Текст книги "Нежеланная императрица, или Постоялый двор попаданки (СИ)"

Автор книги: Ксения Мэо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

37

Эдвард

– Ваша жена сегодня укатила в Инкервиль, – голос Эгберта разрывает по-утреннему спокойный воздух на балконе.

Я резко поворачиваюсь, и Эгберт невольно делает шаг назад. Его голос спокоен, но я чувствую, как в груди закипает ярость. Утро только начинается, солнце едва поднимается над горизонтом, а мне уже хочется что-то уничтожить. Мы стоим на балконе, с облупленным парапетом, куда удобно приземляться драконом. Ветер пахнет дождем и мокрым камнем, но даже он не охлаждает жар, поднимающийся во мне.

– А вообще она неплохо в деревне развернулась, – продолжает Эгберт, явно довольный своей информацией. – Организовала жителей, под её руководством они бурелом расчистили, облагородили родник, выскребли муть из колодца. Я даже уважать её начинаю, хотя как можно уважать предательницу родины?

Я сжимаю челюсти так, что скулы сводит. Вот уж не думал, что она способна на подобное. Была взбалмошной девчонкой, симпатичной, красиво хлопающей ресницами, с головой, забитой пудрой и любовными романами. И вдруг… Решительность, организаторские способности, терпение? Неужели ссылка так на неё подействовала?

– Там же грязища жуткая, – не унимается Эгберт, ухмыляясь. – Так она научилась как-то платья обрабатывать, что они благородно выглядят. И… панталончики симпатичные сушит в кухне таверны.

Ревность пронзает меня с такой силой, что кулаки сами собой сжимаются. В груди взрывается какое-то дикое, глухое чувство, от которого хочется вцепиться в горло этому нахалу.

– Ты какого черта на её белье пялишься, щенок⁈ – мой голос звучит низко и угрожающе.

Эгберт тут же сникает, втягивает голову в плечи, готовый, что я его сейчас ударю. Нет, это не в моих повадках, но во мне плещется бездна ярости.

– Да я случайно… всего раз увидел… – поспешно оправдывается он.

Я сверлю его взглядом. Этот молокосос, конечно, меня не предаст, но раздражает невыносимо.

– Что ещё? – рявкаю.

– Вы просили узнать, что за Джейкоб, – быстро отвечает Эгберт, отводя взгляд. – Я подслушал разговор. Служанка вашей жены в этого бугая втрескалась. Сенешаль его выбрал, потому что он из Хрустальной. Да вот только перед выездом ему принесли новое предписание – ехать в Зеленую.

Я сжимаю губы в тонкую линию. Вот оно как… Еще одно странное совпадение. Выходит, этот Джейкоб даже не знал, куда его направляют, и уже после приказа оказался с моей женой? Совпадение? Вряд ли.

– Возвращайся в деревню и продолжай наблюдать, – резко говорю я. – А с женой я сам разберусь.

Эгберт почтительно склоняется и, не дожидаясь дальнейших распоряжений, делает шаг назад. Затем разворачивается, срывается в бег и взмывает в воздух, превращаясь в дракона. В несколько мощных взмахов его фигура исчезает в утреннем небе.

Я остаюсь стоять на балконе. Ветер развевает края мантии. Мысли мечутся в голове. Эта дрянь всё сделала, чтобы уехать в Инкервиль к любовничку. Даже дорогу расчистила! Только странно, что она так старается для деревни. Наверное, для отвода глаз. Или… или же ей действительно не наплевать?

Я хмыкаю. Чушь. У неё один мотив – сбежать. Она прекрасно знала, что я за ней наблюдаю, и решила создать видимость благочестия, чтобы отвлечь меня.

Вот что с ней делать?

Разнести Зеленую к чертям собачьим? А Аделину притащить обратно во дворец и держать в железной клетке, пока не вымолит прощения? Или… нет. Слишком милосердно. В груди нарастает знакомая леденящая ненависть.

Она будет гореть за свою измену.

Стою, вглядываясь в светлеющее небо и пытаюсь договориться с эмоциями. Я должен быть хладнокровным. Но не получается.

Тишину нарушает звук быстрых шагов. Дверь на балкон резко распахивается, и появляется Альфред. Он запыхался, словно бежал сюда с другого конца замка.

