Текст книги "Московское небо (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

Связной стукнул в брезент в половине шестого. Не Кожуховский. От Бурцева.

– Полчаса. Все на сборы.

Гладков уже сидел на нарах в гимнастёрке – слух у него в эту осень стал тот же, что у меня. Анохин, не проснувшись окончательно, пробовал застёгивать воротник – и забыл, что одевается. Захаров был на ногах раньше всех; стоял у своих сапог, в одной портянке, молча. Резников у тумбочки сложил записную книжку в нагрудный, не пересчитывая страниц. Я это отметил отдельно. Уметь не пересчитывать страницы – это было новое для него и для меня.

Морозов у двери на ящике поправил гимнастёрку и встал.

– Машина в ремонте, – сказал он негромко.

– Знаю.

В штабной Трофимов стоял у стола без кителя. Китель висел на крюке за спиной, мятый. Бурцев – у стены, без планшета. На столе лежала карта Подмосковья, и палец Трофимова был в её правой части – между двумя зелёными пятнами, без названия.

– Полк уходит. Сейчас. Лётный состав – в воздух. Технический – автоколонной. По Минскому до развилки и боковыми. Старшим – Кожуховский.

Он перевёл палец чуть выше.

– Полевая полоса. К западу от Москвы, в районе Кубинки. Эшелон тысяча пятьсот, курс семьдесят пять. Через речку и дальше до полосы. Прикрытия нет.

Помолчал.

– Морозов – с автоколонной. Машина в ремонте, костыль не поставлен.

Морозов положил ладонь на колено, повёл подбородком в сторону пола. Принял.

– Соколов – звеном. Гладков – со своей парой, ведомый – Тихонов. Филиппов – третьим, замыкающим.

Филиппов стоял в стороне, аккуратный, как всегда. Гимнастёрка ровная. Усики ровные. Прочистил горло.

– Понял.

Кожуховский ввалился в землянку с мороза, в шинели нараспашку. Шинель у него была мокрая по подолу.

– Сколько полуторок, командир?

– Сколько есть. И две из БАО.

– Двух мало. На ремонтную секцию надо ещё одну.

– Возьми у местных. На один день не дадут – на полдня дадут.

Кожуховский потёр переносицу указательным и большим пальцем. Это у него выходило, когда он раздражался. Сегодня без раздражения – просто счёт.

– Возьму.

Бурцев у стены не сказал ничего. Только когда мы вышли на холодный воздух, он догнал меня у крыльца и протянул сложенный вчетверо листок.

– Бортовые своих – проверь. Если кого-то не довезу до полосы, надо будет писать.

– Хорошо.

– И ещё. – Он не стал доставать ничего больше из планшета, потому что планшета не было. – Если в воздухе кто не вернётся, посмотри, кто записан как ближайший. Иногда у молодых там стоит училище. Это надо будет менять на семью.

– Хорошо.

Он повернулся и пошёл обратно в штабную. Кожуховский крикнул в спину что-то про тент – Бурцев его не услышал. Я положил список в нагрудный, к кисету, не разворачивая.

На стоянке Прокопенко уже снял чехол с семёрки. Чехол лежал свёрнут у стойки шасси – ярцевская и вяземская пыль на нём держались, как два разных слоя. Прокопенко поднял свёрток одной рукой, понёс к полуторке. Закинул в кузов сам, не дав никому из своих принять. Двое мотористов за ним грузили тяжёлый ящик с инструментом – взяли с двух сторон, поставили, не уронив.

Подошёл ко мне.

Лист из Полтавщины был у него под двумя пуговицами в нагрудном, на месте. Я это видел один раз и больше туда не смотрел.

– Командир.

– Григорий Тарасович.

Пожатие. Ладонь у него была холодная и жёсткая. Я посмотрел ему в лицо и не сказал «до встречи». Сказать было нельзя, потому что не был уверен.

Он отошёл к Морозову. Тот стоял у второй полуторки с вещмешком в ногах. На сапогах у Морозова была свежая грязь – ходил утром на стоянку к своей машине, попрощался с ней. Машина его стояла в дальнем капоние на козелках, с открытым хвостом – Прокопенко так и не успел поставить костыль.

Прокопенко положил Морозову ладонь на плечо коротко.

– Поехали.

– Поехали.

Морозов поднял вещмешок, бросил в кузов. Кивнул мне через плечо, без слов. Я кивнул в ответ.

