Текст книги "Космиты навсегда"

Автор книги: Константин Лишний

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Не верь ему, космит, это расчетливая диктатура, замаскированная тирания! – возмутился Сика-Пука. – Это ограничение прав и свобод…

– Не гони, цээрушник паскудный! – резанул доктор. – Если тебе тут так хреново, то почему ты в таком случае уже почти 10 лет в СССР торчишь и домой, в свою прекрасную, демократическую и свободную Америку не рвешься?

– А я… э…

– Вот и увянь, любитель дерьмовины от кутюр…

– Не ссорьтесь, наймиты капитала, – сказал я, – лучше расскажите мне подробнее о системе выборов в СССР.

– Система проста и эффективна, – начал Похмелини, – на должности руководителей КГБ и СМЕРШа выдвигается по три кандидата от этих организаций, победившие занимают соответствующие посты и имеют право баллотироваться в генсеки. И генсек, и силовики могут избираться на два срока. Лидера МВД назначает генсек, следовательно, та структура, чей кандидат стал генеральным секретарем, главенствует в политическом и силовом отношении, но несет двойную ответственность за ситуацию в государстве. Дабы избежать застоя и монополии власти, предусмотрено следующее: генсеком не может быть представитель от КГБ или СМЕРШа дольше, чем два срока. В случае, если представитель или представители от одной организации пребывали на посту генсека два текущих срока, а именно десять лет, то представители этой организации на следующие выборы не выставляются и генеральным секретарем автоматически становится представитель противоположной структуры. Поэтому выборы руководителей КГБ и СМЕРШа иногда, – как, например, теперь, – определяют, кто будет генеральным секретарем ЦК КПСС…

– То, что должность босса СМЕРШа осталась бы за Прониным, не вызывает сомнений, так что следующим генсеком стал бы именно он, – прокомментировал Сика-Пука.

– И всех ревизионистов, подстрекаемых гэбистами, передавил бы к дьяволу, – добавил Похмелини.

– Гм… Похмелини, то, как ты относишься к ревизионистам, я видел, – сказал я, – материнской заботой это не назовешь. За каким таким хреном, в таком случае, ты участвуешь в убиении антиревизиониста Пронина?

– Прониным СМЕРШ не заканчивается, есть там и помимо него достойные люди. Если Пронин будет убит, то СМЕРШ наверняка в его смерти обвинит своего непримиримого врага – КГБ. Те, конечно, объявят это провокацией, но так или иначе будет расследование. Руководителем следственной комиссии, согласно правилам, станет человек из СМЕРШа, а по ходу этого следствия вскроется много дерьма, особенно ревизионистского дерьма, которым измазаны все коридоры КГБ. Заметь, космит, эта грязь без смерти Пронина не всплывет никогда или всплывет тогда, когда уже будет слишком поздно что-либо предпринимать, а для СССР жизненно важно раскрыть глаза людям на связь КГБ и ревизионизма. Когда все это будет освещено в масс-медиа, начнется интереснейший процесс. Возможно, и гебиста Бутина скинут с генсеков раньше срока, мало ли… Но в любом случае можно уверенно гарантировать, что кегебисты будут оттерты от власти минимум на десять лет, а за это время ревизионизм удавят окончательно, на корню.

– Очень доходчиво, – восхитился я пламенным монологом доктора, – экий ты, как я погляжу, патриот. Тогда я отказываюсь понимать позицию Иван Иваныча. Если смерть Пронина станет благом для СССР, то в чем здесь интерес ЦРУ? Что-то я не помню, чтобы ЦРУ стремилось кого-то ублажать. Это не их стиль.

– Да плевать я хотел на ЦРУ! Они не владеют ситуацией! – рявкнул американский агент. – У меня в этом деле сугубо личный интерес: я не хочу ехать в Ирак. Вот и все.

– Тоже патриот не из последних! Уловил иронию?

– Эй! Космит! Про иронию – это моя фраза, – обиделся Сика-Пука, – это плагиат!

– Нет… это моя тяга к дешевым лингвистическим эффектам. Использовать характерную для оппонента фразу в нужное время и в нужном контексте – это убедительно действует на собеседников… дешево, но сердито.

