Текст книги "Космиты навсегда"
Автор книги: Константин Лишний
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
– А Штирлиц – скотина и русский шпион! Хи-хи-хи… Хи-хи-хи…
– Не гони, волосатый, Штирлиц – это победитель вампиров, в фильме «Ночной дозор» за Борманом гонялся с электродрелью… с огромным трудом, но все ж убил вурдалака… Хи-хи-хи…
– А тофарич Стяльин… – сказала Герда. – Ефрей… Хи-хи-хи…
– Не свисти, фашистская морда, Сталин ваще грузин, голимый твой арийский юмор, – сказал я. – А твой Гитлер – чукча со льдины! Хо-хо-хо… Хо-хо-хи-ха…
– По крутой извилистой дороге ехал безколесый грузовик, ехали на поминки уроды, ехали живого хоронить… – спел доктор. – Это про нас. Ха-ха-ха… Хе-хе-хи…
– Урод – твой дед… Ха-хи-хихи…
– Ето которий ф туальете потонуль? – спросила Герда. – Хи-хи-хи…
Ехали весело, спору нет. Долго ли, коротко, но постепенно смех с бредом поутих, дока опустил окна и проветрил салон катафалка. Делец из гостиницы не обманул – после «хи-хи» наступило приятное теплое облегчение… Жизнь прекрасна. Я обнял Герду и шепотом поделился с ней своими грандиозными эротическими планами на сегодняшнюю ночь. Она в очередной раз со всем согласилась, и высказала свои предложения, от которых меня прошибла дрожь, после чего мы умиротворенно принялись глазеть в окна…
Идеально ровный автобан, по которому мы ехали, меня уже не удивлял, а вот небольшие села, которые мы то и дело проезжали, вызывали восхищение. Аккуратненькие, дороги асфальтированные, домики нарядные, у домиков личные автомобили, все чистенько, свежевыкрашено, побелено, и никаких пьяниц под заборами. Чудеса. Крестьян мы с Гердой уже встречали, но стало очевидно, что те люди работали и были одеты в рабочие одежды. Не занятых делами мы видели из окна – элегантно одетые и на крестьян вовсе не похожи. Чувствуется, что колхозов здесь больше нет. Проведя в свое время коллективизацию, Сталин получил возможность отбирать у крестьян зерно задаром и эшелонами гнать его на экспорт, помимо лесоповала и прочего это был мощный источник денег на индустриализацию. В этом мире Сталин колхозы отменил в тридцать девятом, а в моем они, по большей части, сами передохли. У здешнего Сталина планы были явно не такими, как в моей советской родине…
Я полез в рюкзак, вытащил из него «Материалы ХХХI съезда КПСС», раскрыл книгу наугад, прочитал первое, что попалось на глаза, и слегка удивился. Вместо ожидаемого привычного бреда типа повысить надои, увиличить сдир шкур и неустанно крепить мир во всем мире, я вычитал вполне конкретную рекомендацию: «…Все памятные знаки, связанные с движением декабристов, демонтировать, улицы переименовать, контроль за исполнением поручить горисполкомам на местах, отчитаться о выполнении поставленной задачи не позднее декабря 2006…»
Странноватое решение, я с ним согласен, но неужели бонзам заняться больше нечем? Конечно, нечем! Тут ведь НЭП, государство в экономику не вмешивается, а лишь направляет ее струи, так что времени на разборки с декабристами у него достаточно.