Гладков с Анохиным шли к своей. Гладков на ходу проверял ремни планшета на бедре – потуже, потом ослабил. Анохин рядом нёс шлемофон, держа его за ремешок. На Анохина в это утро никто не давал команды «застегни воротник» – Морозова, который раньше давал, в землянке уже не было. Воротник у Анохина был расстёгнут.

Тихонов чистил сапог у крыла – третий день один и тот же сапог. Бросил, когда я подошёл, и пошёл к машине. Колодку оставил на земле, поднимать не стал.

Захаров уже был у семёрки и держал шлемофон в правой руке. Левой пробовал замок люка – закрылся плотно, лента смазки выступила тонкой ниткой по шву. Я это увидел и записал в себе: Прокопенко перед уходом успел смазать.

– Ноль-первый, готов?

– Готов.

Я застегнул ремни в кабине и положил ладонь на переднюю кромку левой плоскости – изнутри, не дотягиваясь. Тыловой шов держался. Спасибо, старшина.

Двигатель прогрелся. Я отпустил тормоз.

Шестёрка собралась над полосой в плотный строй и легла на курс. Эшелон тысяча пятьсот, семьдесят пять.

Воздух был забит. Чужие позывные в эфире. Помехи. Где-то справа, ниже, шла тройка И-16 встречным курсом – на запад. Не моё было дело. Я всё-таки повернул голову им вслед – пилот в правой машине поднял руку. Я тоже поднял.

Под крылом пошла земля.

И земля показала то, чего не показывала ни одна сводка.

Дороги были забиты. Все. До горизонта на север и до горизонта на юг. Полуторки, полуторки, телеги, люди пешком, отдельные легковые, штабные, опять полуторки. Кое-где – горящее. Кое-где – стоящее. Все шли на восток. Я взял правее, чтобы заглянуть на встречную сторону. На западную сторону Минского шоссе.

Там не шло ничего.

Всё шло на восток. И ничего не шло на запад.

Я вернул машину на курс.

Захаров плотно за мной. Гладков с Тихоновым во второй паре. Анохин справа от Гладкова – занял пустое место Морозова молча. Филиппов – последний, замыкающий.

Давление масла держало. Обороты ровные. Заплата на левой плоскости не дышала.

– Ноль-первый. Сверху, справа.

Голос Захарова в эфире – на полтакта раньше, чем нужно. Мальчишеский. Нехороший.

Я повернул через плечо.

Пара «мессеров». Bf-109 F. Высота их была больше нашей метров на пятьсот. Шли на снижении, с северо-запада, ровные, как по линейке.

Я нажал кнопку.

– Круг. Правый. Не растягиваться.

Захаров приподнялся слева. Гладков с Тихоновым подобрались. Анохин ровно. Филиппов – последним в круге. Замыкающим.

Машины пошли в правый разворот, держа друг друга в полусфере.

Первый «мессер» прошёл сверху-слева и дал длинную по верху захаровского крыла. Захаров ушёл на крен, машина вышла. Дыра была – я её видел, – но машина шла.

Второй «мессер» прошёл сзади. По замыкающему.

Я повернул через плечо.

Филиппов пошёл вниз на левом крыле. Дым был сразу.

Больше я не смотрел.

– Круг держим. Идём.

Захаров отозвался. Гладков отозвался. Анохин отозвался. Тихонов отозвался.

Всё.

«Мессеры» отвернули на запад. У них сегодня было своё дальше. Не наше.

В эфире некоторое время держали молчание. Потом – Гладков. Голос ровный, без интонации. Только одессы из него на эту минуту не было.

– Третий. Я Шестой.

– Я Третий.

– Где?

Пауза.

– Не вернётся.

Это было сказано так, как говорят о машине, которая не вернётся в строй. Без имени. Не «Филиппова сбили». Не «Бориса нет». «Не вернётся».

Я записал это в себе.

Я повёл пятёрку на курс. Земля под нами всё ещё шла. Вся на восток.

Лида была в Москве. Учится на врача. Это надо было запомнить – потом, при письме, чтобы не забыть имя.

Это было всё. Дальше – обороты, эшелон, курс.

Через двадцать минут впереди показалась серая полоса между двумя массивами хвойного леса. Полевая. Длинная. Я начал убирать обороты.

