Текст книги "Военная АльтерНатива (СИ)"

Автор книги: Квинтус Номен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Глава 12

Армия Владимирскую губернию прилично так от мужиков зачистила, в некоторых деревнях и селах до двух третей мужского населения убыло, а остались больше старики и дети. То есть мужики «сильно за сорок» и парни до восемнадцати, то есть в принципе люди все же работоспособные, но способностей их на все поля явно не хватало. И поэтому предложение «поучаствовать в сельском хозяйстве» со стороны компании на селе нашло неплохой такой отклик, так что мы еще выбирали, куда трактора отправить пахать и сеять. И выбрали около шести десятков деревень, чуть больше, но в остальных (которых набралось уже за сотню) в основном по паре участков под пахоту пошло, они вообще тут погоды не делали. А погода…

Погода летом была довольно странная: май весь прошел более-менее «традиционно», а первого июня вообще ночью снег пошел – но посевы вымерзнуть не успели, так как уде пятого температура днем поднялась выше двадцати и далее до конца уборочной ниже и не опускалась (а иногда и за тридцать переваливала ненадолго). Дождики шли регулярно, земля не пересыхала, посевы не вяли – и урожай получился… ну, по нынешним временам можно сказать приличный, примерно по десять центнеров с гектара. В среднем, но на полях, которые мужики по старинке коняшками пахали, семь центнеров они сочли урожаем хорошим. Потому что…

Да, двадцатый век, но больше половины мужиков (заметно больше половины_ поля рыхлили сохой, а если у кого и имелся плуг, то им землю перепахивали «на три вершка». А трактора таскали за собой трехкорпусные плуги (закупленные на заводе в Ростове, который на Дону – нам такие там по спецзаказу сделали), которые щемлю перепахивали на четверть метра в глубину, то есть вдвое глубже. И нанятый на эту работенку агроном со всей стране известной фамилией Козлов (фамилия была известна, не агроном) сказал, что такая пахота сама по себе урожай чуть ли ни на треть увеличивает. Почему – я не вникал, но он, похоже, вообще не наврал, и компании с этого урожая обломилось зерна куда как больше, чем я предполагал изначально, с крестьянами о такой «совместной деятельности» договариваясь.

А договаривались мы просто: треть урожая идет компании за работу по пахоте, севу и уборке, еще треть мужики продают строго компании по прошлогодней августовской цене (уже повышенной, в пятьдесят пять копеек за пуд, что было даже несколько выше так называемых «твердых цен на зерно», введенных правительством еще в начале пятнадцатого года), ну а с остальным зерном крестьяне могут делать что захотят. Ну, обычно-то в деревне именно такое распределение урожаев было: треть – себе, а остальное – на рынок. Точнее, остальное – перекупщикам, но тут в роли перекупщика (безусловного) как раз компания выступала, так что никто не возразил (возражающие, который все же большинство было, просто не стали с компанией договора подписывать). Ну а дальше все было просто: поля скосили снова трактора с косилками, скошенное отвезли на тока (которые как раз в шести десятках деревень и были организованы), там зерно промолотили-провеяли и тут же, не отходя от кассы, поделили. Причем «бесплатную треть» тут же увезли в зернохранилища, которые компания выстроила в Коврове, Муроме и Владимире. А вот ту треть, которую компания забирала «за деньги», оставили в деревнях, а хранилищах уже временных – ну не было возможности все сразу вывезти, и когда уборочная закончилась, тут-то все и началось…

Вообще-то основной культурой на Владимирщине (как и во многих других нечерноземных губерниях) была рожь, но господин Козлов предупредил, что «рожь по ржи урожая приличного не даст», и все такие «совместные» поля были засеяны пшеницей. Конечно, семена тоже компания завезла, у местных их вообще не имелось, и после уборки «потраченную пшеницу» компенсировали еще до начала дележки. И эта часть, как и «бесплатная», у крестьян возражений ни малейших не вызвала, поскольку это тоже заранее оговаривалось. Но вот с «третью за деньги» – народ возжелал это зерно из временных хранилищ забрать и самостоятельно ее продать: ну да, тут уже перекупщики цену подняли почти до рубля и крестьянский энтузиазм был понятен. То есть причину я понял, но это вовсе не означало, что с ней был согласен – и для охраны этих временных хранилищ в деревни приехали заводские охранники, с пулеметами, между прочим, хотя и под «игрушечный» патрон. И несколько «локальных инцидентов» со стрельбой произошло, впрочем, без жертв. То есть раненых было немало, зато никто не помер, хотя крестьяне на компанию и затаили…