Сика-Пука фыркнул и выудил из-под дивана небольших размеров кофердан, водрузил его на стол, открыл и извлек из него пистолет «Беретта» и совершенно уродливый автомат с присобаченным к нему оптическим прицелом.

– Американский уродец по имени «Ruger Mini 14»? – спросил я.

– Именно он. Это тебе усиление на послезавтра, – сказал шпион, – и «Беретту» возьми вместо своего монстровидного «Магнума».

– Уродца возьму, только прицел от него отломаю, «Беретту» тоже возьму, но стрелять буду из своего пистолета. Он у меня уже пять лет, к нему я привык, он мне как родной, из него я не промахнусь.

– Как хочешь, но…

– Никаких но, ты бы мне лучше вместо артиллерии фотокарточку Пронина предоставил. Я совершенно не представляю, в кого стрелять.

– Фотки есть, – сказал шпион, – но они вряд ли тебе сильно помогут, можешь полюбоваться…

Агент выудил из кофердана пачку фотографий и передал ее мне. Я просмотрел снимки и понял, что действительно от них мало толку. На всех снимках был изображен дядька в сине-красной форме СМЕРШа, в низко надвинутой на глаза фуражке, а сами глаза на каждой фотографии были спрятаны за очками. Причем оправа этих очков была снабжена специальными черными чехлами, как в очках для газовой сварки, эти чехлы перекрывали полноса, брови и виски. Очки не давали возможности рассмотреть лицо Пронина, можно было составить лишь общее представление: волевой подбородок, сжатые тонкие бескровные губы, глубокие носогубные морщины выдавали в нем решительного и злого человека. Определить возраст более-менее точно не представлялось возможным, где-то начиная от пятидесяти лет…

– Такие очки только у него? – спросил я.

– В том-то и дело, что нет, – ответил агент, – такие очечки являются частью униформы СМЕРШа, они их не снимают на людях, с непривычки одного от другого не отличишь. Но не переживай, если Пронин в точке стрельбы будет не один, а с коллегами, то я укажу тебе нужную цель. За столько лет я изучил Пронина от и до и узнаю его, даже если он нарядится в космический скафандр!

Я опять погрузился в изучение фотографий. Странно, но Пронин казался мне хорошо знакомым. Я уверен, что будь он без очков, я бы с легкостью назвал его имя, под которым он известен в моем мире. Никаких знаменитых или знакомых мне Прониных в моем мире я не припомню, но этот человек с фотографии вызвал во мне сильнейшее дежа-вю, я откуда-то точно знал, что в моем мире его зовут не так. Раздражающее чувство. Терпеть не могу, когда мне не удается поймать за хвост нить воспоминаний…

– А как же электорату за него голосовать, если рожи не видно? – поинтересовался я.

– Именно так! – пламенно ответствовал патриот Похмелини. – Не по внешнему признаку, а по делам его.

Я тяжело вздохнул и бросил пачку фотографий на стол.

– Слишком все это сложно, – сказал я, – СМЕРШ, КГБ, генсек, ревизионисты и тому подобное… чересчур резонансно. Чую, что вы втравливаете меня в нечто опасное для здоровья. Предположим, что нас с Гердой не пристрелят на месте пулями дум-дум, которые влетают в грудь, а вылетают из задницы, выдергивая за собой с добрый десяток метров кишок; предположим, что Иваныч слизнет нас с места преступления и где-то спрячет, – что с того? Убийство потенциального генсека, я полагаю, будет расследоваться с особым рвением, бюджет на это дело ограничивать не станут и людей привлекут – целые дивизии, а если их окажется мало, то привлекут армии. Учитывая поучительную байку о межведомственной вражде, которую сейчас рассказывал Похмелини, можно утверждать, что для КГБ найти убийц в кратчайшие сроки станет вопросом жизни и смерти. СМЕРШ тоже не останется в стороне от подъема и взрыщет по нашему следу…

– Тут ты не прав, – возразил Похмелини, – СМЕРШу не выгодно изобличать убийц, им важнее затянуть расследование и не завершать его до того момента, пока КГБ не будет скомпрометирован в глазах общественности, пока связь КГБ и ревизионизма…

– У тебя плевательница вместо мозгов! – грубо возразил я. – СМЕРШ будет нас искать во сто крат ретивей КГБ! Нас найдут, пристрелят и сожгут трупы в паровозной топке, а после этого с двойной энергией будут обвинять КГБ в смерти Пронина, отлично зная, что крыть гебистам больше нечем, что гебисты нас не найдут и тем самым не снимут с себя обвинения.