– Милорд! – восклицает он. – Прибыла делегация из Мелисбурга.

Я резко выдыхаю, заставляя себя вернуться в реальность.

– Чего они хотят? – спрашиваю, хмуря брови.

– Утверждают, что им есть что нам предложить, чтобы вы не пошли на них войной, – Альфред внимательно следит за моим лицом.

Стало быть, задабривать пришли. Ну что ж… Посмотрим, чем они готовы заплатить за свой мир.

Я направляюсь в переговорный зал. Весь остаток утра и дня тянется мучительно медленно. Мелисбургцы плетут вокруг меня паутину дипломатии, пытаясь предложить золото, земли, торговые договоры – всё, лишь бы избежать конфликта. Разговор длится несколько часов, но я едва удерживаюсь, чтобы не сбежать.

Слишком долго. Слишком бессмысленно.

Я думаю только об одном – как бы скорее рвануть в Зеленую и разобраться с женой.

Когда переговоры заканчиваются, я по традиции приглашаю гостей остаться на званый обед. Этикет, будь он неладен, я не могу этого избежать.

Они принимают приглашение с подобострастием, но я не слушаю их вежливые речи. Каждый кусок еды кажется мне горьким, каждое восхваление моего королевства – бессмысленным.

В голове только она. А-де-ли-на.

Как она там в Инкервиле? Неужели действительно к нему сбежала?

Ещё немного – и я взорвусь.

Наконец, когда делегация из Мелисбурга откланивается, я резко поднимаюсь. Шаги гулко раздаются по мраморному полу. Я поднимаюсь на самый верх, в свои покои, затем выхожу на балкон, смотрю на горизонт. В груди клокочет нечто тёмное, древнее.

Ветер оглушительно свистит в ушах.

Я закрываю глаза и вдыхаю воздух полной грудью и обращаюсь. Держись, Аделина. Твой час настал.

38

Неделя пролетает в бешеном ритме. Я почти не сплю, едва ем и работаю с утра до поздней ночи, но дела Зеленой идут в гору.

Я велела местным разобрать бурелом и смотрела за тем, как проходит дело. Староста терся рядом и с сомнением переминался с ноги на ногу, явно удивленный, что мужчины собрались и дружно встали под мое управление.

– Вот сразу видно, особа королевских кровей, всех подрядили, – с довольным видом сказал он. – И мужики при деле, и бабы довольны.

Я молча кивнула. Пусть думает что хочет. Главное – результат.

На следующий день староста отвел меня к роднику. Мутная вода сочилась прямо из-под земли, наполняя небольшую грязную лужу. Я осмотрела место под заинтересованными взглядами местных.

– Сделайте небольшую яму, выложите края камнем. Плотно, чтобы грязь не просачивалась, – давала я указания мужчинам, затем повернулась к паре женщин. – Дно ямы следует засыпать мелким песком. Есть где такой накопать?

Я видела по горящим взглядам, что в меня верят. Хотя внутри было немного волнительно – вдруг не сработает, но я заткнула эти страхи подальше. Кто, если не я?

Женщины принесли достаточно песка спустя каких-то пару часов, уж не знаю, где они его добыли. А когда мужчины во главе с каменщиком выложили края ямы камнем, я отдала команду засыпать песок.

Уже к вечеру родник давал прозрачную воду, которая собиралась в подобии купели, обрамленной гладкими округлыми камнями, а в организованный сбоку слив, отводилась в лес лишняя вода.

С колодцем уже разбирался староста по моим указаниям.

Через несколько дней после нашего сборища я проверяю ткани. Они окрашиваются в доме Селесты – старухи с натруженными руками и строгим взглядом. Она главная хранительница технологии.

В огромных лоханях с густо-зеленой жидкостью покоятся платья и ткани.

– Цвет взялся хорошо, – одобрительно замечает Селеста.

Я с облегчением провожу пальцами по тяжелой, насыщенно-малахитовой ткани. В сарае у Селесты они сохнут, а вечером перед отъездом я забираю обновленные наряды и отрезы полотен от травянисто-зеленого до насыщенно-малахитового цвета, свернутые в рулоны.

