Текст книги "Никогда не было, но вот опять. Попал 4 (СИ)"

Автор книги: Константин Богачев

Соавторы: Алексей Борков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Удивили, Дарья Александровна! – одобрительно произнёс я. – Однако сдерём мы со старого кержака изрядную денежку.

– Но… – начала было Дарья.

– Никаких но, Дарья Александровна! Портрет хорош, а дед состоятельный. Так что пусть платит.

– А кто это? – снова вопросил Артемий, мельком глянув на дедовский портрет.

– А это, Артемий Николаевич, дед мой – Софрон Щербаков. Основатель будущей купеческой династии.

– Ваш дед? – изумился Гурьев. – И вы хотите взять с него за портрет деньги?

– Разумеется, Артемий Николаевич. Я ведь являюсь торговым агентом Дарьи Николаевны. Она творит, а я её картины и рисунки продаю. И то, что заказчик мой дед ничего не меняет. Единственное что я могу, это не брать с него мою долю, но делать этого не буду, пусть старик платит. Так, что если вы захотите что либо купить из творений Дарьи Александровны, то обращайтесь ко мне.

– Вот даже как! – развеселился Артемий. – Вижу, что вы своего не упустите. Кстати! – воскликнул Гурьев. – Согласились итальянцы на ваши условия.

Он взглянул на часы и стал прощаться. Уходя, сказал:

– В два часа, Алексей. Не опаздывайте!

Я тоже попрощался с Дарьей и пошел домой переодеться и поразмышлять. О чём говорить с петербургским чиновником я давно спланировал и даже написал три не слишком длинные записки. Одну про невесту будущего императора Николая Второго принцессу Алису Гессен-Дармштадскую, носительницы гена гемофилии. Вторую записку, об японском городовом, что поджидал с тупой саблей наследника российского престола. А в третьей записке писал о великом князе Георгии и его будущей болезни. Все три послания были снабжены припиской, что это всё случилось в другом мире. Записки я запечатал в конверты и написал сверху «Совершенно секретно». Я планировал передать их петербургскому чиновнику.

Спланировал-то я – спланировал, только вот этот гусь об этом не знает, и все мои планы могут пойти коту под хвост. А тут ещё итальянцы! Эк их припёрло! Согласились, значит заплатить. Как бы мне теперь этот петербургский интриган всю малину не обгадил. А ведь как бы эти двадцать тысяч пригодились. Ладно, что попусту гадать, встречусь с господином Мещеряковым, и всё прояснится, хотя это не факт. Может всё ещё больше запутаться.

Ровно в два часа, сияя, как начищенный медный пятак, я вошёл в знакомый кабинет. Застав там прежний ареопаг, я вновь вежливо поздоровался. На этот раз мне ответили, причем все трое по старшинству. Артемий, разумеется, промолчал, но кивнул. На этот раз я наглеть не стал и смиренно дождался приглашения присесть.

– Господин Забродин, в прошлую нашу встречу, мы немного не поняли друг друга. Поэтому я предлагаю забыть это недоразумение и начать наши отношения с чистого листа, – проговорил Мещеряков и снисходительно усмехнулся.

Не желает большой начальник извиняться за своё пренебрежительное ко мне отношение. Ну, тогда и я не буду извиняться за свою наглость и непочтительность.

– Уважаемый господин Мещеряков, я бы не сказал, что мы друг друга тогда не поняли, но я за конструктивный диалог. Поэтому задавайте вопросы, а я по мере своих возможностей буду на них отвечать.

– Дерзишь, юноша! – опять попытался наехать на меня Мешеряков.

Ну никак не хочет большой начальник разговаривать со мной на равных. Так и норовит указать мне,

убогому, моё место. Тут я вспомнил виденную в интернете фотографию, папуаса в «котеке» сидящего на каком-то заседании в ООН.

– Помилуйте, Ваше Превосходительство! Какая дерзость! Я просто предлагаю перестать мерятся «котеками» и поговорить, то есть поделиться информацией к обоюдной пользе.

– Чем меряться? – не понял меня Мещеряков.