– Я об этом не подумал…

– А если нас схватит ГБ, то тебя и Иваныча прикончат сразу, а нас с Гердой будут пытать до тех пор, пока мы не признаемся, что убили Пронина по заданию кого-нибудь из СМЕРШа, наше «признание» запишут на пленку и отнесут на телевидение – хороший удар по СМЕРШу. К. Г. Бутину понравится, он даже решительную речь придумает о «происках врагов», но ни я, ни Герда этой речи не услышим, потому что нас внезапно постигнет «самоубийство»... или «острая сердечная недостаточность».

– Интересная теория… – прокомментировал Сика-Пука.

– Это не теория, так оно и будет. Мой отец проработал в КГБ очень долго, скрывать от меня методы работы организации он не считал нужным, скорее наоборот…

Некоторое время мы сидели молча. Я наблюдал за Гердой: фашистка все так же завороженно смотрела дебильный телесериал и состоявшегося разговора явно не услышала. Вот ни черта ее не интересует! Фройляйн домохозяйка…

Однажды мир рухнет – его уничтожит или библейский Армагедон, предсказанный Иоанном Богословом, или ядерные бомбы, запущенные «миротворцами». Часть домохозяек наступления конца света не заметит, а просто полыхнет огнем, не отходя от телеэкрана, впившись взором в очередной многосерийный бред. Другая часть конец света осознает, но последней предсмертной мыслью будет не горькое сожаление о бесцельно прожитой жизни, а глубокая тоска о том, что они так и не узнают, чем закончится очередной любимый сериал…

– Не нравится мне это отсутствие оптимизма перед ответственным мероприятием. Мыслить надо позитивно, – прервал молчание Иваныч.

– У меня есть позитивная мысль для тебя: поезжай в Ирак, – сказал я, – там тепло…

– Э, нет! В Ираке и без меня обойдутся. Ты тут сейчас обрисовал очень зловещие перспективы, а теперь послушай меня. В тот момент, когда ты нажмешь на курок, мой «Мустанг» будет в трех метрах от вас, дверца в нем будет приоткрыта, а переднее левое сидение снято, таким образом запрыгнуть за заднее сидение можно будет быстро. Вам надо будет преодолеть всего три метра! Дальше дело за мной, маршрут отхода я разработал. Я действительно вас спрячу, но совсем ненадолго – максимум на двое суток, – после чего за вами заедет Дьябло и отвезет вас на встречу с владельцами Колумбийского метро. На этом ваше участие в деле закончится, а колумбийцы вас спрячут так, что ни одна собака не нароет. На это они мастера…

– Но он же пристрелить нас хотел! Твой Чикито!

– Ерунда, я с ним сегодня говорил два раза. Сначала обрисовал ситуацию, рассказал, кто вы, как сюда попали, и убедил его, что это вышло случайно. Он пообещал перезвонить мне после того, как переговорит с кем нужно. Он перезвонил и сообщил, что наркобароны крайне заинтересовались происшедшим и готовы встретиться с «космитами» в любое время, а если у вас остались компоненты той смеси, которая вызвала перемещение, если осталось хоть что-нибудь, что можно подвергнуть анализу, то они будут просто счастливы.

– Понятно… хотят усовершенствовать межконтинентальный траффик, хотят превратить его в межпланетный. Во люди работают, учись, Ваня, как надо рынки сбыта расширять! Твой майонез в Третьем рейхе по сравнению с колумбийскими делами – бледная затея. Ай да колумбийцы… Ладно, Сика-Пука, грохнем твоего майора; надеюсь, что к тому моменту, когда тебе заломают руки за спину и потащат в расстрельный подвал, я буду уже в своем мире…

– Спасибо, мил человек, что не пожалел для меня доброго слова!

