Текст книги "Космиты навсегда"

Автор книги: Константин Лишний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Прозрение

Я запаковал рюкзак и повесил его за плечи. Нашел подходящую палку вместо трости, высмотрел среди кустов тропинку с холма, взял за руку Герду и изготовился в путь. Но не успели мы проделать и пару шагов, как из ближайшего сарая повалил дым. Затем дверь открылась, и из сарая вышел некто в ку-клукс-клановском белом балахоне. Нас он заметил, но не удостоил вниманием. Этот странный человек обычным шагом, словно ходил этим путем уже много раз, перешел в дальний сарай и закрыл за собой дверь. Из щелей тут же заклубился дым, но быстро иссяк.

– Интересно! – Я, опираясь на палку, подошел к сараю, где скрылся незнакомец, и открыл дверь. Пахнет дымом. Никого.

– Ето кто тякой? И кудя он исчьез? – заглянув в сарай, сросила Герда.

– Кто это – не секрет, на вид – твой собрат-расист. Может, это даже ариец, а одет он в национальный американский костюм, такие костюмчики в моде с 1865 года. В Америке вашего фюрера многие уважают, а традиции расизма у них постарше, чем у вас. Твой фюрер еще пеленки пачкал, а они свою «низшую» расу уже 25 лет мочили. Ферштейн?

– Я. Корошо. Амьерика нье софсьем прёпасчий стряна. А куда он исчьезать?

Я зашел в сарай. Пусто. Только лавка у стены. Я осмотрел все вокруг – ничего интересного, никакого укрытия, где мог бы спрятаться взрослый человек, никакого замаскированного тайного хода. Лишь на полу куча горелых спичек. В основном отсыревших, но некоторые из них выглядели так, будто их зажгли и потушили недавно.

– О чьем ти есть дюмать? – спросила Герда.

– Вот эти спички… А ну-ка, пойдем посмотрим в других сараях. Ты туда, я сюда. Ищем спички! Шнель, шнель.

Минут за десять мы обошли все сараи. В каждом на полу валялись горелые спички, много спичек. Судя по их виду, валялись они здесь давно. Очень интересно.

– Герда, ты куришь?

– Тебье зачьем? – удивилась она. – Курью, когдя банкьет.

– Когда выпьешь. Хорошо. Скажи мне, если у тебя есть зажигалка, ты будешь прикуривать спичками?

– Нье зняю. Ньет. Мьетрдотель прикурьифать дямам зашихалькой; ето музчини когдя пьют бренди и курьят сигари, то прикурифать от спьички, шьтоб нье портьить букьет сфоих сигар.

– Вот именно… Кто-то, очень на то похоже, курит в этих сараях нечто, чей букет не рекомендовано портить бензиновым или газовым огнем зажигалок.

– Они здьесь курьить, а потём прёпадать? Так нье мошет бить.

– Не может. В теории. Пошли-ка отсюда. Все это очень странно.

Мы начали спуск с холма по петляющей среди кустов тропинке. Спуск был не слишком крутым и идти было нетрудно. Тропинка в меру утоптанная, видно, что по ней ходят, но не слишком часто. Спуск уводил нас в сторону от реки, и пирамиды постепенно скрывались из вида. Вот и хорошо, намозолили они мне глаза, без этого зрелища я страдать не буду. Во время спуска я задумался над тем, почему моя нога практически не болит. Разве что шина сильно давит. Это странно. Хотя странностей за сегодня я уже насмотрелся.

Мы спустились с холма, и тропинка вывела нас на дорогу. Дорога – это, конечно, громко сказано: просто укатанная песчаная колея вдоль подлеска.

– Ето русиш дороха, ф Ефропа тякой плёхой дороха ньет, – авторитетно заявила Герда.

– Автомобили здесь ездят, – сказал я, разглядывая колею, – телеги с лошадками частенько проезжают, да и люди ходят. Смотри – следы копыт, сапог и колес.