– А ерунда! Просто к слову пришлось, – попытался откосить я от объяснений.

– А все-таки! – настаивал Мещеряков.

– «Котека» это национальная одежда мужчин одного племени папуасов в Новой Гвинее. Словами это не описать, если любопытно, то я нарисую.

– Нарисуйте!

Я конечно не художник, но рисовал получше, чем Остап Бендер вкупе с Кисой Воробьяниновым. Поэтому, взяв со стола листок бумаги и карандаш, быстренько изобразил гвинейца в его национальной одежде, обозначив стрелочкой предмет одежды.

– Вот «котека». Статусная вещь я полагаю, – подал листок Мещерякову.

– Вы это серьёзно? – подозрительно хрюкнув, спросил Мещеряков.

Я пожал плечами и сказал:

– Уверяю вас, все так и есть. Возможно, что-то подобное есть в отчетах Миклухо-Маклая, но я не уверен.

– Взгляните, Карл Оттович, что этот наглец изобразил, – расхохотался Мещеряков, протянув рисунок Граббе.

Тот, рассмотрев рисунок, засмеялся и передал его в свою очередь Артемию. И некоторое время в кабинете царило веселье.

– Ладно! Вы меня уговорили. «Котеками» меряться не будем, – коротко хохотнул Мещеряков. – Но вот как мне относиться к тому, что о вас рассказывают эти господа? – указал он на рядом сидящих полицейских.

– Отнеситесь предельно серьёзно, каким бы фантастическим этот рассказ вам не показался. Я полагаю, что фантазировать им не было никакой нужды, и они пересказали вам то, что им стало известно с моих слов или из других источников.

– Но в это невозможно поверить!

– Тем не менее я стою перед вами во плоти. Можете даже потрогать меня, только не щекочите, я щекотки боюсь. И потом, разве к вам на приём выстроилась очередь, таких как я? Я не отрицаю, что возможно, еще где-нибудь появился такой же «вселенец», но уверен, что толпой они не ходят, – произнёс я.

– Что за «вселенец»? – спросил Мещеряков.

– Вот Артемий Николаевич объяснит, – указал я на Гурьева.

– Я так перевёл одно слово, услышанное от итальянцев. Сначала я не совсем понял, что произнёс Поцци в разговоре с Сальвини, но после того как услышал историю Алексея, то счёл, что «вселенец» наиболее точный перевод слова «gli universi» в этом контексте.

– А не придумали вы это слово? – выразил сомнение точностью перевода Мещеряков.

– Даже если Артемий Николаевич и придумал это слово, то оно всё равно очень хорошо отражает суть явления. А именно – перенос памяти одного человека в мозг другого. В моём случае, память и сознание семидесятилетнего старика было внедрено в голову двенадцатилетнего мальчишки. И произошло это после встречи с шаровой молнией. Точно такой же шаровой молнией, что убила Георга Рихмана. Надеюсь, вам знакома эта история.

– Знакома, – произнёс Мещеряков. – Но молния академика убила, а вы-то живы.

– Жив, но это, скорее всего, стараниями госпожи Новых Феодоры Савватеевны, – сказал я и замолк поражённый мыслью, которая до этого времени не приходила мне в голову.

– Господа! – решил я высказать догадку. – Господа, а нет ли у кого из вас сведений о выживших после встречи с шаровой молнией.

Господа удивлённо переглянулись и трое отрицательно покачали головами, а Мещеряков очень внимательно посмотрел на меня и, открыв папку, что лежала на столе, достал оттуда листок и протянул мне.

– Прочтите!

История Прошки Котяха заставила меня немного офигеть. Если это правда, то я не единственный «вселенец» в этом мире. А что же итальянцы тогда разыскали в папских архивах? Ведь наверняка разыскали что-то. Иначе зачем им тащиться в такую даль.

– Господин Мещеряков, позвольте вопрос?

Тот кивнул головой, разрешая полюбопытствовать.

– Насколько достоверна эта информация? – потряс я листком.

– Как мне удалось выяснить, достоверность этого случая весьма велика. Так что вы можете сказать по этому поводу?