Декабристы… Давным-давно я учился в школе, сидел на уроках и тупо пялился в окно. За окном буянила перестройка и подыхала нежизнеспособная эволюционная ветвь, именуемая СССР; вонища гниения смрадно расползалась по стране, но до трупного окоченения было еще два года. В те времена я был безобразно молод и непростительно глуп, на доброе, разумное и вечное с прибором клал, а все сущее мне было по барабану и до лампочки. Я окончил школу, а через год СССР окочурился, ясное дело, на поминки я не пошел…
Лицо любой эпохи, ее честь и совесть – это школьный учитель истории. У нас это был Шурик Худобец. Активист-затейник и прогрессивный комсомольский вожак, одухотворенный смрадными заоконными миазмами. Этот деятель пыжился вводить в обучение новые методы и однажды провел «прогрессивный» урок. Он поставил перед классом задачу: решить, состоялась бы «Великая октябрьская социалистическая революция», если бы не произошло восстания декабристов. Тех, кто считал «да», он посадил в правом ряду, кто говорил «нет» – в левом, а тех, кто сказал «без понятия» – это был я и мои школьные дружки-раздолбаи, разместил в среднем ряду изображать мечущееся «болото». С этой задачей мы отлично и весело справились, но ни к правым, ни к левым не примкнули, ибо толково аргументировать свою точку зрения они не смогли. Прозвучал спасительный звонок, урок закончился, и мы с дружками бодро отправились в туалет курить и обсуждать сравнительные достоинства и длину юбок девчонок нашей школы, но по какой-то прихоти моей памяти тогдашний урок и поставленный на нем вопрос я не забыл никогда… Прошло много лет, и ответ я нашел….
Я не мог, да и никто из моего класса не мог дать аргументированный ответ на уроке лишь потому, что усатый комсомолец Шурик, озадачивший нас проблемой, не дал нам на занятиях никаких сведений, от которых можно было бы оттолкнуться. Вместо фактов и истинного механизма «революции» гордость нашей эпохи Худобец пичкал в наши юные дурные головы диковинную чушь. Термин «коммунистический переворот» нам назван не был, а для описания предпосылок и практического воплощения переворота наш учитель использовал громоздкую схему: низы не могут жить по-старому, верхи не могут управлять по-старому, а то и вовсе не хотят этим заниматься и так далее. Фигурные скобки, указующие стрелочки и столбцы аргументов придавали этой схеме в наших тетрадках больш ого академизма, а Шурик прогрессивно требовал от нас твердого запоминания этой дикости. Эта схема – мутный бред, анемичный задохлик, вскормленный в недрах Института марксизма-ленинизма. Шурик заражал наши головы этой ахинеей, чертил стрелки, объяснял нам правильность и неоспоримость этой белиберды, но совсем забыл втиснуть в эту абракадабру самые важные слова – Первая мировая война! К этому надо было добавить следующее: «тупица-идиотик Николай Второй», слова «дезертиры» и «пораженцы», а также «немецкие деньги» и «предатель, немецкий шпион, враг народа Ленин». Худобец этого не сделал, на это у него не хватило сил, зато гонять нас из сортира за курение он был большой мастер и дока, тут он был силен, а вот объяснить нам, как войну империалистическую перевести в войну гражданскую и где для этого брать деньги и подельников – он не сподобился. Или он сам не знал? Если не знал – то пошел он в задницу! А если знал, но не сказал – то все равно пошел он в задницу!
Дурацкая вылазка 14 декабря 1825 года, гордо носящая титул «Восстание декабристов», к событиям 1917 года отношения не имеет, ибо бандита Ленина вдохновил не «подвиг» декабристов, а Первая мировая война и возможность перевести ее в гражданскую. Все. А была ли заваруха на Сенатской площади, или нет – какая к черту разница! Главное – была война. Во время Русско-японской войны 1905 года Российская империя тоже содрогалась от «революции», но бог миловал, отделались легким испугом, а во время Первой мировой Российская империя погибла, жаль… Пырнул Ленин в спину ножиком воюющую Родину и убил ее. За это он положен в мавзолей. И правильно! Пускай он лежит там вечно! Пускай его никогда не предадут земле! Пускай его душа никогда не обретет покоя!