– Тют шифут грьязний русиш музик! Фозьят сьено на хрьязний пофозка. Ето есть фарфари! – Герда презрительно фыркнула.

Ну, конечно, высшая раса в праведном презрении. А вот интересно, знает ли она, что словом «варвары» римляне обозначали ее немецких диких предков?

– Может, и крестьяне с сеном. А может, – с ударением на каждом слове произнес я, – это доблестная немецкая армия здесь прошла? На собранных со всей покоренной Европы лошадках да крестьянских телегах осуществляя тактическое снабжение своих наступающих частей? А?! Это только Красная Армия для тактического снабжения использует машины и трактора, а ваш вермахт все больше на коняках скачет. Не раздобыл ваш фюрер для армии нужного числа машин! Ландскехт недобитый! Грязных повозок – и то недостаток.

– Тепьерь у няс мнохо трофей. Большой парк грюзофьик! – возмутилась Герда.

– Ага, я знаю, свыше двухсот убитых моделей всех стран мира. А теперь еще и трофейные русские грузовые авто превосходного качества. Не спорю, в сорок первом вы взяли воистину грандиозные трофеи. Но читай по губам – это советские автомобили, на худой конец – американские «Студебеккеры»! Так что нечего мне тут лапшу на уши вешать про германское превосходство…

– Дя как ти смьеть! Фоньючий партизанэн! Арийская раса есть… – Тут я зажал ей рот. Не потому, что мне не интересно послушать, что есть арийский раса, а потому, что послышался стук копыт.

– Тихо, – все еще зажимая ей рот, сказал я, – кто-то едет, давай сойдем с дороги. Хорошо? Вдруг это партизаны или пьяные варвары в поисках любовных утех? А у тебя вид очень уж соблазнительный. Орать не будешь?

Герда отрицательно покачала головой, видно аргумент про пьяных варваров, терзающих сладострастно арийскую плоть, ее убедил. Мы быстренько сошли с дороги и укрылись за деревьями. Топот копыт и шум телеги приближался.

– Арийская раса умьеет корошо фоефать, – прошептала неугомонная Герда, – большой дисциплиня, большой умьение зольдат. Мюдрий командирэн. Очьень мнохо побьешдать фраха. Много побьед.

– Каких побед? – тихо спросил я. – И когда такие были? Первую мировую просадили?

– О! Етот ушясний фойна на дфа фронтя! Ми проиграть…

– А теперь, в сорок втором году? Вы опять воюете на два фронта. Даже больше – с Британией на море и в воздухе, еще в Африке и на Балканах, Шарль де Голь во Франции вас постреливает, а в России вы вообще увязли насмерть, не сахар, а еще Америка, советский союзник, готовится влезть в эту драку… эту войну вы тоже проиграете…

Герда хотела еще что-то ответить, но я опять зажал ей рот. Из-за поворота появилась телега. Телега везла не сено, навоз. Конь грязный, телега немытая, на козлах пыльный крестьянин пьет из горлышка темную бурду. Как раз допил и выбросил бутылку. Бутылка упала недалеко от меня. Что и говорить – Герда проводила повозку взглядом, полным презрения.

– Паршифий крестьянин! Грьязний думкопф, швайн…

Тут она перешла на немецкий, и я перестал ее понимать, разве что общий смысл. Ладно, пускай побесится, фашистская морда. Повозка скрылась из виду. Я подобрал бутылку, понюхал, выцедил капельку себе на язык. Увидев это, Герда чуть не задохнулась от презрения и продолжила свою тираду, но уже в мой адрес. Да пускай болтает, ей для психики, наверное, полезно. Я сел на траву и терпеливо переждал поток арийской ругани. Когда поток иссяк, я спросил:

– Значит, грязный крестьянин? Вонючий и все такое. По твоей терминологии – «правильный русский»?

– Я-я. Мерзафьец фарфар. Хрёмая кабиля, дрьяной тельега на окьислений амортизятор, потний музик! Нюшно ехо дохнать и прикязать фести нас к хауляйтер!