Я попытался представить себе, что могло произойти с тем, кто вселился в Прошку. Скорее всего, некий мажорчик на крутой тачке гнал на приличной скорости и одновременно разговаривал по мобильнику, ну и не справился с управлением. Разбился вдрызг, а его сознание перенеслось в бедного конюха.

– Полагаю, что это был мой собрат по несчастью. «Вселенец» – одним словом. О дальнейшей судьбе этого Прошки, что-нибудь известно?

– Ничего неизвестно. Вероятнее всего сгинул в войне с Наполеоном.

– Жаль, жаль! Но как говорят в Средней Азии – «Кисмет»! Судьба! Но есть ещё итальянцы и папский архив. Наверняка они что-то там разыскали иначе бы не припёрлись сюда за несколько тысяч верст.

– Кстати об итальянцах, вы не скажите, что им от вас надо и как они узнали о вашем существовании?

– Если я вам скажу, что написал письмо папе римскому, где предложил ему покаяться в грехах и перейти в православие, то вы, скорее всего мне не поверите. И правильно сделаете.

– А что у вас были такие мысли? – язвительно спросил Мещеряков.

– Да избави бог! В принципе мне нет никакого дела ни до папы римского ни до любого другого европейца, пока они не лезут ко мне.

– И чем же вам досадил понтифик? – продолжил язвить большой начальник.

– Про понтифика ничего не скажу, а вот некий аббат Бальцони направил год назад пару итальянских варнаков в Сосновку к госпоже Новых, чтобы каким либо образом заполучить одну фамильную вещицу доставшейся ей в наследство от бабушки. Повели эти ребята себя очень грубо, и нам с дедом пришлось их немного приструнить. Когда они осознали, что немного перегнули палку, то я с ними отправил письмо этому аббату с настоятельной просьбой отстать от женщины и даже немного пригрозил.

– Ты! Пригрозил? – от удивления Мещеряков даже сфамильярничал. – И чем же вы ему пригрозили?

– А ерунда! Просто настроение было весёлое, и я немного пошутил. Ну, ещё посоветовал поискать такую же вещицу в ватиканских архивах, где помимо бесчисленного множества документов, хранятся и всяческие артефакты, оставшиеся после сгинувших цивилизаций.

– Сгинувших цивилизаций? – ещё больше удивился Мещеряков. – Что вы имеете ввиду?

– Ну, хотя бы легендарную Атлантиду, о которой сообщал Платон в своих диалогах. Или у вас этого в платоновских текстах нет?

– Не знаю. Я не специалист. Возможно, такие упоминания и имеются. Но вы-то, откуда все это знаете?

– Да я много чего знаю. А Платона немного читал в другой жизни, хотя именно этот диалог, где Атлантида упоминается, всего лишь просмотрел.

– В другой жизни? – ещё больше удивился Мещеряков.

– Вот именно в другой, и это самое главное, о чем бы я с вами хотел поговорить.

Посол Западной Гвинеи на заседании ООН в национальном костюме.

Глава 9

Я окинул взглядом троицу полицейских и обратился к Мещерякову:

– Ваше Превосходительство! То, что я вам сейчас скажу, может стать предметом государственной тайны. Потому вы должны принять решение – посвящать в это ваших сотрудников или нет. Хотя если честно, то я уже кое-что разболтал ватиканским попам, когда написал письмо Бальцони. Сейчас-то я понимаю, что этого делать не следовало, но тогда я сам был в неком раздрае от всего со мной произошедшего, а потому действовал спонтанно.

– Тогда какие могут быть секреты от преданных слуг Государя. Говорите! – приказал Мещеряков.

– Хорошо! Дело в том, что я, вернее не совсем я, но для краткости буду пользоваться этим местоимением. Так вот господа я из будущего!

– Из будущего? – прищурился Мещеряков. – Как это прикажете понимать?

– В это трудно поверить, но это так. Я попал в тело этого подростка из 2021-го года.

Все четверо недоверчиво уставились на меня, наконец, Мещеряков заговорил:

– Но позвольте! Если вы из будущего, то наверняка вам известны и события, что произойдут в стране и мире.