– Да всегда пожалуйста… что мне – слов, что ли, жалко? И вообще, жалеть и утаивать слова – это какая-то архиневиданная форма архижуткого жлобства…

Готовность №1

Утро выдалось пасмурным, но необъяснимо приветливым. Я вышел на балкон, вдохнул полной грудью дивный, благоухающий осенью воздух и потянулся всем телом, наслаждаясь чувством абсолютного физического здоровья. День без пьянки – и я уже, как огурчик, а завтра окончательно войду в полную форму. Это хорошо…

Из спальни выползла Герда – как-то она похудела, что ли? Да… стоматологический самопальный «Алка-Зельтцер» до добра не доводит и в прок не идет – это можно считать установленным фактом. Я поднял трубку, заказал обильнейший завтрак и пару литров сока. Герду надо спасать! Вся эта неукротимая диарея ведет к дегидратации организма и потере веса, так что Герде срочно необходимо отъедаться. Впредь будет умнее и не будет тянуть в рот всякую подозрительную гадость.

Герда жадно набросилась на завтрак и уплетала за обе щеки, а я удовлетворился лишь парочкой тостов и кофе. Я как раз встал из-за стола, когда в номер вошел Похмелини, обряженный в сверкающий фрак. Ни тебе дурацкой шапочки, ни тебе галифе, ни тебе офицерских сапог – удивительно…

– Симпатичный костюмчик, – прокомментировал я. – Куда собрался? На конференцию великих инквизиторов, бессовестно выдающих себя за стоматологов? Так для этой оргии следовало обрядиться в алую кровавую мантию и набить карманы «Виагрой», чтобы профессионализм не упал…

– Шут космический… Очень иронично. А известно ли тебе, что первые зубодеры, давшие официальное начало стоматологии как таковой, зародились именно в подвалах испанской инквизиции?

– Свою книгу об инквизиции, помнится, я зачитал до дыр. Я не исключаю, что ее автором был испанский стоматолог, потомок первых зубодеров. Хорошо, что ты итальянец, – окажись ты испанцем, я бы выскочил в окошко от ужаса…

– Паяц, я, собственно, зашел попрощаться и пожелать вам удачи, – сказал док, поправляя галстук-бабочку, – может так статься, что мы больше не увидимся.

– Ну что ж, док, до встречи в аду. Надеюсь, не слишком скорой встречи. Кстати, вот такой костюмчик, как у тебя, отлично подходит для погребения. Люди почему-то считают, что покойник в гробу должен быть нарядным, будто бы ему не все равно.

– Да иди ты к черту! Придурок. Я вхожу в образ. Завтра я в этом фраке иду на официальный прием, который дает моя одногруппница – главный стоматолог города Анестезия Григорьевна. Я должен быть неотразим.

– Анестезия? Это имя такое? Сугубо медицинское?

– Настя это! Анастасия! Анестезией мы ее в институте называли, – ответил док, и в его глазах заметались шальные огоньки.

– Ага… одна из тех веселых девчонок, с которыми ты в студенческую бытность по кабакам да по кустикам шарил?

– Точно!

– Виагру не забудь…

Мы с Гердой попрощались с великолепным Похмелини. Я крепко пожал ему руку, а Герда, сделав над собой усилие, прекратила обжираться, встала и звонко чмокнула доктора в щеку. Не скажу, что я буду без него скучать, но с ним было как-то веселее. Не люблю прощания, мне больше нравится формула «побуду с вами недолго и уйду незаметно», а официальные прощания рождают пустоту, независимо от того, уезжают ли от тебя или уезжаешь ты сам…

Герда вернулась к завтраку, а я оделся и вышел из гостиницы.