Тем более затаили, что во временные хранилища была отправлена и большая часть уже «мужицкого зерна», а крестьянам пока что выдали по паре центнеров, и было объявлено, что «остальное они позже получат, равными долями до марта следующего года включительно». Это я такой пункт в договора включил, там он был «мелким шрифтом» в конце напечатан – но сделал я это не из гадства характера, а потому что все же уже разобрался ч нынешним крестьянским менталитетом: если им все сразу отдать, то они минимум треть сгноят, еще продадут столько, что им на собственный прокорм уже в феврале ничего не останется – а у нас в хранилищах по крайней мере зерно не испортится: Дмитрий Михайлович наладил уже производство фосфида алюминия. Но ведь безграмотным крестьянам все это объяснить было невозможно, вот и пришлось прибегнуть к «непопулярным мерам».

И меры эти были резко отрицательно сельским населением восприняты, и народ возбухал против них почти до середины сентября. А вот в сентябре этот же самый народ все осознал и раскаялся', и деревни начали массово ко мне гонцов засылать, причем гонцы эти практически единодушно просили компанию зерно из временных хранилищ «побыстрее в города вывезти», причем проси вывезти даже то зерно, которое «официально крестьянам предназначалось»…

А причиной противоположной волны крестьянского энтузиазма стали действие так называемого «Продовольственного комитета» при министерстве земледелия: очевидно, осознав глубину надвигающейся задницы в правительстве реши поступить очень просто и «лишнее зерно» у крестьян выкупить самостоятельно, причем по тем же «твердым ценам». И по деревням поехали инспектора от министерства оценивать «размер излишков» – ну а мужики данное мероприятие оценили «по достоинству», в меру собственной необузданной фантазии. То есть они решили, что «казна все зерно заберет», но вот почему-то те, с кем у компании нашей были договора заключены «о разделе урожая», были убеждены, то как раз у компании «казна ничего забрать не сможет». И гонцы все (почти все) даже предлагали «собственными силами» всю перевозку зерна провести, в оба конца (то есть, что мне понравилось, они не сомневались, что «выдачу принадлежащего крестьянам хлеба равными долями» компания произведет безусловно), а некоторые даже и расходы на хранение зерна дополнительно оплатить. Правда, расходы эти они оценивали куда как ниже реальных, но сам факт!

Технически у компании было куда зерно спрятать (от дождей и вредителей, я имею в виду): за весну и лето было выстроено четыре здоровенных зернохранилища на пять с чем-то тысяч тонн каждое. И я предложения почти всех «ходоков» принял, но все же решил «на всякий случай» с документом о «потенциальной реквизиции зерна» ознакомиться. Ну да, те, кто бумажку составляли, учли вообще все, за исключением мелкой мелочи: они не сочли необходимым народу разъяснить, что собираются делать. А ведь задумка у них была неплохая: выкупить у крестьян именно «излишнее зерно, которое они сами на продажу готовят» по тем самым «твердым ценам». Но суть всей затеи заключалась в том, что «твердые цены» были установлены не для мужиков, а для перекупщиков, и если все тщательно подсчитать, то выходило, что крестьянин даже больше денег получит, чем если бы он самостоятельно зерно продавал. Причем в документе особо оговаривалось, что с мужиками казна расплачиваться будет «на месте» и сразу, причем – это особо оговаривалось – по деланию мужиков казна была готова платить даже не бумажками, а серебром и даже золотом (для чего, между прочим, в документе особо оговаривалась необходимость поручения Монетному двору начеканить весьма приличную сумму в золотых пятерках и червонцах).

А еще я выяснил, что инспектора по деревням поехали вовсе не ради «изыскания излишков в крестьянских амбарах»: министерство земледелия пыталось таким образом разделись губернии и уезды на «зернопроизводящие», в которых такие централизованные закупки производить можно и нужно, и «зернопотребляющие», где этим заниматься вовсе бессмысленно. И вот как раз Владимирская губерния целиком была отнесена как раз к «чистым потребителям», так что тут мужикам вообще ничего не грозило. Но вот то, что местные крестьяне компании хоть в чем-то поверили, было приятно.