В день отъезда в Инкервиль я просыпаюсь ещё до первых петухов. На нервах от волнения совсем плохо спала. Рассветное небо за окном занимается густо-лиловым, солнце ещё не подошло к горизонту.

Бетти помогает мне надеть свежее платье – благородного глубокого зеленого оттенка с кружевами, которые раньше были белыми, но теперь приобрели нежный зеленоватый цвет. На ткани нет ни единого пятна, хотя платье было напрочь изгваздано в грязи. Теперь выглядит так, будто только что из дворцового гардероба.

Джейкоб запрягает лошадей, и я напутствую Бетти перед отъездом:

– Бетти, на тебе таверна, пока я не вернусь, Виктор тебе поможет.

Виктор, вышедший проводить меня, кивает с понимающим видом и рассказывает, как найти главный рынок в ближайшем городе Инкервиля.

– Не заблу́дитесь, Ваше Величество. Ехать строго по главной дороге, а там сразу будет виден рынок. Там ещё флажки висят на входной арке.

Я киваю, а затем замечаю движение в окне второго этажа таверны. В сумерках различаю фигуру Эгберта. Странно, чего он не спит в такую рань?

Некогда копаться в мотивах Его Взбалмошества. Время трогаться.

Дорога длится мучительно. Не так мучительно, как от столицы до Зеленой, но все равно долго.

Мы добираемся до границы Инкервиля чуть за полдень. Прошло, выходит, около восьми часов?

Высокая, круглая башня из крепкого кирпича стоит рядом с наезженной дорогой. Два стражника выходят нам навстречу, один из них преграждает дорогу алебардой.

На них качественные доспехи – добротный закаленный металл, отполированный до блеска. Нагрудники украшены выгравированным символом Инкервиля – переплетенные кольца на щите. У обоих за спиной мечи в дорогих ножнах.

– Кто такие? – голос глухой, уверенный.

Я заставляю себя говорить спокойно:

– Торговцы тканями, господин, – отвечаю я по-простому, притворяясь крестьянкой.

Как же хорошо, что я настояла на том, чтобы отломать императорский вензель с кареты!

– Откуда?

Я медлю с ответом. Сказать правду? Или лучше соврать?

Джейкоб отвечает за меня:

– Из деревни Хрустальной, милорд.

Стражник бросает на него короткий цепкий взгляд, затем отступает в сторону.

– Проезжайте.

Ещё через пару километров мы въезжаем в город.

Инкервиль роскошен. Узкие, мощеные улицы ведут к центральному рынку. Каменные дома, выкрашенные в пастельные цвета, тянутся вдоль дороги. Улицы чистые, на каждом углу лавки, богатые торговцы и наемники. Воздух пропитан запахами пряностей, свежего хлеба и дорогих духов.

Карета останавливается у рынка, и Джейкоб снимает с крыши тюк с тканями.

– Разложи прямо здесь, – говорю ему, указывая на тюк на крыше.

Он подчиняется, кладет огромный сверток на землю рядом с каретой, и я принимаюсь его разворачивать, но не успеваю даже красиво разложить ткани, как вокруг собирается толпа.

– Откуда такой оттенок?

– Что за ткань?

– Как называется цвет?

Вопросы градом сыплются со всех сторон.

– Это «императорский зеленый» – заявляю я уверенно и с лучезарной улыбкой бродячего коммивояжера из электричек, – по секретному рецепту мастеров из Эрсгарда.

– И где обитают такие мастера? – с неверящим видом спрашивает полноватый мужчина, гордо неся свой живот впереди себя.

– Деревня Зеленая, ближайшая к вашему прекрасному городу, езжайте по дороге, не ошибетесь! – вставляет Джейкоб, высокой громадой стоящий рядом со мной и готовый в любой момент защитить.

Люди жадно тянутся к ткани. Трогают, гладят, трут между пальцами. Оценивают. А потом кто-то просит продать первый отрез, и это запускает цепную реакцию. Торговля идет так быстро, что я едва успеваю обменивать рулоны на деньги и отдавать ткань в руки покупателей. Через полчаса у меня не остается ничего.

Спрятавшись в карете, пересчитываю деньги. Тридцать пять золотых. На пять больше, чем нужно на травки. Успех!