– Ну, понятно… а теперь послушай меня. Это не хромая кобыла. Это, хоть и грязный, но совершенно потрясающий племенной жеребец; а хомут на нем какой?! Качество кожи видела? А тиснение какое? Это большой мастер делал. А телега? Она новая, изгаженная, но новая. Навоз везет, но если б твоя голова не была забита расистской дурью, может быть, ты б увидела, что она сделана из красного дерева! Понимаешь? Из красного дерева! В немецкой армии есть телеги из красного дерева? Да у вас и с сосновыми напряженка. А вот это понюхай. Не кривись, понюхай!

Я протянул Герде подобранную бутылку. Она нехотя понюхала:

– Зяпах короший.

– Конечно «короший»! Потому что это арманьяк, не дешевая подделка, а настоящий французский арманьяк. По крайней мере, рецептура та же. А налит он в дрянную немытую бутылку. Пьет его «фанючий» крестьянин, одетый в тонкой выделки кожаные брюки. Полагаю, что та кожа, на которую твой Гитлер приказал переписать «Майн Кампф», дабы увековечить его в истории, не сравнится с выделкой этих крестьянских брюк. А куртка у него расхристанная, потертая и крашенная, но подкладка у куртки из китайского шелка. Неплохо, да?

– Шьто ти хотьеть сказять? Я нье…

– Я хочу спросить: а где вообще ты видела крестьянские телеги с такими вот сложными амортизаторами? А? Окисленные, говоришь? Нет, майн либен, амортизаторы из меди и бронзы не делают, их делают из стали. А сталь, когда окисляется, ржавеет. А это не ржавчина и не окисление. Это углеродный рисунок. Это булатная сталь. Понимаешь, что это значит?

– Найн. – Непонимание с примесью испуга отразилось на ее лице.

– А то, что булатную сталь ныне не производят в промышленных объемах, это слишком дорого, долго, и методика ее получения не рассчитана на большие количества, а тут, на повозке, рессоры из булатной стали, причем с углеродным рисунком. Чтобы получить такой рисунок, булатную сталь надо отполировать до блеска, а потом протравить. Такие рессоры – это слишком дорогое удовольствие, особенно для крестьян. Это невозможно. Никак. Но это происходит. Нужно задать вопрос: как это возможно? И найти ответ. Присовокупить сюда фантастические пирамиды и исчезающего дядьку в белом балахоне и получить тот же ответ. Присовокупить сюда то, что мы с тобой не помним, как очутились в этом месте, и снова получить тот же ответ. Есть идеи?

– Найн.

– Поясняю: там, где я живу, там, где ты живешь, у крестьян нет таких рессор, нет телег красного дерева, запряженных чудо-жеребцами, и им не по карману арманьяк. Там не пропадают в сараях мужики в балахонах. Там нет таких пирамид, а если б они и были, то там бы обязательно бродили толпами толстые американские туристы в шортах, с тупыми рожами и фотоаппаратами «Кодак». Такие пирамиды считались бы чудом света и были бы занесены в школьные учебники. Ничего такого там, где мы живем, нет. Вывод один: мы где-то в другом месте, где-то еще. Это не наш мир…

Распитие в неустановленном месте неустановленной местности

Ох уж мне эти женские истерики! Ну и побегал я за ней по лесу. Еле догнал. Несчастная Герда отбивалась, царапалась, пыталась кусаться, потом затравленно вжалась в сосну:

– Уходить! Ето нье есть пряфда! Ето подлий мистификаций! Ти партизанэн! Ти дурьячить менья! Тебье нюшний дойче секрьети!

– Вот дура! Заткнись! Будь я партизан, то ради твоих секретов никто б так не извращался! Тебе б загнали под ногти спички, и ты б моментально рассказала все и даже больше того! Потом, вопреки закону о совместимости рас, тебя бы изнасиловали всем отрядом, перерезали тебе горло и бросили б гнить в ближайшую канаву. Да подумай же над этим! Так бы оно и было!