А еще приятным для меня стало то, что очень многие крестьяне, которые весной и летом самостоятельно хлебопашеством занимались, на собственной шкуре прочувствовали, чем оборачивается сулимый перекупщиками «рубль за пуд». Эти перекупщики цену-то в рубли объявляли, но мужикам при продаже им хлеба выставлялись разные «скидки» за качество самого зерна, за «засоренность», прочих вариантов цену снизить находили десятками – и в конечном итоге выходило, что мужик в лучшем случае пару копеек на пуд выигрывал по сравнению с казенной «твердой ценой». Но казенные закупки производились вообще «по месту жительства» и за них деньги выплачивали сразу. Ну а так как «компания братьев Салтыковых» в моем лице предлагала даже больше, чем платил любой перекупщик, поток зерна просто потек в наши «закрома». Не то чтобы уж поток, но к концу октября все наши зерновые склады (включая «деревенские», откуда зерно мы все же вывозить не стали) оказались заполненными под завязку…

Ох и крику же по этому поводу было! На меня орал и лично Василий Михайлович, и куча прочих сотрудников компании – но я-то себе дзен отрастил, что любой буддийский монах позавидует, так что даже расстраиваться из-за воплей в мой адрес не стал. А все вопли были из-за того, что я кредит в банке взял. Ну да, взял, а как бы иначе я расплатился за зерно-то закупленное? На него мне пришлось потратить около семисот пятидесяти тысяч, а ведь денег-то у меня с «моих» же лапшичных и пончиковых вообще ни копейки не поступало! С самолетиков, конечно, капало по тысяче в день с каждого, точнее, по пять тысяч в неделю, так как погода не всегда летная была, но выручки с них все же по сравнению с потребностями было практически никакой, потому что выручка на оплату старых и новых, которые уже в производстве были, уходила. И пока других источников финансов я не имел, а жрать-то всем хочется, и хотеться будет и дальше. Так что я решил, что уж лучше «влезть в долги», зато потом не думать, когда рабочие с голодухи бунтовать пойдут. Впрочем, когда я господину Салтыкову расписал, как я по кредитам расплачиваться собираюсь, он тут же и успокоился. Не совсем, он еще до Рождества мне «припоминал», но только в том плане, что «ты бы мог заранее к мне подойти и компания и без кредитов проблему решила бы». Может и решила бы, но время… а времени у меня «на согласование» просто не было.

И относительно «зерновых закупок» не было: как раз в концу ноября зерно на рынок практически поступать уже перестало. И относительно всего прочего, а больше всего меня волновал как раз завод, строящийся во Владимире, причем «волноваться» я уже со второй половины сентября начал. За тракторный завод волноваться, который уже почти полностью к сентябрю все же достроен был и куда даже больше половины нужных станков завезли. Еще важнее было то, что и рабочих на завод «почти набрали»: там должно было работать около трех тысяч человек, а кадровики с нескольких заводов успели заключить «предварительные соглашения» примерно с парой тысяч рабочих, которые не возражали против передислокации в древний город. То есть не возражали в принципе, а на практике их просто некуда было еще везти, и речь тут даже не о жилье шла (хотя и с жильем все было не так уж и сладко): трактора пока что было не из чего делать. Потому что один трактор – это чуть больше двух тонн разных желез, и заводу требовалось больше шестидесяти тысяч тонн столь дефицитного сырья – а с железом у компании братьев была полная эта самая. Ну а перспективы пуска завода возле горы Магнитной я уже выяснил: там успели за лето выстроить целых шесть жилых домов для будущих рабочих и два для будущих инженеров. И запустили мощную электростанцию на двести сорок киловатт, благодаря теплу с которой выстроенные дома зимой не замерзнут и не развалятся, как раз в начале сентября ее запустили…

С Продаметом даже пытаться договариваться смысла не имело, тем более что Василий Михайлович мне рассказал, почему он не форсирует постройку завода на Урале: источники из военного министерства его предупредили, что если (когда) «господин Салтыков сам сталь выделывать начнет для своих нужд», то даже те жалкие крохи, которые поступали к нам через министерство, испарятся. Формально «русские» металлурги имели для такого некоторые основания: они почти весь литейный чугун распределяли по мелким чугунолитейным заводикам для отливки корпусов мин к минометам. А так как мин требовалось все больше и больше, они туда и передельный чугун отправлять стали, так что повод «окончательно перекрыть нам краник» у них был. И повод был неоспоримый: оказывается, и императорская семья в этом синдикате очень неплохой интерес имела.