У меня сложилось ощущение, что наш великолепный активист-комсомолец и по совместительству «историк» и слыхом не слыхивал ни о Русско-японской войне, ни о Первой мировой, ни о попытках вооруженных переворотов, ни о чем вообще, разве что краем уха он где-то уловил, что когда-то давно, но он не помнит где, была Римская империя и там, дескать, Спартака изрубили в капусту. Вот это очень актуально! Об этом он знал больше, чем о коммунистическом перевороте семнадцатого года, в следствие которого народу сгинуло в тысячи раз больше, чем вся Римская империя искрошила в сечах и поножовщине со дня основания Рима! Вот это его интересовало, а еще декабристы. Про этих бунтарей он даже нам вопросы каверзные задавал, пытался добиться ответа на вопрос, сколько будет пятью пять, не объяснив, что существует таблица умножения и правила сложения. Гениально. Очень прогрессивно…
Вопрос, поставленный комсомольцем, не мог быть осмыслен без четкого понимания семнадцатого года, ну да черт с ним, с годом, но ведь Шурик изображал прогрессивные устремления, отчего же он не задал вопрос в другой форме? Такой, при которой знание механизма «революции» не обязательно: «состоялась бы «Великая октябрьская социалистическая революция», если бы восстание декабристов удалось?». Ответ на этот вопрос радостней: не было б никакого переворота, культура, имеющая вековые традиции, не была бы уничтожена, не было бы диктатуры и красного террора, не было бы Гражданской войны, не было бы красных палачей Якира, Корка, Уборевича, Путны, Ягоды, Ежова, Берии, Эйдемана, Дыбенко, Фельдмана, Примакова, Бонч-Бруевича, Тухачевского, Блюхера, Котовского, Чапаева и прочих бешеных красных командиров и комиссаров, не было бы ленинских расстрельных ям, не было бы сталинских расстрельных ям и подвалов, никто б не привел к власти Гитлера, никто не втравил бы мир во Вторую мировую войну, не было бы Хрущева с лакированной туфлей в руке, не было бы Жукова и гонки вооружений, не было бы деградации и вырождения, не было бы перестройки, не было бы СНГ, десятки миллионов людей не сгинули б за зря, и Шурик Худобец не морочил бы головы своим ученикам…
Так бы и было, но не потому, что декабристы устроили б рай в России – их бы скоро скинули, а потому, что, удайся им задуманное, если б они таки отрезали башку Николаю Первому – линия престолонаследия изменилась бы. В опасные годы Первой мировой у власти не оказался бы слабак Николай Второй, а любой другой царь, будь он хоть на полпальца умнее Николая, загнал бы всю ленинскую банду в каземат и запырял штыками, полюбовался бы зрелищем вывернутых ленинских кишок, восхитился бы предсмертной агонией Троцкого и, удовлетворенный, удалился бы с чувством выполненного перед Отечеством долга пить чай. А если б эти гады смылись куда-нибудь за границу, то царь послал бы за их головами Фандорин-сана, вооруженного катаной. Уж кто-кто, а ниндзя Фандорин порадел бы за Отечество и оттяпанную башку Ильича к ногам царя предоставил, получил бы заслуженную награду, вернулся к себе на квартиру и углубился в медитацию, дабы набраться сил для новых свершений…
Без сомнения, декабристы не удержали бы власть. Чтобы удерживать власть, надо быть умным и решительным, а события на Сенатской площади убеждают нас в обратном. Чудовищная некомпетентность и глупость – больше ничего сказать нельзя. Даже боевой отряд, с опозданием отправленный на отрезание царственной головы отточенным ножиком – и тот ошибся адресом и жидко обделался встретив горстку защитников престола, был смят и обращен в бегство. Это, что ли, показатель ума? Это дурость. Действовать надо было быстро и решительно: резать головы, грызть глотки, вытряхивать души, наматывать кишки, палить из пистолей, убивать и топтать, а не дожидаться подхода вражеской артиллерии, а самое главное – перед таким ответственным делом не мешало бы похмелиться!
Но предположим, что пушки увязли в снегу, а новоиспеченного монарха таки нашли и прикончили. Что было бы? Это не сложно, были прецеденты – Великая французская революция: десяток лет поплескались в крови, потом пришел Наполеон и всех разогнал к чертовой матери. То же самое было бы и в России, и от этого была б великая польза для потомков. Россия бы перебесилась, переболела вирусом бешенства и кровопускания еще тогда! Случись потом Первая мировая или нет – память о революционной кровищи была б еще свежа и никакому идиоту не захотелось бы повторения кровавого банкета! Ну а если б такой и нашелся, то ему бы быстро серпом по яйцам рубанули, а молотом в голову двинули! А рыжую бороденку вырвали б вместе с челюстью!