Тень сомнения отразилась на ее лице. Закрепляя успех, я расстегнул рюкзак и достал оттуда полуторалитровую пластиковую бутылку, которую перед бегством из города заполнил водкой. Налив до краев раскладной стаканчик я протянул его Герде.

– Пей. Да не смотри ты так! Не отравлено. Зер гут! Гут шнапс. Алкоголь!

– Русиш фодка? – недоверчиво спросила она.

– Найн! Лучше – «Украинська з пэрцем». Гут, гут. Дюже файна. Да бери, пей!

Герда взяла стакан, подозрительно покосилась на содержимое, решилась и в три больших глотка выпила.

– О! – Она раскрыла рот и сделала долгий-долгий громкий вдох, потом быстро сняла пилотку и прикрыла ею нос.

– Гут? – спросил я.

– Я, – сдавленно отозвалась Герда из-под пилотки, – зер гут. Дас ист фантастиш!

– Тогда отдай стакан.

Я тоже хряпнул аналогичную дозу, но без драматических эффектов типа вдохи-выдохи. Просто занюхал своими волосами. Усевшись на траву, я начал раскручивать проволоку на ноге, благо плоскогубцы с дачи я взял с собой. Я почему-то был уверен, что с моей ногой все в порядке. Я ведь бегалпо лесу. А бегать на такой ноге, какой была моя нога вчера, невозможно. Но я ведь бегал по лесу за Гердой и не орал при этом от боли. Это факт. Вопрос: как это возможно? Ответ: это возможно, только если нога здорова. Поэтому снимаем шину, не нужна. Я снял шину, бодро поднялся и, не раздумывая, запрыгал на одной ноге. Ну вот! Здоровая нога. Значит, и повязка на ребрах не нужна. Я засунул руку под футболку и сорвал повязку – никакой боли. Закатал футболку с курткой и осмотрел свою рану – даже бледного рубца не осталось. Вывод прост: раз я в другом мире, то меня исцелил переход в этот мир или этот переход занял достаточно времени, чтобы раны зажили, что, впрочем, без разницы.

– Шьто ти дьелять?

– Вот видишь? – Я ткнул в свои ребра. – Еще вчера здесь было пулевое ранение, а сегодня его нет, моя нога вчера была сломана, а сегодня нет. Это продолжение вереницы невозможных вещей, которые произошли. Давай-ка это отметим!

Отметили, но на этот раз без психоза, по половинке, потом еще по одной, и еще по одной и, конечно, под «францюзький чоколадка».

– Ф тебья стрельять дойче зольдат? – наливая себе очередную «половинку», спросила Герда.

– Не… Это, эти, полицаи… Не те полицаи, что на службе у немцев, а наши, менты, в общем, милиция. Ферштейн?

– А! Русиш милицай? Ен-Ка-Фе-Де? Наркомьят фньютрених дьел? Почьему они в тебья стрельять? Потому шьто ти ньепрафильний?

– Нет. Я, видишь ли, ограбил одного ба-альшого милицейского чиновника, что-то вроде вашего Геринга, такой же большой и жирный. А он обиделся…

– Ти грабьитель! – обрадовалась Герда – Ти есть обкрасть большой толстий полициянт! Ти есть фраг фатерлянда!

Герда радостно ткнула в меня пальцем и разразилась смехом.

– Ето корошо, – отсмеявшись, сказала она. – Ето нюшно… отмьетить!

– Да не вопрос! Теперь я наливаю!

– Я-я. «Укряиньська с пьерцем». Гут. Корошо, очьень корошо!

Дожился… пью водку с фашисткой, хотя, если честно, эта Герда – еще та дамочка, и форма ей идет даже очень. Пить с ней водку весело. И тут меня посетила интересная мысль: если я оказался здесь, перенесясь через пространство, время или измерения, то и с ней произошло то же самое. Я оказался здесь из моего мира 2005 года, а она? Может, она действительно попала сюда из своего 1942 года. Почему нет? И совсем она не псих. А стишок про Генриха Шлоссе? Да мало ли кто его написал, мало ли какой партизан недобитый делился воспоминаниями с поэтом. А может, вообще совпадение. У них там все Шлоссе да Шмидты.