Земля дала заход. Без радушия. Просто так – есть полоса, садись. Никто на ней не стоял.

Я завёл семёрку в свободный капонир ближе к лесу. Машина села тяжело – масло чуть подтекло, но не критично. Я обошёл её, провёл ладонью по передней кромке левой плоскости. Тыловой шов держался.

На двух соседних стоянках стояли горелые остовы. Один – узнавался по силуэту крыла, СБ; крыло было сложено пополам ударом, фюзеляж прогорел до лонжеронов, моторов не было – сняли. Второй был меньше; круглое лобовое, короткий хвост – И-16, по виду из ранних серий. У И-шестнадцатого осталась стойка шасси с обугленным колесом, остальное лежало рядом тёмной грудой обшивки. Снег на землю ещё не лёг, но трава была побита и почернела от сажи. Это было свежее. Может быть, две недели.

Здесь жил кто-то до нас. И не успел уйти.

Двое из местного БАО подошли минут через десять. Один – пожилой, с тёмным от ветра лицом, второй – молоденький, с обмотками вместо сапог. Уставная речь, без сахара.

– Машину принимаем, товарищ лейтенант. Заплаты – какого числа?

– Августа двадцать девятого. Сентября четырнадцатого тыловой шов изнутри.

Старший пощёлкал по обшивке костяшкой указательного пальца. Постучал у заплаты – звук был тот, что нужно. Положил ладонь на крыло сверху.

Не туда. Прокопенко всегда клал на переднюю кромку. Это было первое, что он делал у машины: проводил по передней кромке – здоровался. У этого – ладонь сверху, по плоскости. Ладонь у него была сухая, с короткими пальцами, мозоль у основания большого. Хорошие руки. Чужие. Машина это разница чувствует так же, как чувствует разницу между двумя жокеями лошадь.

Я отошёл.

– Мотор не трогайте. Ждём своего.

– Понял, товарищ лейтенант. Капот закроем и не лезем.

– Хорошо.

Командир местного БАО был фигура пожилая, в кителе, который сидел мешком. На правом виске у него был старый шрам, длинный, узкий. Стояли у штабной землянки. Без полога, без таблички – просто землянка третья справа от полосы.

– Землянка ваша третья. Печки нет, дров не привезли. Стоянка с пятого по девятый. Столовая общая с местными.

Помолчал.

– Где ваш техсостав?

– В дороге.

– Сколько ждёте?

– Не знаю.

Он дёрнул плечом одной стороной и пошёл к своей штабной. На ходу обернулся вполоборота:

– Если совсем холодно станет – у меня в каптёрке ещё охапка. Принесу к ночи.

– Спасибо.

Это было первое человеческое слово с момента, как я сел.

Землянка была длинная и низкая. На стенах – следы чужой жизни: даты, инициалы, дочерчённые звёздочки, две строчки карандашом по доске у пятых нар. Что-то про дом. Я не вчитывался.

Резников остановился у этих строчек на секунду. Прочитал беззвучно. Ладонью провёл по доске – не по тексту, а ниже, по линии стыка. Пошёл дальше. У дальней стены он остановился ещё раз – там кто-то выцарапал ножом дату: «12.IX.41». И тире. Что было после тире – кто-то стесал. Может быть, тот, кто вычёркивал. Может быть, другой. Резников провёл пальцем по тире и пошёл к нарам.

Гладков выбрал место у двери. Бросил шинель. Сел сверху, не снимая. Расстегнул верхний крючок.

Анохин сел на ящик у входа. Морозовский ящик – в этой землянке его не было, но Анохин нашёл какой-то – старый, фанерный, с выжженной по торцу буквой «Р», – и сел на него молча. Подбородок чуть вверх. Я это заметил. Он этого не заметил.

Захаров – рядом со мной, через одну нару. На тумбочке у него стояли две пустых консервных банки – хозяин до нас оставил, не выбросил. Захаров их выбросить не успел; снял шлемофон, положил его поверх банок. Так у него образовался первый предмет на новом месте.

Резников – у дальней стены. Тихонов – у изголовья пустой нары, начал чистить сапог. Тот же сапог. Колодка стояла в ногах.

Две пустые койки появились раньше, чем мы успели застелить остальные.

Это было сказано не вслух.

Столовая общая. Вошли молча. Местные истребители за длинным столом ели, не отвлекаясь. На наш приход никто не поднял лица.