– Известны! Беда только в том, что тот мир, хотя и очень похож на ваш, но другой.

–Как это другой? – изумился Мещеряков.

– Насколько я могу судить значимые события, произошедшие в том мире, повторяются и здесь, а вот события не значительные, не влияющие на ход исторического процесса, могут отличаться. Вот, к примеру, как здесь закончилась дуэль Пушкина и Дантеса?

– Ну, это всем известно, – сказал Артемий. – Пушкин был смертельно ранен, а Дантес убит наповал.

– А в том мире Дантес получил легкое ранение уехал во Францию и прожил ещё очень долго. Даже сенатором стал. Наверняка если придирчиво сравнивать, то различий этих будет ещё больше. Я вот в прошлый приезд в Барнаул узнал, что в этом мире нет великого поэта Некрасова, хотя литератор Некрасов имеется. Вот здесь я в недоумении. В том мире поэзию Некрасова изучают в школе, а то что он ещё и романы писал я даже и не знал. Отклонение, на мой взгляд, значительное, но видимо не фатальное.

– Вы шутите? – произнёс Мещеряков.

– Да уж какие тут шутки! А позвольте господа я задам вам несколько вопросов, чтобы как-то разобраться в этих различиях.

– Задавайте! – после непродолжительного молчания сказал Мещеряков.

Вопросов у меня было много, и я не знал с какого начать. Вспомнив, что предсказывал в письме Бальцони, решил спросить про австрийского кронпринца:

– Скажите господа вам что-нибудь известно про самоубийство австрийского кронпринца.

– Самоубийство? Год назад было известие о смерти кронпринца, но официально о самоубийстве не сообщалось.

– Неужели австрийцам удалось замять эту историю с Рудольфом и баронессой.

– Замять не удалось, но вы-то откуда об этом знаете.

– А… . Фильм смотрел. Кажется он «Майерлинг» называется, – машинально ответил я, думая о том, что в письме я оказывается, не предсказывал, а сообщал о свершившемся факте.

– Фильм? – с недоумением спросил Мещеряков. – Что это такое?

Чёрт! Сколько раз себе говорил, что надо следить за языком, но я действительно о самоубийстве кронпринца и его любовницы впервые узнал из этого фильма.

– Фильм, кино, синема! Вы скоро столкнётесь с этим техническим достижением. Смысл его, запечатлеть на плёнке с помощью кинокамеры человека в движении, а потом воспроизвести это на белом экране в затемнённой комнате. Принцип работы кинокамеры как у фотоаппарата, только нужно сделать двадцать четыре снимка в секунду. В том мире первые фильмы были показаны не то 1895, не то 1896 году. Я думаю, что кино и в этом мире скоро появится.

– И вы знаете фамилию изобретателя этого аппарата?

– В том мире это были братья Люмьеры. Французы. Скорее всего, и здесь кинематограф они же изобретут. Кстати, кино -сильнейшее средство пропаганды, для страны с очень большой долей неграмотного населения. Важнейшим из искусств, назвал его, один из самых умных правителей того мира.

– Поясните! – приказал Мещеряков.

– Да просто всё! Возьмите театр! Вы же не будете отрицать, что это не только интересное зрелище, но ещё и любая пьеса, пусть даже самая комедийная и пустая вызывает у зрителя эмоции и исподволь формирует у молодых людей определённый взгляд на жизнь. Но театров мало и простой люд туда не попадает. С появлением кино у вас появляется возможность запечатлеть короткий выразительный спектакль на плёнке и показывать его публике за небольшие деньги. Причем повторять его столько, сколько раз на него будут собираться зрители.

– А какое это имеет отношение к пропаганде? – спросил Граббе.

Похоже до господ не доходит. Ну что ж начнем издалека.

– Скажите господа, вам известна некая Вера Засулич?

– Известна! – поморщился Мещеряков.

– Значит и здесь она стреляла в некого Трепова, довольно тяжело его ранила, но была оправдана судом присяжных. Так?