– Джейкоб, сторожи карету. Я скоро, – говорю ему сосредоточенно, вылезая из экипажа, и направляюсь искать торговца, которого назвала Элиза.

Нахожу его на дальней улочке рынка.

Он невысокий, худощавый, с длинными пальцами и цепким хитрым взглядом. Пакетики с травами разложены в деревянных ящичках, среди них есть те, которые мне нужны.

Я деловым тоном объявляю заказ, мужчина некоторое время приглядывается ко мне, а потом все же собирает несколько пакетиков.

– Да, – отвечает он, сжимая губы. – Товар редкий. Тридцать золотых.

Он не знает, но для меня это не сюрприз и уж тем более не удар. Я спокойно достаю деньги, пересчитываю. Отдаю требуемую сумму.

Он кивает и, быстро спрятав монеты, передает мне драгоценный товар.

Обратно к карете иду, едва не оглядываясь, не топает ли кто за мной. Руки дрожат. Мандраж. За бытность в Зеленой я отвыкла от толпы, и сейчас она меня пугает. Я несу не просто травы. Это сокровище! Возможность узнать правду.

По дороге обратно замечаю знакомые бутыли, поднимаю глаза и узнаю продавца – Мурано! Он самый! У него на холщовке, разложенной на земле, осталось совсем немного товара, но керамические тарелки, штук десять, выглядят очень красиво. Подхожу.

– Ваше Величество! – он расплывается в улыбке с парой черных зубов.

– Я беру вот эти тарелки, – заявляю деловито. – Донести до кареты поможете?

За тарелки Мурано просит три золотых, и я вручаю ему деньги с приятным ощущением, что делаю это для деревни.

Он просит соседа приглядеть за остатками товара и, пыхтя, тащит тарелки к моей карете. Добрый человек, одна бы я не справилась.

На оставшиеся два золотых я покупаю белое полотно. Его выходит столько, что и тут продавец подносит товар к моему транспорту.

На этом все. Велю Джейкобу ехать обратно, забираюсь в деревянный ящик на колесах и сама захлопываю дверцу.

Мы прибываем в Зеленую ближе к ночи. Я успеваю подремать в жесткой карете, но все равно чувствую усталость. Да и тело ноет от долгого сидения на деревянном сиденье.

Мы въезжаем в полусонную деревню. Таверна выделяется теплым желтым пятном, окна светятся мягким светом свечей. Все идет по плану.

Джейкоб уводит лошадей, а я, обхватив пальцами пакетики с травами, вхожу в таверну.

И тут же замираю.

У окна недалеко от входа стоит мой муж.

Злой, как грозовая туча.

В глазах – молнии, губы сжаты в тонкую линию, тело напряжено, будто каменное.

Он явился, когда меня не было.

Я не знаю, что хуже – эта внезапная встреча или то, что мне нечем оправдаться.

39

Эдвард

Я словно плаваю в собственной чёрной ярости. Ядовитое чувство отравляет меня, кипятит кровь, раздувает внутри пламя. И этот огонь испепеляет изнутри. Кажется, ничего светлого к Аделине в душе просто не осталось. Копоть, угли и выжженная пустыня.

Как. Она. Посмела⁈

А ведь как благородно всё обставила? Дескать, никакого посла чужестранного ей не надо. Работает, мол, ради деревни этой убогой.

И стоило мне поверить, проникнуться каким-никаким уважением, она – что? Правильно! Всадила отравленный кинжал в спину. Сбе-жа-ла!

Прилетаю в Зеленую вечером. Аделины уже и след простыл. Мой подарок – фибула с серебряным драконом – так и плавает в бутылке, стоящей на самом видном месте в таверне, которую Аделина предпочла дворцу в Хрустальной.

Как же хочется полететь в Инкервиль и сжечь его дотла. Пусть женушка – змея подколодная с ангельским личиком – сгорит там вместе со своим ненаглядным любовничком. Но я перебарываю этот недостойный императора порыв.

Сажусь за самый большой стол в обеденном зале и велю принести мне ужин. Посмотрим, как меня обслужат в этой занюханной таверне.

Не знаю, чего я жду. Умом понимаю, что Аделина не вернется. Но зачем-то продолжаю сидеть.