Так что, как ни крути, успех восстания декабристов мог стать залогом сохранения империи – той, которую «мы потеряли» в семнадцатом году, – но эти бунтари обделались, не за что их помнить и восхвалять. Всякая болтовня о том, что они, дескать, крутые ребята, ибо они дерзнули, не выдерживает критики. Если бы Леонардо да Винчи замыслил свою бессмертную Джоконду, но никогда ее не изобразил, то идиотов восхвалять великий, но нереализованный замысел не нашлось бы. Никто не хвалил бы Леонардо за дерзость, гениальность и величие нереализованных замыслов. А в моем мире декабристам поют незаслуженную хвалу… Да за что? В этом мире государство решениями ХХХI съезда КПСС пытается дутую славу изъять. Правильно – это лишь восстановление исторической справедливости...
А вот если бы декабристы одержали победу и уберегли Российскую империю от коммунистического переворота, то я бы первым отстегнул денег на возведение этим парням величественного монумента, историки вписали и обессмертили бы их имена в контексте «Великой российской революции», а граждане помнили бы этих людей и содеянное ими лечебное кровопускание так же, как французы помнят Марсельезу Руже де Лиля…
***
– Чего приуныли? – спросил док.
– Скучная книга попалась, – сказал я, – «Материалы ХХХI съезда КПСС».
– Странный выбор… эта ерунда годится только для повышения степени мучений моих клиентов, надо будет приказать Марии громко читать вслух эту книженцию в момент, когда я манипулирую в полости рта пациентов… Пускай помучаются! Доведут зубы до состояния исступления, а потом к доктору бегут: спасите! помогите! А регулярно чистить зубы они не пытались? Все удалять! Да так, чтоб кровища рекой лилась!
– Ну, ты и страшный дядька!
– Есть такое дело. Страх – хорошее чувство. Когда человек пугается, в кровь выделяется адреналин и эндорфины, а эндорфины – это аутонаркотики, отсюда следует, что чем чаще человек пугается, тем ему больше хочется пугаться. Поэтому мои клиенты, которые перетерпели хоть один прием, приходят ко мне снова и снова, иногда даже без причины. Эндорфинов хотят, а я им их даю, за солидное вознаграждение, конечно.
– Ето очьень циньично, – сказала Герда.
– Доктор обязан быть циничным, если он будет искренне сочувствовать пациентам, то падет жертвой «сострадательного состояния», а кому это надо? Кому надо превращать чужие страдания в свои собственные? И вообще! Нет на свете ни чужого горя, ни чужих детей, но не потому, что их не существует, а потому, что всем на эти материи наплевать. Подобное утверждение не распространяется лишь на мать Терезу.
– Как говорят в Одессе: «Не делайте ваши проблемы нашими». Это имеется в виду?
– Оно… А еще эндорфины выделяются в кровь при любых видах экстремального спорта…
– Так что? Один поход к стоматологу заменяет восхождение на Эверест?
– В точку, – кивнул Похмелини. – А помимо экстрима и страха эндорфины выделяются при ритмических сокращениях мышц, поэтому в моде дискотеки с музыкой типа сплошной барабан бум-ца-бум-ца-бум-ца. Попрыгаешь с полчасика на танцполе и прибалдеешь, даже без всякого экстази.
– Экстази – эмулятор счастья? – спросил я.
– Эмулятор действия эндорфинов! Но ничего страшнее этой дряни в мире наркотиков нет! Это хуже героина! В результате даже однократного приема экстази можно заполучить органическое повреждение мозга и навсегда остаться дураком. Понял, волосатый?! – Доктор развернулся и прожег меня суровым взглядом.