Мне хотелось прогуляться напоследок по улицам этого города в спокойной обстановке, ибо, начиная с завтрашнего дня, мне будет не до прогулок. Я хотел пройтись, купить малогабаритных сувениров и открыток с видами этого Киева. Если мне удастся вернуться в свой мир, то я хотел бы сохранить память об этом приключении, а также иметь твердую уверенность, подтвержденную осязаемыми сувенирами, что мне все это не пригрезилось в наркотическом бреду. Мысль, что происходящее мне грезится, а на самом деле я все еще нахожусь на грязной даче, что нога моя сломана, что ребра прострелены, а за мной по пятам идут убийцы, заставила меня поежиться. Б-р-р… но, как говорил шпион, – мыслить надо позитивно, – слишком все натурально, чтобы быть банальным бредом.

Я бродил по улицам, любуясь здешними красотами, и высматривал среди прохожих немецких диссидентов. Таких было действительно немало, и на них действительно не обращали особого внимания. Я прогулялся по площади, прошелся по Крещатику, поднялся по бульвару Кирилло-Мефодиевского общества и, наметив большой крюк, отправился в сторону улицы Большой Житомирской. Потеряться я не боялся – если ориентируешься в одном большом городе, то сориентируешься во всех. Этот путь я решил проделать по подворотням – именно в подворотнях течет настоящая, не рекламная жизнь, это всегда интереснее, хотя и менее привлекательно. Я смело вошел в первый попавшийся узкий проход между домами.

В отличие от моего мира я не обнаружил ничего такого, что можно было бы назвать подворотней: здесь были аккуратные, свежевыкрашенные и заботливо ухоженные, уютные дворики. Налицо здоровый быт здорового общества. Мне аж завидно стало, вдруг захотелось остаться здесь, наконец-то обзавестись семьей и детишками, найти работу, честно ее выполнять, отдавать зарплату жене, навещать тещу, – иными словами, угомониться, пустить корни, обрести уют и посеять семя. Хотя с тещей – это перебор; навещать тещу, конечно, можно, но не чаще, чем через промежутки времени, равные периоду полураспада стронция. А в общем и целом остаться здесь привлекательно…

Я отогнал от себя эти мысли. Легализоваться в этом обществе без помощи Сика-Пуки невозможно, – как только начну объяснять, кто я такой, тут же в дурке окажусь, даже если сымитировать амнезию – то тоже не сахар, штамп психиатра в личном деле гарантирован, а с таким штампом ни карьеры, ни семьи не сделаешь. Шпион, помню, обещал, если мы захотим, помочь обжиться в СССР, но на это особой надежды нет. КГБ, СМЕРШ да менты – это уже завтра станет проблемой, законники сделают так, что земля будет гореть под нашими ногами, не до легализации будет, сматываться надо и таиться в самой темной и глубокой щели…

Можно, конечно, удрать от империалистического агента и самостоятельно исследовать глубины этого общества – те глубины, где можно раздобыть фальшивый паспорт и любые другие бумажки с солидными печатями. Такие глубины есть везде, и находить их я обучен, но я не хочу. Остаться здесь и вести мой прежний образ жизни я не желаю, не хочу быть под угрозой в чужом мире, если и продолжать такое «пограничное» существование, то лучше в привычной, родной обстановке…

На какой-то узенькой улочке мне попался маленький гастрономчик, и там я приобрел три пятидесятиграммовые бутылочки водки неизвестных мне марок – лучшего сувенира просто не придумать! В ларьке «Союзпечать» я купил набор из тридцати открыток, изображающих Киев, и, усевшись на ступеньки какого-то офиса, принялся их разглядывать. Красивейший город! Красивее, чем мой родной Киев. Без сомнений. Мне опять захотелось остаться здесь, я даже подумал, что смогу найти работу криэйтора в каком-нибудь рекламном агентстве, – судя по Сика-Пуке и его дружкам из компании «МТУ», с криэйторами здесь туго…

– Посмотри, как на Яна похож! – воскликнул кто-то.

Я поднял голову. Рядом со мной стояла аккуратная парочка и пялилась на меня в упор. Одеты с иголочки, в глазах – нездоровый оптимизм, в руках пакеты из супермаркета, набитые провизией и туалетной бумагой. Этих ребяток я узнал. Еще бы! Мои одноклассники по начальной школе! Моя первая любовь Светка и ее муж Антоша. Я чуть было не ринулся здороваться, но вспомнил, что в теории я их не знаю, что я раб германский, поэтому я хмуро сощурился и продолжил разглядывать открытки.