Ужин оказывается на удивление сносным.

– Что это? – спрашиваю у Бетти, попробовав первый кусок.

– У этого блюда нет названия, Ваше Величество, – смущается служанка, – Её Величество научила меня его готовить.

Это в высшей степени странно, поскольку ранее за женушкой я не замечал кулинарных способностей. Аделина в сторону кухни даже не смотрела.

За окном уже темно. На Зеленую опустилась ночь.

И чего я, как дурак, сижу здесь? Она не вернется.

Внезапно драконьим слухом улавливаю конский топот снаружи и скрип колес. Еще далеко, но я уже их слышу. Судя по звуку, это карета, в которой я сослал Аделину сюда. Вернее, в которой она сюда сбежала. Сослал ее я в Хрустальную.

Сжимаю кулаки. Скоро увидимся!

Подхожу к окну. Экипаж приближается. В темноте едет медленно. Останавливается. Я слышу хлопок дверцей, шуршание юбок, обычно мелодичный голосок жены сейчас хрипит от усталости. Сердцу в груди становится тесно от предвкушения.

Наконец дверь открывается, и на пороге появляется Аделина. Замученная. К груди прижимает какие-то свертки. При виде меня тень улыбки сползает с хорошенького лица.

Это меня почему-то задевает. Значит, от своего посла ехала – улыбалась. А меня увидела – покислела? Душу снова затапливает ядовитая горечь.

Предательница так и стоит на входе. Прожигает меня взглядом. На лице досада. Но как же она сейчас хороша! Спина прямая, глаза сверкают, разве что молнии не мечут. Платье подчеркивает прекрасную фигуру. А оттенок зеленого смотрится очень благородно.

Невольно любуюсь. И с удивлением понимаю, что в выжженной пустыне моей души есть еще крохотная частица, которая тянется к этой женщине. Такой хрупкой и при этом такой стойкой – зубы сломаешь! Но самое главное – она здесь.

Я направляюсь к ней и задаю мучающий меня вопрос:

– Зачем ты вернулась?

– Потому что я тут живу, – сходу гневно отвечает Аделина. – А что?

– А чего в Инкервиле у своего послишки не осталась? Или такая – без короны и власти – ты ему не нужна? – я уже в шаге от жены. По привычке протягиваю руку, чтобы погладить нежную щечку.

– А может, это он мне не нужен? – Аделина уворачивается и быстро проскальзывает мимо меня вглубь зала.

– Зачем же ты тогда ездила в Инкервиль? – голос шипит недоверием.

Тут дверь снова открывается и в помещение вваливается Джейкоб с баулами. Едва не врезается в меня. Рассмотрев, кто перед ним, кланяется.

– Вот за этим! – холодно отрезает Аделина. – Джейкоб, сукно положи у лестницы, а тарелки отнеси на кухню к Бетти.

Тарелки? Сукно? Она меня, что, за идиота держит⁈ Там наверняка подарки от посла. Рывком выхватываю у здоровяка оба баула, тащу их на стол, за которым сидел, и ухаю на столешницу. Один из свертков жалобно дзынькает. При этом звуке Аделина подлетает ко мне, словно ястреб.

– Осторожно! Разобьешь же! – она поспешно разворачивает сверток и достает… тарелки.

Обычные тарелки! Не скрою, симпатичные. Но совсем не по статусу императрице! Простенькие. Без позолоты или росписи. Аделина осторожно, едва не дрожащими руками, перебирает их, рассматривает, выискивая трещины. Убедившись, что все целы, ставит их одну на другую.

Становится немного неловко. Но я не подаю вида. Просто молча сгребаю стопку и тащу на кухню. Джейкоб любезно придерживает дверь. Аделина следует за мной по пятам. Захожу и вижу сушилку, о которой рассказывал Эгберт. На ней сейчас висит гора каких-то зеленых тряпок.

Ставлю тарелки на стол. Бетти, увидев их, восклицает:

– Ваше Величество! Какая прелесть! Откуда?

– У жены моей спроси! – бросаю в ответ.

– От Мурано, – одновременно со мной произносит Аделина.

Оба замолкаем. Аделина поджимает губы.