– А чего сразу я? Я вообще в химию не верю! Мне больше по душе индуска мать Тереза! Ее ведь в миру зовут Агнес Ганжа – значит свой человек…
– Спору нет, – согласился док. – Толковая старушенция, да и ганж в Индии знатный произрастает… Хи-хи…
– Доктёр, а шьто фи есть гофорьить прё ритмичиский сокрачений? – невинно поинтересовалась Герда, завлекательно хлопая глазками…
Никогда мне не понять женщин, серьезно ли они говорят? Верят ли в то, что говорят? Может, издеваются? Может, паясничают? Что вообще они творят – неразрешимая загадка! И не решить ее ни Платону, ни Пифагору, ни Пармениду, ни Аристотелю, ни Сократу! Даже если эти древние умники призовут на помощь мудрейшего Эдварда Радзинского – все ровно дохлый номер, к консенсусу не придут. Будут дергать друг друга за бороды и кудри, рвать туники, лупасить диалектикой в голову, анамнезисом по заднице, идеей блага по мордасам, а софистикой по горбу…
– Про ритм и темп тебе волосатый расскажет, – сказал Похмелини, а я утвердительно закивал головой. – Селезенкой чую…
О том, как не удалось спокойно распить горилку «Первак»
Ближе к вечеру мы достигли пределов Украины – об этом я догадался, когда машина проехала мост, перед которым стояла табличка «Река Уж», значит; уже и до Киева не слишком далеко…
– Корчма! – воскликнул док и начал съезжать с трассы. – Подзакусим!
– О нет… – пробурчал я себе под нос.
То, что все это закончится очередной пьянкой, я не сомневался. Стоит мне остаться в этом мире на одном месте больше пятнадцати минут, как сразу в руках оказывается выпивка и стопки, а уровень алкоголя в крови взлетает до показателей, близких к летальным… Надо драпать из этого мира на фиг! И побыстрее!
Доктор припарковал катафалк у двухэтажного терема, сложенного из сосновых стволов, и мы вылезли из машины. Корчма называлась «Иван Подкова», на первом этаже находился просторный зал метров пятнадцать в длину с парой десятков столиков, в дальнем конце зала расположилась массивная стилизованная барная стойка из неструганых бревен. Ничего такой гадюшник, в моем вкусе. Никакой дрянной музыки, типа шансона, совсем немного посетителей, уютно и тихо…
Мы расселись поближе к стойке, заказали комплексный обед, и шустрый дородный официант в вышиванке лихо застелил новую скатерть и уставил наш столик национальными украинскими блюдами: борщ, залитый в хлебину, галушки, вареники, дымящаяся колбаса, картопля со шкварками, свежие помидорчики и огурчики, зеленый лук, хлеб домашней выпечки и сало, нарезанное толстыми ломтиками. Посреди стола, на почетное место был поставлен большой запотевший графин мутной жидкости.
– Что в графине? – спросил я.
– Горилка «Первак», – ответил официант. – Щоб стояв у кожний хати.
– Аминь! – воскликнул я и принялся разливать водку по стопкам. Похмелини я не налил, но он устроил истерику, так что пришлось наливать и ему. Мы выпили, и я заставил всех закусить исключительно борщом! Наипервейшая закуска в природе! Невежды и придурки думают, что борщ – это вязкая дрисня в тарелке. Болваны! Горячий густой борщик, да с чесночком, да с домашним хлебчиком, да под хорошую водочку – непревзойденная закуска! А икру красную, черную и заморскую баклажанную впридачу можно смело слить в унитаз!
По мере того как мы выпивали по маленькой и славно закусывали, Похмелини все больше и больше тянуло рассказывать всякие истории.
– Марыя хоть и дура, но работать более-менее умеет, – сказал он. – А вот была у меня другая дура, Галя. Совсем безрукая! Я ей говорю: беги в гастроном за коньяком, а она ни в какую! Нет и все, не пойду! Куда это годится, разве это работа? Работать в медицине и не освоить манипуляцию покупки алкоголя в гастрономе? Это вопиющая некомпетентность! В медицине без этого навыка никуда. Мы, доктора, завсегда у спиртов тремся… Уволил ее к чертям собачим.
– Так подай в министерство образования рацпредложение, пускай предмет «хождение в гастроном» введут в курс обучения медсестер.