– Так. Только стреляла она не в «некого Трепова», а в петербургского градоначальника Фёдора Фёдоровича Трепова.

– А почему эта барышня так рассердилась на такого большого вельможу? Уж не за то ли, что этот идиот в угоду своему самомнению приказал высечь некого арестанта за то, что тот не снял перед ним шапку при повторной встрече?

– Молодой человек вы забываетесь? – холодно произнёс Мещеряков. – Кто вы и кто Федор Федорович Трепов. К тому же он уже умер.

– Понятно! Но как говорил Конфуций: «О покойниках говорят только хорошее или ничего кроме правды». Так вот, правда в том, что этот несомненно достойный господин принес самодержавию больше вреда, чем любое тайное общество. Но я не об этом.

– И о чем же?

– О кинопропаганде разумеется. Вот представьте, что вы смотрите фильм, где в начале полицая арестовывает молодого человека в студенческой тужурке. Кстати арестовывает совершенно ни за что. Просто он шёл мимо места, где проходила какая-то незаконная акция. Молодой человек несколько худоват, но вполне симпатичен. Вот он в компании таких же арестованных прогуливается по тюремному двору и тут мимо арестантов в сопровождении свиты проходит очень сердитый господин в мундире, на котором сияют разнообразные награды. Господин этот малосимпатичен. Арестанты как им и положено все снимают шапки и молодой человек тоже.

Затем тот же господин выходит из какого-то помещения в еще большем раздраженном состоянии и, снова проходя мимо арестованных, видит, что один из них, пребывая в задумчивости, шапку не снял. Он по-видимому полагал, что один раз поприветствовал большого начальника и довольно. Но большой начальник не стерпел такого пренебрежения и приказал молодого арестанта выпороть, чем нарушил положение о запрете телесных наказаний. Симпатичного молодого человека жестоко и унизительно наказали, отчего он впал в безумное состояние.

Узнав об этом, его невеста, очень красивая девушка с огромными выразительными глазами, некоторое время мечется по комнате, заламывая руки и закатывая глаза. Наконец приняв решение, она идет в оружейную лавку, покупает там револьвер и, спрятав его в муфте, является в приемную градоначальника, и там, не говоря худого слова, (кино-то немое) стреляет прямо в начальственное пузо. Девицу грубо хватают набежавшие люди в мундирах.

И следующий эпизод. Суд присяжных. Гордая и не сломленная красавица. Красноречивый адвокат. Солидный председатель суда. И присяжные выносят решение: «НЕ ВИНОВНА». Это написано большими буквами на экране. Красавица выходит из зала суда, её аплодисментами и цветами встречает восторженная толпа. Ну как вам господа такой фильмец? Впечатляет? А главное вполне правдив. Не так ли господин Мещеряков?

– Да уж! – произнёс Мещеряков.

– Вас вполне впечатлил рассказ, что конечно говорит о вашем развитом воображении и привычке читать художественную литературу. Но вас гораздо больше впечатлит, если вы посмотрите эту историю в исполнении хороших артистов. И что особенно важно, главных героев, а именно молодого человека и его невесты играют очень симпатичные артисты, а большого начальника и других носителей мундиров, будут играть артисты, загримированные если не в злодеев, то в весьма неприятные личности. И всё это будет показано довольно большой аудитории молодых и малограмотных людей. Я полагаю, что после таких показов, можно недосчитаться ещё парочки градоначальников. Вот вам господа пример кинопропаганды.

Я посмотрел на задумавшихся полицейских, видимо их, действительно впечатлила перспектива такого рода киношедевров. Наконец, Мещеряков произнёс:

– Но этого не будет. Цензура запретит показ такого, как вы его называете, «фильма».

– Разумеется, запретит! Но ещё из библии известно, что запретный плод сладок. А потом, создатели фильмов ребята талантливые и ушлые и они найдут ещё немало способов, как обойти цензуру и донести свои измышления до зрителя.

– Ну это ещё когда будет, – сказал помощник исправника Граббе.