– Бетти, приготовь, пожалуйста, ужин, – жена быстро берет себя в руки. – Я пока ткани разберу.

– Неужто осталось что-то? – в голосе фрейлины звучит грусть.

– Наоборот! – с радостью сообщает Аделина. – Раскупили всё! Чуть с руками не оторвали! Я много нового сукна купила, хорошего качества. Будем красить.

Бетти взвизгивает от восторга. Наверное, лишь мое присутствие сдерживает ее. Аделина со служанкой начинают оживленно обсуждать планы на эту несчастную ткань, напрочь забыв обо мне. Ощущаю себя лишним.

В душе буря. В вихре эмоций смешалось всё. И радость, что Аделина не обманула, вернулась, и горечь, что уезжала. И гордость за ее успехи, и тут же презрение к торгашеству. И удивление, что справляется. И тут же досада из-за того же самого.

Мне до жути хочется, чтобы она вот так говорила со мной. Обсуждала планы со мной. Раньше это казалось ненужным и неважным. У меня не возникало желания с ней говорить о делах. Но раньше и Аделина была другая. Сейчас передо мной целеустремленная несгибаемая женщина, способная самостоятельно решать проблемы.

До скрежета зубами хочется, чтобы она просила помощи и благодарила за нее. И у меня рождается коварная идея.

– Аделина! – жестко прерываю их воркотливую беседу. – Чтобы завтра собрала вещи и готовилась к переезду.

Жена замолкает, поворачивается ко мне и стремительно бледнеет. Тихо спрашивает:

– М-мы возвращаемся в столицу?

– О нет, дорогая, – коварно улыбаюсь я. – У меня есть идея получше!

40

Эдвард

Аделина, бледная и напряженная, молча прожигает меня взглядом. О! Её ждёт сюрприз. Она ДОЛЖНА оценить.

– Завтра я лично доставлю тебя в императорскую резиденцию в Хрустальной деревне! Там нормальные условия для монаршей особы. Не придётся самой готовить, стирать и, – презрительно кошусь на стопку новых тарелок, – тем более торговать!

Вместо благодарности на лице моей неблаговерной ярость. Она хмурится, сощуривает глаза, сжимает кулачки и делает ко мне шаг, злобно выдыхая:

– Я никуда отсюда не поеду…

Ах ты ж неблагодарная! Теперь и во мне просыпается лютая злоба. Но я не бью хвостом и не сжигаю эту предательницу, хотя меня подмывает обратиться и разнести здесь всё к чертям собачьим. Я просто наклоняюсь и холодно цежу сквозь зубы:

– Это почему ещё? Боишься оставить своего ненаглядного Симона Симрона?

И тут её прорывает:

– Да какого, к лешему, Симона Сирона? – она больше не шепчет, а постепенно повышает голос. – Я не собираюсь оставлять жителей этой деревни! Тут еще столько всего сделать надо!

Этот спектакль начинает действовать мне на нервы. И я тоже срываюсь:

– Дались тебе жители этой занюханной дыры! Какое тебе до них дело⁈

Она не сдаётся и продолжает наступать:

– Занюханной дыры? Ну конечно! Императору ведь наплевать на собственный народец. Лишь бы налоги платили! А то что эта деревня осталась один на один с бедой – так кому какое дело? Голод! Разруха! Изоляция! А всем вокруг никакой печали! Фиговый ты император! Как твои подданные еще не взбунтовались?

Открываю рот и замолкаю.

Аделина стоит в нескольких сантиметрах от меня, кулачки всё так же сжаты, грудь гневно вздымается, щёки красные, а глаза блестят и мечут молнии. Я молчу и втягиваю носом ее аромат. Даже проведя весь день в дороге, моя девочка пахнет свежестью и чистотой.

В мозгу выпью воет задетая гордость – как смеет жена-изменщица мне что-то предъявлять. А в душе с самого дна поднимается муть осознания, что она права. Не так давно ведь советник говорил о недовольстве в провинциях. Я тогда лишь отмахнулся. Но теперь, благодаря Аделине глянув на деревенский быт поближе, понимаю, что и сам бы в таких условиях роптал на власть.

Ядовитая злость туманит рассудок. Если останусь ещё на мгновение, сорвусь – и плакала эта деревенька. Надо уйти.