– И подам! Сидят там яйцеголовые академики, учебные планы строчат, а самый главный навык обходят вниманием! Они там что? Трезвенники великие? Как бы не так! Знаю я этих академиков, у них там вообще не Министерство образования, а подпольная наливайка! После каждого «ученого совета» вытрезвиловки забиты академиками, допившимися до белочки… Я только поэтому в науку и не пошел, мне и так весело. Работа сама по себе скучная, но я не скучаю, ввожу новые методы…
– Да… – сказал я, вспоминая прием у этого доктора. – Это что угодно, но не скука…
– Всякое бывает. Помню, еще при Гале, один комсомольский вожак со стоматологическими наклонностями жену в неверности уличил, и зубы ей пересчитал. Она ко мне на лечение пришла, я пять часов реставрацией целостности фронтальных зубов занимался, уже почти достиг совершенства, и тут звонок – ревнивый муж звонит. Галя берет трубку и муж живо интересуется, почему его жена так долго торчит у доктора и требует ее к аппарату, а великодумная Галя и отвечает: «У нее занят рот, подождите, доктор сейчас кончит, ваша жена сплюнет и вам перезвонит…» и кладет трубку. Чем это закончилось, я узнал позже: комсомольца в тот же вечер повязали мильтохи и посадили за нанесение тяжких телесных повреждений, а жену комсомольца через месяц выписали из больницы скорой помощи. С козлом-комсомольцем она развелась и приходила ко мне на удаление безнадежно переломанных мужем зубов и протезирование уже веселой разведенкой…
– О tempora, o mores, – сказала Герда.
– Да, – согласился док, – времена веселые и нравы еще те! Был у меня как-то интерн-практикант, молодой хлопчик, только после института, я его Абитуриентом дразнил. Поработал в моей конторе пару месяцев и смылся с криком «Мама, забери меня отсюда!». Ну, да не в этом дело. Сижу на работе и пью коньяк, тут звонок из горздрава: на каком основании я допустил к работе абитуриента? Я аж коньяком подавился от таких вопросов! Чего, говорю? Совсем с ума посходили? Какой, говорю, мать вашу, абитуриент? Они и отвечают, мол в субботу в мой кабинет приходила плановая комиссия, работал доктор, но не вы. Доктора от работы не отвлекали, но медсестру Галю спросили, кто таков, а она ответила, что это абитуриент, акт составлен. Вот им и интересно, почему прием в моей конторе ведет не дипломированный спец, а абитуриент. Я им и говорю: идиоты! И комиссия ваша идиотская! И Галя дура набитая! Галя по скудоумию вашей комиссии чушь спорола, статус интерна с кличкой Абитуриент спутала, а ответственейшая комиссия эту муру в акт вписала! Галя – она дура, а члены комиссии? Мудрецы? Так что, говорю, порвите этот акт на два куска, один кусок скомкайте и запихайте в зад членам комиссии, а другой кусок мне отдайте, я его Гале воткну!
Чем меньше становилось водки в графине, тем острее становились темы, в итоге мы добрались и до политики, и до войны в Ираке…
– Херня! – чуть не кричал я. – Страна, которая своей шкурой не прочувствует, что значит вторжение супостатов и ужас войны на собственной территории, будет распространять вирус войны везде и всегда! Проклятые янки! Ни хрена они не знают про ужасы войны, старания террористов в виде рухнувших башен Импаер Стейт Билдинг для наглядного прояснения этого вопроса явно недостаточны…
– А Перл-Харбор?! – вскричал доктор.
– Ну ты тупой?! Перл-Харбор вообще на Гавайях! Близ Гонолулу!
– Ну а Гражданская война в США? – не унимался доктор.
– Тьфу! Причем тут эта поножовщина? Так называемая Гражданская война в США – это пшик, по славянским меркам это просто пьяная разборка на хмельной вечеринке с приблизительно схожим числом жертв!
Договорить нам не удалось – в тот момент, когда я с пеной у рта предлагал ввести в США ограниченный китайский контингент в виде ста миллионов солдат для предоставления Америке наглядной агитации на тему «ужасы войны», доку приспичило посетить туалет, и он торопливыми шажками ушел на поиски заведения.
– Ти есть нье льюбить Амьерикя? Почьему? Ето фьедь софьетишен союзьник, – спросила Герда.
– Видал я таких союзников в гробу, в звездно-полосатых тапочках!