– Это невероятно! – сказала Света. – Ему бы волосы обрезать, и получится вылитый Ян! Да ведь это он и есть!

– Ты же знаешь, что это невозможно, пойдем…

– Но это он!

– Не выдумывай, может, тебе и хочется, чтобы это был твой мудак Ян, но это всего лишь волосатый раб, он может быть опасен. Прошу, уйдем…

– Это Ян! Ян? – позвала она. – Это ты?

Я посмотрел на нее, напялил на свое лицо удивленное выражение, тряхнул головой так, чтобы волосы упали на глаза, выудил из кармана сигарету, подкурил, с безразличным видом выпустил с десяток дымных колец и вновь углубился в изучение открыток.

– Ну, прямо как Ян!

– Дорогая, это невозможно. Уйдем.

– Милый, но ведь это Ян! – Она подергала меня за рукав. – Почему ты не признаешься? Ян! Как ты тут оказался?

– Хватит, это не он! Не сходи с ума! – повысил голос Антошка, но она не прореагировала и продолжала истерично дергать меня за рукав, требуя признаний и объяснений. Потом заявила, что я срочно должен идти в милицию и все рассказать, обещала любую помощь, потом сердобольно приглашала в гости, посмотреть, как они теперь живут, отведать свежеприготовленного томатного супа с сыром и выпить кофе. Антон безуспешно пытался ее оттянуть, ныл, что пора идти домой, что ему надо заняться диссертацией и упорно твердил, что я это не я, потом они начали ругаться и доказывать каждый свою правоту посредством крика.

Я задумчиво сидел с каменным лицом и выяснять, почему Антоша отрицает тот факт, что я сижу на ступеньках, мне совершенно не хотелось; также я не испытывал желания объяснять им, что я двойник из другого мира.

Меж тем Светка заткнула рот мужу и продолжила увещевания. Обещала помочь по комсомольской линии: дескать, нынешний созыв райкома комсомола очень лоялен, а она в нем председательствует, обещала составить мне протекцию для предъявления в горком партии, даже посулила денег, дабы я смог выкупиться из рабства…

Что за бред?! Я, признаться, не понял, что такого мой двойник натворил, чтобы идти и сдаваться в милицию, нуждаться в протекции партийных воротил, и откуда вообще вдруг взялась такая забота о моей скромной персоне со стороны Светы. Или отношения моего двойника со Светой зашли гораздо дальше первой любви, или здесь все такие добренькие!

Потом она пустилась в рассказ о том, как сложились судьбы наших одноклассников: кто состоит в КПСС, а кто до сих пор в комсомоле, у кого какая работа, у кого сколько детей, кто сколько получает денег, кто на каких автомобилях ездит, кто и какой общественно-полезной работой занимается и все такое прочее. Вот зануда! Если она пыталась таким образом вынудить меня раскрыться и признаться, что я – Ян, то она жестоко просчиталась! Описанные ею счастливые картины семейного быта меня ужаснули! Я везде – как дома, а все свое ношу с собой; быта я попросту боюсь, а на моих оседлых одноклассников мне наплевать! Я не хочу их ни видеть, ни слышать о них, ни стать такими, как они…

Антон опять попытался угомонить супругу и доказать, что я не Ян, и они опять начали спорить и указывать на меня пальцами, излагая свои доводы.