Поворачиваюсь к ней спиной и бросаю через плечо:

– Будь по-твоему. Оставайся тут, только не жалуйся потом.

Стремительно покидаю кухню, быстрым шагом выхожу из таверны, отхожу и перекидываюсь в драконью форму.

Стремительно набираю высоту и лечу. А сам всё время полёта перевариваю стычку с женой. Прежняя Аделина ни за что бы не отказалась от комфорта ради горстки чумазых крестьян. Что-то в ней, определенно, изменилось.

Взбунтовались – она сказала.

В памяти отдаленным эхом звучат слова отца об ответственности правителя перед народом. При нем никогда не бунтовали… Его до сих пор вспоминают и даже молятся ему, словно новому богу.

Я и забыл уже, каков он был. Да вот мелкая дрянь в зеленом платье, сама того не желая, напомнила. И к ярости и досаде добавилось еще какое-то новое ощущение – словно мелкий червячок поселился в животе и принялся вгрызаться во внутренности.

Аделина тут организовала себе маленькое государство и полностью погрузилась в решение местных проблем. И ведь за ней идут, доверяют. И ей для этого не понадобились ни армия, ни драконья ипостась, ни советники с сенешалями.

В ее глазах я деспот и тиран. Когда-то я видел в её глазах восхищение, любовь и благодарность. А не вот это всё. И сейчас мне этого не хватает. Я поступил правильно – сделал то, чего никогда прежде не делал. Отступил. Пусть творит в этой зловонной луже что хочет. Всё-таки ее самодеятельность на пользу деревне.

Вот же дьявольщина! Эта новая Аделина притягивает к себе. Да я не могу выкинуть её из головы с нашего последнего разговора дома, во дворце! Что я испытываю к ней? Сам не понимаю.

Сначала в сердце была черная дыра. И сплошная горечь. Пытаюсь найти внутри остатки ненависти – и не нахожу. Сейчас в пустыне моей души из-под пластов песка начинает просачиваться прохладный источник с чистой водой. Тьфу-ты! Что за… Да я, кажется, превращаюсь в слабоумного поэтишку с пошлейшими стишками… И всё из-за нее!

Возвращаюсь во дворец и принимаю человеческий облик. С широкого балкона врываюсь в свою комнату. И резко останавливаюсь. С кресла при виде меня поднимается Джина.

На ней прозрачный пеньюар, который совсем ничего не скрывает. Пышная грудь соблазнительно колышется при резком порывистом движении. Темные локоны покачиваются, словно волны на ветру, и струятся по оголенным плечам.

Но ни ее сверкающие глаза, ни ее аппетитные формы, ни это неприличное предложение – меня не трогают. Лишь раздражают. Как и приторный аромат лилии и персика, который, кажется, можно пощупать – настолько плотным облаком он ее обволакивает.

Перед мысленным взором совсем другая. Та, которая шипела и ругалась на меня. Та, которая всколыхнула незнакомые доселе чувства.

Джина, покачивая бедрами, подплывает ко мне и заглядывает в глаза. Но видит в них лишь холод. Несколько мгновений стоит в замешательстве. Видимо, на другое рассчитывала.

– Что ты здесь делаешь? – моим голосом можно воду замораживать.

– Я, – Джина силится найти на моем лице хоть намек на желание. Не найдя, потупив взгляд, бормочет: – Хотела выразить вам своё почтение.

Раздумываю, как бы ее выпроводить, чтобы избежать слухов. Если ее в таком виде заметят выходящей из моих покоев, сплетен не избежать. А мне совсем не хочется, чтобы до Аделины дошли известия о том, что я кручу роман с другой.

Хоть в ковер заворачивай или с балкона выкидывай! Раздражение растет. Всё, чего я жаждал после полёта в Зеленую, – отдохнуть и собраться с мыслями. Видимо, отдохну потом.

Разворачиваюсь, выхожу на балкон, перекидываюсь в дракона и ныряю вниз – облетаю замок и сажусь на балконе Фарквала. Он, наверное, давно спит. Ну что ж, придется ему проснуться и выслушать мои распоряжения.

Во мне тонна усталости, но и бездна желания кое-что предпринять.