Тут в зал вошла и остановилась у дверей странноватая компания. Это были мои «коллеги» – волосатые рабы в куртках-косухах. Их было пятеро, двое из них крепко держали под руки какого-то несчастного, обряженного в ку-клукс-клановский белый балахон. Колпак с головы был снят, морда этого бедолаги была разбита, правый глаз заплыл полностью, так что видеть он мог лишь левым глазом. За спинами этой компании прятался еще кто-то.
– Эти? – гнусавым голосом спросил тот, что был за спинами.
Не понравилось мне это, ой не понравилось! Мы обменялись с Гердой тревожными взглядами, судя по всему, ей происходящее тоже не нравилось. Я отодвинулся на стуле, чтоб при случае было легче вскочить, Герда последовала моему примеру.
Рабы встряхнули избитого, он поглядел на нас своим единственным дееспособным глазом и утвердительно кивнул.
– Ликвидировать! – скомандовал гнусавый голос, и рабы потянулись за пистолетами.
Дальше все происходило быстро. Услышав первые звуки слова «ликвидировать», мы с Гердой выскочили из-за стола, кинулись в сторону барной стойки, благо она рядом, и диким прыжком перемахнули через нее ровно в тот момент, когда прозвучали выстрелы.
Раздались вопли посетителей, зазвенело разбитое стекло, и нас с Гердой осыпало осколками, мне раскровенило физиономию. Я аж протрезвел от злости. Пока я, чертыхаясь, вытаскивал пистолет, Герда, не высовываясь, уже пустила три пули из своего тульского «Парабеллума» – дескать, все в порядке, волосатые, у нас тоже есть пистолеты и голыми руками нас не взять! Ответили десятью. Герда шарахнула еще три раза, а я добавил четыре. У меня ведь патроны 50АЕ (12,7), если куда-то попадают, то разносят это к чертовой бабушке, а еще грохот от выстрела чудовищной силы! Все вместе это создает мощный психологический эффект, ради этого качества я и отвалил в свое время немалые деньги за этот платформенный пистолет в такой комплектации. Подразумевалось, что он будет использован как орудие устрашения, а не как непосредственно боевое оружие; если б я был любителем перестрелок, я бы приобрел нечто вроде сика-пуковской «Беретты» или джеймсбондовского «Вальтера»…
После моих выстрелов ответная стрельба стихла, ребята явно поспешили найти себе достойное укрытие, ибо перевернутый стол здесь не поможет: 50АЕ его даже не заметит, спрятавшегося за ним прошьет насквозь и полетит дальше… на Луну. Секунды затишья я использовал на дозвон лейтенанту Шило.
– Выручай, чувак! Срочно нужна помощь! – крикнул я в трубу.
– Ян, ты? Что случилось?
Моего ответа он не услышал, так как опять началась стрельба.
– Какого лешего… где… мать… ногу… – это то, что я услышал. Оставаясь на линии, я выстрелил три раза и переменил магазин, патроны хорошие, но их всего семь штук в обойме.
– Украина! – заорал я. – Корчма «Иван Подкова»! Нас прессуют! Украина! Корчма! «Иван Подкова»!
– … на линии… мля… Подкова…
– Украина! Корчма! «Иван Подкова»!
Справа от стойки распахнулась задняя дверь и из нее выскочил героический Похмелини в немецкой каске, с автоматом Калашникова в руках и весь обвешанный спаренными обоймами. Док обдал атакующих длинной очередью и с невероятной для его комплекции грацией прыгнул к нам. Дьявол! Надо завязывать с пьянкой, теряю форму! Про эту дверь я даже не подумал! Из этой двери вполне мог выйти мой «коллега» и пиф-паф, ой-ой-ой – все умерли. Ну что ж, жить надо вечно или умереть молодым. Был хороший шанс сдохнуть, докторский катафалк пригодился бы и был бы использован по прямому назначению. Правда, не радует, что шанс образовался ввиду собственной очевидной дури! Этак моя репутация будет загублена на корню…
– Док! Держу дверь! – воскликнул я, дабы не казаться некомпетентным идиотом в глазах Похмелини, и демонстративно ощупал свой кровоточащий порез над бровью. Дескать, я тяжко ранен осколками стекла, но из боя не вышел.