– Ах господа! Бег времени неумолим! Научно-технический прогресс его только ускоряет. Вы и оглянуться не успеете, как уже будете зрителями фильма по только что рассказанной истории.

– А почему вы Алексей думаете, что именно эта история будет положена в основу этого как вы его называете «фильма», – спросил Гурьев.

– Я так не думаю. Наоборот я уверен, что у нас такой фильм не снимут. А вот скажем в Англии, вполне могут, чтобы показать всем какие нехорошие эти русские. А кстати, я как-то не совсем понимаю вашего Трепова. Ведь для аристократа какой-то арестант не более чем грязь под ногами. Я полагаю, что английский лорд обратил бы на этого арестанта не больше внимания, чем скажем на муравья. Это что, русская традиция столь бурно реагировать на такие мелочи?

Я посмотрел на Мещерякова. Тот немного покривившись, нехотя произнёс:

– Видимо Фёдор Фёдорович не посчитал такое пренебрежение к его званию мелочью и вспылил.

– Аристократ разгневался на «муравья» не заломившего шапку при появлении его сиятельства? – насмешливо спросил я.

– Дело в том, что при всех его несомненных заслугах, Фёдор Фёдорович происхождения несколько затемненного. Он приемный сын действительного статского советника Ф.А. Штенгера. Ходили слухи, что его отцом был Великий князь Николай Павлович – будущий император Николай Первый. Хотя, на мой взгляд, это утверждение весьма сомнительно.

– Вот как! Тогда конечно становится понятней, такая странная реакция градоначальника. Дяде во всякой мелочи чудилось напоминание о его туманном происхождении.

Почему-то у меня в памяти всплыли строчки замечательного поэта Олега Чухонцева читанные в той жизни.

«Наше дело табак,

коль из грязи да в князи

вышло столько рубак,

как собак на Кавказе.

Вышло столько хапуг

из холопов да в бары,…»

– Что вы там бормочете? – услышал я вдруг голос Мещерякова.

– А…! Не обращайте внимания, просто вспомнил кое что.

– Мне кажется господин Забродин, что вы пренебрежительно относитесь к главной опоре российской государственности.

– Простите Ваше Превосходительство! Вы это о чём? – с недоумением спросил я.

– О дворянском сословии, разумеется, – произнёс Мещеряков.

– Вы действительно думаете, что дворяне являются такой опорой? – удивился я.

– А вы так не считаете? – с некоторой холодностью спросил Мещеряков.

– Видите ли, уважаемый господин Мещеряков, я в некотором отношении похож на казахского певца-акына, который едучи на коне, поет то, что видит. Так вот я вижу, что потомственное российское дворянство упускает свой шанс по-прежнему оставаться опорой престолу.

– Упускает шанс? – переспросил Мещеряков. – Извольте обосновать ваши домыслы.

– До конца восемнадцатого столетия дворяне действительно были одной из двух главных опор престола. Второй опорой было многочисленное крестьянство. Лишь эти два сословия были кровно заинтересованы в сохранении и усилении самодержавия и находились в своеобразном симбиозе друг с другом. Крестьяне, являясь основным податным сословием, несли немалые тяготы обеспечения остальных хлебом насущным. Дворяне же также несли тяготы в основном военной службы, платя подати кровью. А после освобождения дворян от обязательной службы, поместное дворянство из опоры стало довольно быстро превращаться в гирю на ногах самодержавия. А на крестьян свалился ещё и рекрутский набор. Так что им пришлось нести двойные тяготы.

Мещеряков жестом остановил поток моего обличительного красноречия:

– Вы господин Забродин очень сильно упрощаете, описывая ситуацию с «Жаловонной грамотой дворянству». И очень слабо разбираетесь в этом вопросе.

– Не буду спорить. Но я знаю конечный результат всех этих телодвижений призванных утвердить дворянство в качестве главной опоры самодержавию. В том мире кончилось всё это для дворян довольно плохо. И здесь, судя по реакции нашей интеллигенции на оправдание несомненной террористки Засулич, кстати дворянки, всё идёт к тому же.

– Мне кажется, что вы господин Забродин, слишком много внимания уделяете этому незначительному эпизоду, – сказал Мещеряков.