Тут я понял, что этих людей я не знаю. Я плохо знал их в своем мире, потому что наши пути разошлись давным-давно, а этих двух голубков я не знаю и подавно. Я вдруг понял, что они мне не интересны, – ни эти, ни те, другие, что остались в моем мире; я понял, что говорить нам не о чем, что их семейных забот мне не понять, что между моим буйным и их тихим образом жизни – бездонная пропасть. Не интересны мне их разговоры, их быт, их автомобили и их общественная нагрузка! Их доброта мне подозрительна, их манера говорить обо мне, словно меня здесь нет, неучтива, да и пялиться на меня так, как будто бы я экспонат кунсткамеры – тоже не признак хорошего тона! И за рукав меня дергать не хрен! Они, конечно, хорошие ребята, но лучше бы они засохли на пододеяльнике! Я почувствовал, как во мне закипает гнев. К черту мою первую любовь! Теперь я взрослый дядька и в первую любовь, возникающую до развития вторичных половых признаков, больше не верю! Нет такой любви, а есть лишь тест для высших приматов, есть лишь запрограммированная природой проверка соответствия первичных половых признаков и внутриутробной подкорковой закладки сексуального поведения. А что до Антоши – то я еще помню, как он на меня стучал учительнице, и как я его за это пырнул шариковой ручкой! Да какого черта они вообще ко мне привязались! Нет у них, что ли, других забот!

Я задумался, на каком языке их послать куда подальше. На русском не годится – это укрепит Светку в подозрении, что я – Ян; немецким я не владею, а вот с английским управлюсь. К тому же раб у корчмы «Иван Подкова» говорил на этом языке, значит, бывают англоязычные рабы.

– Стоп факэт май брейн энд фак аут! – ядовито прошипел я, вложив в свой голос всю ненависть и презрение, на которые был способен. Я аж сам испугался своей убедительной интонации, правдоподобно получилось, хотя ненавидеть или презирать эту пару у меня нет никаких особенных причин.

Парочка отшатнулась, Антоша подхватил супругу под руку, и они быстрой походкой заспешили прочь.

– Вот видишь! – услышал я торопливые слова Антона. – Этот раб английского происхождения, а Ян уже давно…

Дальше я не расслышал. Я выплюнул сигарету, сунул открытки в карман, поднялся, взглянул вслед уходящей парочке и пошел в противоположную сторону. Я не знаю этих людей! Я не знаю здесь абсолютно НИКОГО! Я здесь чужой. Все мои сантименты по поводу ассимиляции с этим обществом растаяли в один момент. Нечего мне здесь делать, обойдусь без семьи, уютных, чисто вылизанных двориков, кульков туалетной бумаги, работы в рекламной компании и общественной нагрузки по линии комсомола. Господи! Неужели я серьезно об этом размышлял! Меня, видать, что-то укусило! Вид этой безобидной семейной пары подействовал на меня отрезвляюще. О чем я думал?! Угомониться – это значит подохнуть от скуки, пустить корни – значит одеревенеть, а обретенный уют – это то, что разжижает мозги и способствует отрастанию огромного, жирного, сытого живота. К дьяволу такую жизнь! А посеять семя можно и без вышеперечисленных ужасов!

Нет… пора домой, пора снова окунуться в грязь и пот родного мира, – в той грязи я умею отлично плавать, и она великолепно стимулирует интеллект, а в здешней, чистой и незнакомой воде, я утону, растворюсь, отупею и стану добрым комсомольцем-семьянином вроде Антоши, а это не моя судьба. Не хочу я умирать от старости на обоссаных простынях, даже если рядом будет кто-то, кто подаст мне мифический стакан воды. Я хочу сгинуть, как отец: пиф-паф – и сразу в ад, без долгих корчей, без отпущения грехов, лишь успев заглянуть в черное дуло, несущее смерть…

К слову, такая финита ля комедия может вполне настигнуть меня завтра… Не беда, сейчас вернусь в гостиницу, затащу Герду в постель и сделаю все так, как будто это в последний раз в жизни – вот и все приготовления к возможной встрече с Хароном! Не завещание же писать, в самом деле! Перед вероятной смертью всегда надо уметь выделить главное, типа плотских утех, а на второстепенные вещи вроде завещания, уплаты налогов и долгов можно и наплевать…

Я потерял интерес к осмотру города и направил пятки обратно, в сторону гостиницы. Я шел по деловой части города и вдруг обнаружил над шикарным входом в величественное здание вывеску «Колумбийское метро. Киевский филиал». Вот те на! Мне почему-то представлялось, что это таинственное «метро» – вещь сугубо подпольная и всячески преследуемая отделом по борьбе с наркотиками. Ан нет! Здесь у них офис, облицованный мрамором, не очень изящный слоган «Мы преодолеваем тысячи километров одним напасом» и географические контуры земной суши, лаконично вплетенные в вывеску. Процветающая контора. Я зашел внутрь…