– У тебья есть есчо чоколядка?

– Сейчас! У меня еще всякое найдется. Гулять, так гулять…

Еще через час, сидя с Гердой в обнимку, мы дружно орали пьяными голосами знаменитую немецкую песенку:

– Вэн ди зольдатэн дурх ди штадт марширэн, офнэн ди мэдшэн ди фэстэр унд ди тюрен, ля-ля-ля-ляля-ля!

– Партизанэн пах-пах-пах! – лихо вывел я и был одарен восхищенным взглядом.

– Я! – вскричала Герда. – Партизанэн пах-пах! Бух-бух! Та-та-та-та! Тра-та-та! Пах! Фояр-р-р!

Герда сложила пальцы, имитируя интенсивный автоматный огонь: пах-пах-пах, пуф-пуф-пуф, бах-бах! После чего начала активно заваливаться на бок.

– Э-э-эй! Не спать! Это тебе не шнапс. Слабо вам украинскую с перцем. Эк тебя расплющило! – Я вытащил из рюкзака пузырек с раствором аммиака, раскрыл и поднес к ее носу. – Взбодрись!

Герда резко распрямилась и закашлялась. Ей заметно полегчало. Она посмотрела на меня взглядом, полным сугубо славянской пьяной радости. Ей-богу, в пьянке все люди славяне! Все братья.

– Да, – сказал я, – прав был диссидент Александр Зиновьев, утверждая, что пьянство без свинства – не пьянство, а выпивка в западном стиле. Еще по одной – и будем свинячить? Или будем спатушки?

– Будьем спятюшки, – сказала она голоском, который больше подошел бы пятилетней девчушке, а не солидной фашистке, и тут ее взгляд упал на мой широко открытый рюкзак. – Ето шьто у тебья?

Я пьяно нахмурился. Ладно, пора объясниться. Я выложил из рюкзака пистолет и сотовый телефон.

– Это – большой черный пистолет, ничего необычного, хулиганов гонять. А это… – Я включил телефон и ввел пин-код. Телефон ожил, но сеть, естественно, не поймал. Я передал сотовый Герде. – Это называется «мобильный телефон». Без всяких там проводов, радиосвязь.

– Фрьюнишка! – засмеялась Герда, пытаясь сфокусировать взгляд на сотовом. – Такой мальенький тельефон не бифает! Нье бифает бьез профода!

– Бывает! – Я разблокировал клавиатуру и зашел в меню. Герда изумленно впилась взглядом в бирюзовое свечение экрана. – Этот телефон изготовлен шведской фирмой «Эрикссон», модель R320s. Модель 2000 года, конечно, слегка ортодоксальная штука, но прием сверхмощный и вещь сама по себе непрошибаемая, ибо корпус из металла…

– Как ето 2000 года?! – до предела растягивая каждое, произнесла она.

– Так ето. Очень просто. – Я отстегнул от телефона блок питания и показал Герде дату изготовления, указанную на корпусе. – Видишь ли, я попал сюда не из 1942 года, как ты, а из 2005, телефон мой устарел уже, но все мои телефоны до этого были «Эрикссоны», а после того как япошки не то слились с «Эрикссон», не то купили эту часть фирмы, выпускается дрянь под названием «Сони-Эрикссон», а это мне не по душе…

– Японци мохут покупать шфьедский фирма?! – крайне удивилась Герда. Похоже, этот факт ее удивил больше, чем мое заявление о том, что я из 2005 года.

– Угу… – подтвердил я.

– Тохдя ти тошьно из 2005, ф сорёк фтёром даши самий чьектнутий псих нье смох би додюматься до подёбного брьедя! Дшапаниси купьили фсемьирно изфьестний шфедский фирма «Эрикссон»! Майн гот! Шьто ето за мьесто такое, тфой 2005 год?!