– Нет господа, я специально заострил внимание на деле Засулич. В том мире это событие в некотором смысле оказалось знаковым и то, что оно и здесь произошло, наводит на определённые мысли.

– Вы сказали мысли. Так поделитесь с нами плодами ваших измышлений, – саркастично сказал Мещеряков.

– Отчего не поделиться, конечно же поделюсь. Так вот если и здесь произошёл этот эпизод, то это означает, что ваш мир идёт по тому же пути, что и мир моего alter ego. И у вас впереди менее тридцати лет. Если ничего не изменится, то вас, господа, начнут вешать на телеграфных столбах.

Все четверо изумлённо на меня уставились. Наконец Мещеряков, прокашлявшись, произнёс:

– Извольте объясниться господин Забродин!

– В том мире в 1917 году в России произошла революция. Вернее даже две. Февральская, когда генералы заставили царя отречься от престола, а буржуазия создала Временное правительство и Октябрьская, когда партия большевиков в союзе с левыми эсерами и анархистами свергла уже временное правительство. А потом два года шла гражданская война. В результате дворяне и высшая аристократия были частью уничтожены, частью отправились в эмиграцию, а частью перешли на сторону новой власти. Вот так господа!

– Этого не может быть! – твёрдо сказал Мещеряков.

– Не может быть говорите? Убийство цасаревича Алексея, императора Петра Третьего, императора Павла Первого, бунт 1825 года – про это вы уже забыли? Разве в этом мире не было французской революции и головы дворян не летели в корзины на парижских площадях? – ухмыльнулся я. – А кстати, кто у вас директор Департамента? Случайно не Петр Николаевич Дурново?

– Пётр Николаевич и совершенно не случайно. Но к чему вы это о нём вспомнили.

– Дело в том, что в том мире я читал одну книжку, «Большая Игра» называется. Вот в ней говорится, что Пётр Николаевич Дурново в 1914 году подал царю Николаю Второму записку, где с удивительной точностью предсказал будущие события и ту катастрофу, что случится с Российской империей буквально через три года. К сожалению его не услышали.

– Вы это серьёзно? – удивился Мещеряков.

– Серьёзнее некуда.

– По вашему получается, что всё предопределено и катастрофа неизбежна? – вмешался Граббе.

– Я так не думаю, но если в 1904 году в этом мире случится русско-японская война и Россия в ней проиграет, как это было в том мире, то катастрофа очень вероятна.

– Но этого не может быть! – воскликнул Артемий. – Япония победит Россию! Это же совершенно невозможно!

– Вот и в том мире думали, что мы японцев шапками закидаем. Но – увы! Не получилось! Видимо шапок не хватило! А может железная дорога до Владивостока была с маленькой пропускной способностью? Может уровень развития техники у нас будет ниже? Причины поражения они разные и их много.

– Вам не кажется, господин Забродин, что ваша ирония по поводу тех событий не совсем уместна, – строго сказал Мещеряков. – Пусть и в другом мире Россия по вашим словам потерпела поражение, а вы по этому поводу ёрничаете.

– Я не ёрничаю, я злюсь. И потом, я в этом мире меньше двух лет, но же начал делать кое-что, чтобы здесь такого унизительного поражения не случилось, – самонадеянно заявил я.

Мещеряков, Граббе и Гурьев уже в который раз за время встречи удивлённо уставились на меня. Молчащий и старающийся не отсвечивать, урядник Евтюхов ухмыльнулся в роскошные усы и одобрительно мне кивнул. Наконец Мещеряков язвительно заметил:

– А позвольте узнать, юноша, что же такого вы делаете для победы в будущей войне? Если конечно это не секрет.

– Конечно же это секрет, но я вам верю, тем более, что на данном этапе секрет этот не очень большой.

– И всё же…! – настаивал Мещеряков.

– В том мире Его Величеству Александру Третьему приписывают высказывание, которое в этом мире он возможно ещё не произнёс: «У России есть только два союзника – её армия и флот». Так вот, я начал работу над появлением у России третьего союзника – авиации.