Но если компания Салтыковых не будет сама себе металл варить… Я в который уже раз с этим вопросом поехал в Москву к Дмитрию Михайловичу, и он меня сильно порадовал: оказывается, у него одна группа химиков все же «решила задачку», и они, с привлечением нескольких совершенно «сторонних» инженеров, технологию практически до промышленного применения отработали. То есть отработали они ее «в уме и на бумаге», так что ее теперь только «в железе» воплотить оставалось. И это меня порадовало, но все же небольшой осадочек в душе моей остался: для «воплощения» требовались деньги, и деньги довольно немалые. А вот где их взять…

Чтобы деньги нужные «взять», я от Дмитрия Михайловича даже в Ковров возвращаться не стал, а поехал к Дарьюшке: у нее, несмотря на то, что все лапшичные работали по одинаковым рецептам, еда получалась вкуснее, чем где-то еще. И «Лапшичная Теплякова на Спиридоновке» вообще благодаря ей стала котироваться чуть ли не на уровне элитных ресторанов. Правда, лишь среди тех, у кого на ресторан элитный денег не было: во всех лапшичных по всей стране цены на еду были абсолютно одинаковыми и исключительно умеренными, так что рейтинги этих заведений только мастерством повара определялась. И там я очень неплохо пообедал, мне Дарьюшка несколько блюд вообще «по спецзаказу» сготовила. Еще мы с ней обсудили, насколько ей было сложно мой «спецзаказ» приготовить и чего, по ее профессиональному мнению, я в кухне «не так» делал – а после обеда я заехал сначала на пистолетиковый завод, потом на Московский турбинный, и там, и там поговорил с мастерами и с инженерами. В общем, поездка в Москву оказалась очень насыщенной.

Вообще-то мысль открыть еще и сеть пельменных была, скажем так, сугубо временной: просто как раз в начале октября на рынке началось резкое снижение цен на мясо. Причем цены не просто упали, а рухнули, и рухнули по вполне объяснимым причинам – и первой стало то, что дав года войны поголовье скотины (причем любой) выросло почти на двадцать процентов. А выросло оно… население деревни заметно сократилось, «для себя» скотину забивать смысла стало меньше, да и основные «забивщики» оказались в армии. Опять же, высвободились сенокосные угодья, а народ явно ждал роста спроса (со стороны армии прежде всего) – вот скотины и прибавилось. Но как раз осенью шестнадцатого выяснилось, что армия закупает скотины много, но ровно столько, сколько нужно для прокорма солдат, а больше им не надо – а оставшиеся в деревне внезапно поняли, что им прокормить резко возросшее поголовье просто нечем, так что первая массовая резня скота (с резким снижением цен) еще в начале года произошла. Но как травка появилась, народ скот на мясо забивать временно прекратил, скорее всего в надежде, что «после лета спрос вырастет». Не вырос, напротив даже упал: у людей теперь и на хлеб денег хватать перестало (пуд зерна на розничном уже рынке за два рубля перескочил, а муку мельницу продавали уже дороже сорока копеек за фунт). Не везде так сильно хлеб подорожал, но местами и с ним дела были более чем хреновыми – и цена на мясо поползла вниз. Сначала поползла, затем побежала. И если в больших городах и столицах мясо пока еще успешно задорого продавалось, то в провинции его можно было купить вообще под лозунгом «дешевле только даром», особенно, если закупать мясо в живом виде непосредственно в деревнях. Конечно, к декабрю, когда наступят устойчивые морозы, мясо все же подорожает – но все еще цена на него останется «в разумных пределах». То есть был абсолютно в этом уверен: скотину мужики всяко с наступлением морозов забьют, а мороженое мясо почему-то особым спросом у населения не пользовалось. И было понятно почему: даже тухлое мясо, будучи замороженным, тухлятиной особо не воняет – но если забитую скотину «оптом брать», то тушу и проверить несложно.