Большой холл в темных тонах, за конторками сидят дивной красоты женщины – явные потомки испанских конкистадоров и индейцев, – тлеют благовония, воссоздан дух китайской курильни опия…

– Чем мы можем вам помочь? – Ко мне подошла чернявая конкистадорка-искусительница, явная мечта сексуального маньяка, – наверно, менеджер здешней курильни…

«Взял в плен меня страшный Фернандо Кортес, и я повторял от зари до зари – каррамба, коррида и черт побери…». Ответить именно таким образом был мой первый порыв. Плените меня, о длинноногая испанка, иначе я захвачу вас в кровавом сражении! Каррамба! Абордажные крюки приготовить! Сабли наголо! Мужчин убьем, женщин изнасилуем! Жизнь прекрасна…

– Синьорита, – сказал я, – можно мне прайс-лист?

– Возьмите. – Мне передали прайс-лист и целый ворох рекламных буклетов.

– Хотите что-нибудь еще?

Конечно, хочу! Но если я начну воплощать возникшие желания в жизнь, то набегут охранники и попытку изнасилования менеджера грубо пресекут отработанным ударом дубинки по моему черепу. На то мы и человеки, чтобы сдерживать свои внезапные сиюминутные желания…

Я вышел из офиса, разглядывая буклеты, на которых были изображены «станции» – шикарно обставленные комнаты, совсем не похожие на той сарай, в котором я очутился. Странно, вполне очевидно, что эти «станции» располагаются прямо в этом здании. Как тогда увязать этот факт с заявлениями Сика-Пуки о том, что это «отравленная местность»? Я не верю, что киевская мэрия позволила «отравить» хотя бы одно здание. Ладно… с этим разберемся позже. Я заглянул в прайс – ни черта себе расценки! Начиная от трех тысяч рублей за «поездку». Сдается мне, что это форменный грабеж…

Я вышел на площадь Миколайчука и вошел в здание Главпочтамта. Там поискал окошко с табличкой «горсправка». Такого окошка не нашлось, зато обнаружилась зловещего вида компьютерная информационная система, напоминающая внешним видом огромный черный гроб.

Интерфейс оказался абсолютно логичным и понятным, и я ввел ключевые слова для поиска – Ян Олексович Подопригора. Помню, был у меня грандиозный план забухать со своим двойником, но на это времени уже нет, так что я хотел просто удовлетворить свое любопытство и по возможности выяснить, что же это за такой таинственный чувак, во что он влип и зачем ему помощь. Сидит ли он в тюряге, или сторчался и гниет в наркологии, а может, его похитили лютые арийцы и загнали в рабство? Судя по реакции встреченных мною одноклассников, с ним произошло нечто подобное, причем довольно давно…

К моему разочарованию, на экране высветилось: «Ян Олексович Подопригора в Киеве не проживает. Искать по СССР?». Я подтвердил поиск, черный гроб размышлял не слишком долго и выдал следующее: «Ян Олексович Подопригора на территории СССР не проживает. Убедитесь в правильности ввода имени и фамилии.». Я перепробовал разные варианты, вводил в систему слова «Ян Подопригора», «Янек Олексович Подопригора», «Янек Подопригора», но результат был нулевой. Что за черт! Если он здесь не проживает, то где же он делся? Я порылся в базе, нашел пункты «Искать среди находящихся в местах лишения свободы», «Искать среди умерших», «Искать среди пропавших без вести» и повторил свои запросы – снова ничего. Нет его ни среди живых, ни среди мертвых. Ну и черт с ним…

Я вернулся в номер и застал там печальную Герду, сидящую у телевизора, до того печальную, что я подумал, что она сейчас разрыдается в тридцать три ручья.

– Что случилось? – встревожился я.

– Дюкальися убьили! – тоном опытной безутешной вдовы ответила Герда и тыкнула пальцем в телевизор, где как раз шли титры очередной серии дикости под общим названием «Менты».