Кашевар был чужой. Каша была чужая. Я ел и не помнил, что.

Резников рядом резал хлеб на четыре равных части. Соль не брал.

Гладков сидел напротив, ел молча. Это было сильнее любого его слова. У одессита в эту осень было два регистра, и второй включался на гибели. Он включился сейчас.

Сзади, через стол, кто-то говорил кому-то.

– Говорят, под Вязьмой окружение.

– Мало ли что говорят.

Это всё. Слово упало и осталось. Никто не объяснял, никто не уточнял. В столовой слово такое носят как принесли. Не своё, проходящее.

Я доел и встал.

Вечером в землянке у входа разводили костерок – печки не было, дров привезли две охапки от местного БАО. Дым шёл к выходу плохо, ел глаза. Командир БАО к ночи принёс ещё охапку и оставил у двери, не заходя. Я ему ничего не сказал – он этого ждал.

Гладков положил гармонь у изголовья в чехле. Не достал.

Резников вынул записную книжку из нагрудного. Написал несколько строк. Убрал.

Захаров заснул сидя, прислонившись к стене. Я снял с него ремень и положил его на нары рядом – он не проснулся.

Анохин на ящике у входа сидел до полуночи. Подбородок ровно, глаза открытые. Я знал, что он сейчас не охрана, а у двери, чтобы видеть вход. Это был чужой штрих, но он его принял.

Я лежал и считал.

Прокопенко на Минском. Морозов с ним. Хрущ с ним. Ефремов с ним. Дуся с ними. Где сейчас – не знаю. На карте боковые есть. На земле боковых может не быть.

Я не дошёл до конца счёта и заснул.

Восьмого октября я проснулся в землянке от кашля Захарова. Захаров кашлял сухо, в кулак, стараясь делать это тихо. Гладков уже был у выхода – сидел на корточках над угасшим за ночь костерком, перекладывал золу палкой. Анохин на ящике у входа спал сидя, голова свешена на грудь. Резников на нарах у дальней стены лежал на спине, глаза открытые, смотрел в потолок. Тихонов чистил тот же сапог.

Связной от штабного пришёл, когда я надел сапоги. Координаты – район Можайска, посмотреть и вернуться. Машина шла без замечаний; БАО-шник перед запуском уважительно постучал по обшивке. Я перед запуском провёл ладонью по передней кромке левой плоскости – сам, за Прокопенко.

Тыловой шов держался.

На земле – то же. Минское шоссе шло на восток без перерыва. По обочинам – остановившиеся полуторки, перевёрнутая повозка, людские кучи. Пешие шли по шоссе на встречу к нам. К Москве. Кто-то с детьми, кто-то с узлами. Сверху не разобрать лиц – только направление.

Я взял южнее, чтобы посмотреть Можайскую линию. Линия была. Окопы свежие, желтоватые, пехота окапывалась ровно – не в отчаянии, в работе. Дым от полевых кухонь шёл вертикально, ветра не было. Между линией и шоссе было пусто. Между линией и западом, далеко за линией, тоже было пусто. Тех, кто шёл сюда с запада, я с этой высоты не видел. Но они шли. Это я знал не из памяти, а по обстановке.

Москву я тоже видел. Севернее, в дымке утренней, серое пятно. Не близко, но видно. Над Москвой висели аэростаты – точки в воздухе, на высоте около двух тысяч. С такого расстояния они смотрелись как ровный пунктир, будто кто-то прошил небо нитью.

Ничего на запад.

Я начал разворот на обратный курс. На правом развороте слева от меня осталась какая-то деревня; над ней горело что-то одно – то ли изба, то ли стог. Дым шёл вверх ровно, без ветра, и стоял в воздухе высоким столбом. Я этот столб видел до самого аэродрома – когда подходил к полосе, он был ещё на горизонте.

Я вернулся через час двадцать. Автоколонны в районе аэродрома не было. Я написал Тане короткое: «Жив. На новом месте. Адрес прежней почты теперь не годится – пиши на полевую». Номер полевой я взял у Бурцева, отдельно.

Бурцев в штабной у пустой пепельницы сидел над списком. Без планшета. Список был мой – тот, что он дал мне утром седьмого. Я положил его обратно на стол. Бурцев пододвинул к себе чернильницу и записал что-то напротив одной строки. Что – мне не показал.

– Завтра, может быть, – произнёс он.