Глава 10

Уже в который раз присутствующие смотрели на меня как на говорящую обезьянку, с удивлением и сомнением. Даже невозмутимый Евтюхов, после этих слов с видимым интересом на меня глянул. Интересно, что на сей раз, ввергло их в подобие кратковременного ступора. Слова про некую «авиацию» или то, что я процитировал царский афоризм? Всё-таки, видимо, второё. Что и подтвердил Мещеряков, строго меня спросивший:

– Отчего вы решили, что это высказывание принадлежит Его Величеству.

– Видите ли Ваше Превосходительство, эти слова в том мире были выбиты на памятнике Александру Третьему. Памятник был открыт в городе Ялта в 2017-ом году. Так что у меня есть весомые основания утверждать, что данное высказывание принадлежит нынешнему императору.

– Ну, хорошо!Оставим это! А что это за «третий союзник»?

Заинтересовался, значит, Его Превосходительство вопросом об авиации.

– Авиация, военно-воздушный флот. Название не суть. Главную основу такого флота должны составить не дирижабли, что уже есть, а самолеты. То есть летательные аппараты тяжелее воздуха.

– Вот как! И где же имеется такое чудо? – насмешливо спросил Мещеряков.

– Пока нигде, хотя попытки создать такой аппарат предпринимаются по всему цивилизованному миру, в том числе и у нас. Вам известен Можайский Александр Фёдорович?

– Контр-адмирал? Слышал о таком. Изобретатель «воздухолетательного снаряда», но там ничего не получилось. Снаряд не полетел.

– А он и не мог полететь. Паровозы не летают. А на самолёте Можайского двигатель стоял паровой. Но сама компоновка: крыло, двигатель и воздушный винт, вполне рабочее. И если бы нашёлся, кто-нибудь с деньгами и помог Можайскому с финансированием, то тот, пожалуй, смог бы сделать летающий прототип. В том мире первый полёт совершили братья Райт в 1903-ем году. Я же намерен полетать уже этим летом, но, правда, не на самолёте.

– И на чем же? – спросил Мещеряков.

– На мотоплане или параплане с мотором.

– На параплане? Это ещё что такое?

– Это крыло такое из шёлка. Да вон господа Гурьев с Евтюховым уже видели параплан. А, в общем, можем и вам показать, если конечно местные власти дадут письменное разрешение на такую демонстрацию и, главное, если погода позволит.

– Ну, за погоду не ручаюсь, а местные власти позволят. Не так ли, Карл Оттович?

– Да я уже этот вопрос решил. Многие и сами не против поглядеть на полёты. Вам, господин Забродин, надо благословение на полёты от священников получить. Зайдите в Никольскую церковь к отцу Антонию, он проведёт надлежащие обряды перед вашими полётами.

– Обязательно зайду, Карл Оттович, – обрадовался я.

Похоже, дёшево отделался, надо только в церковь пожертвование сделать. Ладно, заскочу к отцу Антонию, ещё бы знать кто это такой.

– Тогда в ближайшее воскресение прошу на показательные выступления аэронавтов города Барнаула. Но только господа, при условии подходящей погоды и небольшого восточного ветра, – возвестил я.

– Из ваших слов я понял, что параплан и самолёт, хотя и предназначены для полётов, но вещи разные, – заметил Мещеряков.

– И да, и нет. Несомненно, оба они относятся к классу летательных аппаратов тяжелее воздуха, но если параплан и даже мотоплан, которого ещё нет, но который, я надеюсь, к лету появится, относится к разряду игрушек для молодых и более-менее обеспеченных людей, то самолёт это вполне серьёзная боевая машина. Если начать его делать сейчас, то, при должном подходе и нормальном финансировании, к началу войны с Японией можно получить воздушного убийцу линкоров, что в войне с островным государством, имеющим сильный флот, немаловажно.

– Да откуда же у Японии сильный флот? – воскликнул Артемий Николаевич.

– Наши заклятые друзья – «нагличане» подсуетятся и хорошенько в Японию вложатся, ну и натравят на нас самураев.