Я не понимал, как сделать это безболезненно. Я видел, как ты сомневаешься. Как винишь себя. Я видел, что они готовят против тебя. И не мог ждать.

Моя ладонь скользнула к ее лицу. Я осторожно убрал прядь волос, прилипшую к мокрой щеке.

– Я не хотел причинить тебе боль. Я хотел ее прекратить.

Она всхлипнула.

– Ты доломал меня сейчас, – прошептала.

– Нет, – я качнул головой. – Не говори так.

Я коснулся губами ее виска. Потом щеки. Собирая соленые слезы губами.

– Я люблю тебя, – говорил тихо. – Я люблю тебя, потому что ты – это ты. И мне невыносимо видеть, как кто-то делает тебе больно.

Тонкие пальцы сжали ткань моей футболки. Я продолжал целовать ее горячее лицо. Лоб. Скулы. Уголок дрожащих губ.

– Я клянусь, – прошептал я. В чем я клянусь? Все клятвы, что крутились у меня в голове, были пугающими. Очень похожими на полное отсутствие выбора. – Ты меня ненавидишь сейчас?

Она тихо всхлипнула и отрицательно покрутила головой.

– Я не знаю.