– Что за козлы? – крикнул док, выпустив еще одну очередь и перезарядив.
– Не знаю! – я прильнул к телефону.
– Не сопротивляйся… они… манеры… ломать руки… ни в коем… сдавайся… – Шило явно пытался что-то мне сказать, но что именно, я не особо понял. – Держись… минут… сдавайся… на линии…
Ни черта не слышно из-за этой пальбы! Кому сдаваться? Я не видел никого, кто горел бы желанием взять нас живыми.
– Не дрейфить! С вами Похмелини, великий и ужасный! – вскричал док и нажал на курок.
Этот доктор явно склонен к насилию, что, впрочем, не удивительно при его-то профессии. С АК-47 он обращался даже более ловко, чем с зазубренными щипцами для удалений зубов.
– Я думаю, что за стрельба? Метнулся посмотреть… Ого, думаю! Ну, не беда, катафалк тем и хорош, что большой, много в него разных полезных штук помещается! Отобьемся!
В воздухе нарастал какой-то непонятный гул, скоро стало ясно, что это шум моторов вертолетов. Что-то громко засвистело, раздался звон разбитых окон и зал стал наполняться дымом…
– Вот, черт! – воскликнул док, бросил АК на пол и прикрыл голову руками. – Это «Беркут»! Что б не происходило, не сопротивляйтесь! Иначе – конец! Не сопротивляйтесь…
– Плюс! – раздался голос, многократно усиленный мегафоном, и началась катавасия.
Задымленный зал вмиг заполнили полчища черных солдат в противогазах. Откуда они взялись, я даже не понял, вернее, не успел понять. Мой пистолет выбили из рук, руки скрутили за спину и заломили, двое или трое схватили меня за руки и волосы и потащили по разгромленному залу на улицу. Меня вытащили из здания и бросили на землю лицом вниз, руки сцепили наручниками, какой-то гад вонючий наступил на мою шею огромным ботинком, а в голову уперся холодный ствол. Такая же участь постигла всех, кто был в зале, включая официанта и посетителей. Все это действо сопровождалось немецкой руганью, Герде такое обращение явно не понравилось, и она сыпала проклятиями, но ее грубо усмирили. Шустрые «Беркуты», небось, в отчете напишут, что операция прошла успешно, без шуму и пыли…
– Товарищ полковник, общественно опасные действия пресечены! – бодро отрапортовал кто-то.
– Так-так… Который из вас Ян Подопригора?
– Их бин… – прохрипел я из-под сапога. – Я это…
Меня ловко подняли на ноги и сняли наручники.
– Что тут произошло? – спросил полковник, кряжистый мужичек средних лет. – Мне звонил лейтенант белорусской милиции Шило, просил вам помочь? Я слушаю.
– Освободите фройляйн и доктора, это со мной… – откашливаясь, отплевываясь и отряхивая с себя пыль, попросил я.
– Это подождет, я слушаю.
– Да я и сам не знаю, сидим, обедаем, тут приходят эти… – Я ткнул пальцем в выложенных рядком рабов… – А с ними еще кто-то, я не разглядел, а еще был тип в балахоне, он нас опознал, и началась стрельба. Что такого мы сделали, я не знаю… Это все. Дальнейшие наши действия – это необходимая самооборона.
Полковник отдал команду освободить всех, кроме моих «коллег» и расспросил пострадавших посетителей о происшедшем. Дотошный! Однако в искажении фактов уличить меня не удалось.
Меж тем бойцы «Беркута» вытащили из зала пробитого пулями беднягу в балахоне, кучу пистолетов и докторский АК-47.
– Надо же, автомат, – сказал полковник, – какой только идиот разрешил свободную продажу автоматического оружия? Мало, что ли, нам было геморроя с полуавтоматическим?
Полковник, руководивший расследованием инцидента, допросил рабов, они на ломаном русском всю вину валили на своего хозяина, который, судя по всему, скрылся с места проишествия. Дескать, им приказали, а они приказы не обсуждают. Нам было позволено забрать свое оружие, а я сбегал в задымленный зал и нашел среди руин свой «Электронмаш». Как он уцелел – непонятно.