Вдохновленные мною московские инженеры с турбинного первую машинку (электрическую, понятное дело) для лепки пельменей изготовили вообще за неделю, и ее немедленно поставили в павильончик, выстроенный у проходной завода, который раньше прохожим лапшу предлагал. Но это раньше он лапшу предлагал, а осенью пятнадцатого «публичную торговлю жрачкой» компания тут прекратила, чтобы рабочих все же сытно кормить, и в освободившемся помещении Дарьюшка запустила работу «Электрической пельменной Теплякова». Тут, как и в пончиковых павильонах, машина пельмени лепила на глазах изумленной публики, и публики уже через несколько дней поднавалило столько, что обычно очередь в заведение на улице выстраивалась. Ну а те, кто все же внутрь проникал, почти всегда брали новое блюдо «на пробу»: машинка-то быстро работала, посетители всю продукцию содрать не успевали – но с завода шла труба, по которой качался азот с температурой под минус семьдесят с воздухоразделительной установки, и пельмени уже мороженные тут же и продавались всем желающим. Правда, чтобы пельменная работала и народ тухлятиной не травила, пока что закупленную во Влдимирской губернии скотину в живом виде везли в Кучино и только оттуда она уже в виде кусков мяса в пельменную поступала.

Зато цены в пельменной получалось держать более чем «бюджетными», если просто на мясо переводить, то в пельменях оно оказывалось даже чуть дешевле, чем сырое на московских рынках – и народ это заметил. Заметил, но не удивился, я сам слышал, как приехавший из Москвы очередной «скотовоз» приятелю рассказывал, что там один посетитель говорил другому, что «у Теплякова, героя такого, всё на то, чтобы людям лучше жилось, делается». И в принципе этот пельменепоедатель, если таковой на самом деле существовал, был прав: я старался сделать все, чтобы людям лучше жилось. Но не чтобы людей этих облагодетельствовать, у меня свой, сугубо шкурный в этом интерес был. Правда пока что об этом никто вроде и не догадывался, разве что Василий Михайлович иногда на меня так смотрел… Но он всегда на меня смотрел косо и постоянно меня обзывал всячески, так что он тут точно не показатель.

Но соображал он все же неплохо, особенно на предмет того, где лишней денежкой разжиться – и всем, кто на турбинном занимался разработкой и изготовлением пельменной машины, выдал премии в размере месячного оклада, а в середине ноября заработали сразу две новых пельменных, одна – возле Александровского вокзала, другая – напротив вокзала уже Саратовского (пока еще не ставшего Павелецким). И хотя каждая приносила в день хорошо если сотню рублей, но они деньги приносили – а в плане турбинного уже стояло изготовление таких машин минимум по одной в неделю. И ведь ни одну из них он даже продавать не собирался, все они «бесплатно передавались» новой компании, которая полностью мне принадлежала. «Пельменной компании Теплякова». Ну, насчет «бесплатно» – это было очень условно, так они по документам проходили, и первые сто штук я должен был получить в качестве «платы за лицензию на их производство», а на самом-то деле… нет, они на самом деле стоили почти копейки и окупались при действующих ценах на мясо вообще за пару недель. А если к доходам с пельменных прибавить и доходы от «моих» авиалиний, то суммы уже очень красиво начинали выглядеть, особенно красиво, если учесть, что к компании братьев Салтыковых эти деньги вообще никак не относились. У меня уже шесть самолетиков в работе было, и в расписании теперь стояло два ежедневных рейса и Москвы в Петроград, за билеты на которые желающие по полторы сотни рубликов отдавали, радостно при этом повизгивая.

А куда я собираюсь всю выручку с «моих собственных» предприятий потратить – об этом мы договорись и с Василием Михайловичем, и с Дмитрием Михайловичем. И я братьев после нашего «делового разговора» еще сильнее зауважал, хотя раньше думал, что сильнее-то уже и невозможно было. А оказалось – вполне возможно, особенно после того, как мне Василий Михайлович рассказал, как именно он промотал больше десяти миллионов «отнятых у меня денег»…