– Хм, расскажу как-нибудь попозже. Если факт, что я из 2005 года, тебя не беспокоит – отлично. Будем укладываться.

– Нье бьеспокоит. Я раньши дюмать, шьто ти сумачедший дойче зольдат, думать, ти есть одуреть от ушясоф фойна! Думать, ти считать себья фолосатий русиш. Фроди как партизанэн, только бьез борода. А ти из 2005 года. Ето корошо.

– А я думал, что ты – свежая психоза, только что совершившая дерзкий побег из дурдома, а ты – обычная фашистка из сорок второго. Хорошо.

– Нье плёхо, – улыбнулась она, но вдруг схватила меня за руку и ее лицо стало серьезным. – Фойна! Трьетий рейх?!

Я отрицательно покачал головой и провел большим пальцем под подбородком. Она поникла и тихо-тихо спросила:

– Ми проихрать и етот фойна?

– Да, – коротко ответил я. Что еще говорить? Герда долго сидела молча.

– Как ето било?

– По-разному... но в общем и целом эта величайшая в истории человечества мясорубка, унесшая десятки миллионов жизней, продолжалась и в сорок третьем, и в сорок четвертом, и завершилась в 1945 году полным разгромом и капитуляцией Германии. Тысячелетний рейх протянул всего 12 лет. Борман смылся, Гитлер, Гиммлер, Геббельс покончили с собой, остальных главарей переловили, и товарищ Сталин устроил юридическое шоу-судилище под названием «Нюрнбергский процесс», где творил, что хотел, и всех ваших лидеров, которые настаивали на том, что Германия нанесла по СССР превентивный удар, перевешали, начиная с Йодля и Кейтеля и заканчивая вообще левым дядькой Риббентропом. При этом британские, американские и французские представители, эти лохи, усердно делали умные лица, хлопали ушами и всю эту туфту всосали…

– Гудериан? – тихо спросила она.

– Этого и еще нескольких бонз типа Манштейна и Паулюса пронесло. По сталинскому замыслу на процессе Гудериан был свидетелем, который давал нужные Сталину показания, а не обвиняемым. Смех, конечно, но факт. Выжил твой танкист, угодил Сталину, а потом понаписывал кучу мемуаров, в которых вину за все и вся, за поражение Германии валил на Гитлера. Не слишком красиво с его стороны…

Герда что-то проговорила себе под нос на немецком и замолчала.

– Послушай, я не знаю, чем ты там занималась в своей «Мертвой голове» и до нее, убивала ли ты безоружных или…

– Ньет. Я тянкьист. Я арбайтэн в опьерятифний штяб.

– Да мне все равно, в теории в моем мире ты либо дряхлая старуха, либо давно уже мертва и горишь в аду или сидишь на облачке с арфой. Кто прав, а кто виноват, пусть решает группа ответственных архангелов, если таковые действительно есть на небесах. Рейха нет, но если тебе станет легче, скажу: Германия как стояла, так и стоит, а Советский Союз, – я опять провел большим пальцем под подбородком, – уже четырнадцать лет как издох в диких корчах.

Я оставил Герду тосковать по Третьему рейху, на всякий случай (мало ли что) засунул пистолет за пояс и занялся разведением костра и тасканием бревен. Чем толще бревно и чем больше их натаскать, тем лучше для долгого ночного костра. Напарился изрядно, но оно и хорошо – отвлекся от ненужных мыслей. Когда костер радостно запылал, я отстегнул спальный мешок и расстелил его невдалеке от огня – это для Герды, после чего еще минут 20 потратил на сооружение длинного, но невысокого шалашика – это для меня. Не впервой. Герда покорно влезла в спальный мешок, накрылась с головой, застегнулась до отказа и затихла, а я устроился в шалаше, пистолет переложил под бок, лямку рюкзака намотал вокруг руки, обвернулся перкалем, что греет почище любого одеяла, и отключился от всех сегодняшних забот…