Это всё.

Девятого ночью пошёл дождь со снегом, первый. Я слышал его не сразу, проснулся от холода в ногах – портянка отсырела через сапог. К утру десятого землянка была холодная. Сапоги стыли. Каша в столовой была горячей – Дуси здесь не было, и каша от этого была другая.

Утром девятого БАО-шник пришёл к семёрке снова, остановился у крыла, не дотрагиваясь.

– Товарищ лейтенант. Разрешите вскрыть капот. Посмотрю масло.

– Не надо.

– Товарищ лейтенант, шесть суток без перебора – машина не лошадь, выстоит.

– Не трогайте. Ждём своего.

Он не стал спорить. Постоял ещё секунду, повернулся и пошёл к соседнему капониру. Я проводил его глазами. Это был хороший сержант. Прокопенко бы понял.

Десятого работали два звена 2-й и 3-й эскадрилий – по колоннам в районе Гжатска. Утром ушли четыре машины, к обеду прилетели три. Одна не вернулась. Кого – я не уточнял, Бурцев в этот день был в штабной с полудня до темноты. Машины садились со стороны солнца, дым моторов держался в воздухе минуты по две за каждой – ветра по-прежнему не было.

Семёрка моя стояла. Машина ждала Прокопенко. БАО-шники её не трогали – я попросил не трогать. Я не объяснял почему.

Перед обедом я вышел на стоянку и постоял у крыла минуты три, без дела. Потом вернулся в землянку.

Гладков в землянке достал гармонь из чехла. Подержал на коленях. Не играл. Положил обратно.

Это был знак, что цикл траура начался, но ещё не пошёл.

К ночи на западе горело небо. Не близко, не пожаром – длинной полосой по горизонту, ровной, как шов. Я постоял у выхода из землянки минуту. Резников вышел рядом, тоже постоял. Подбородок поднял, проследил взглядом полосу по горизонту слева направо. Куртка у него была застёгнута до самого верхнего крючка – ленинградская привычка к холоду, я её отметил отдельно.

– На завтра – погода?

– Та же. Дождь со снегом ночью.

– Понял.

Это было всё, что он сказал. Ушёл обратно в землянку. Я остался ещё на минуту – посмотреть, не сдвинется ли полоса. Полоса не сдвинулась.

Одиннадцатого октября утро было серое, плотное. Воздух мокрый – не туман, но похоже. На траве у капонира лежала ночная морось крупными каплями, не успевшими осесть. Я вышел на стоянку рано, до завтрака. Фуражка натянута, шинель не застёгнута. Постоял у крыла семёрки. Ладонь на переднюю кромку класть не стал – это было не моё дело сегодня.

С восточной грунтовой пришёл шум полуторки. Я в первое мгновение подумал, что это БАО – у них с утра обычно ходила машина за хлебом. Но звук шёл не от ворот БАО, а с другой стороны, и я сразу понял, что не БАО.

Потом – второй мотор. Потом – третий.

Я стоял и слушал, не оборачиваясь сразу. Считал. Три. Уходило шесть.

Колонна пришла не вся.

Я пошёл к воротам стоянки.

Полуторки въехали по очереди, серые от грязи. Тенты на двух были целые, на третьей – порванный, болтался на одной растяжке. Из первого кузова первым выбрался Прокопенко – спрыгнул на землю, не пользуясь подножкой, как привык.

Телогрейка у него была чёрная от пыли по плечам и белая по нижнему краю – там, где спал, прислонившись. На правом колене был кровавый отпечаток ладони. Не его кровь – у него ладонь была обмотана тряпкой, тряпка чистая.

Он пошёл к семёрке. Остановился за два шага до передней кромки левой плоскости. Не положил ладонь – стоял.

Из второго кузова выбирались Хрущ и двое мотористов, которых я знал в лицо без имени. Хрущ помогал кому-то слезть. Это был Морозов; вылез сам, держась за борт, шинель на плече. Снизу к нему вышла Дуся – в платке, с котелком в одной руке, с мешком в другой. Котелок поставила на землю, мешок – себе на ноги, чтобы не на грязь.

В третьем кузове кто-то лежал, накрытый шинелью. Я по силуэту понял – Ефремов. Левая рука у него была на перевязи поверх гимнастёрки, правая под щекой, как у спящего.

В кузовах никого больше не было. Я пересчитал ещё раз. Гридина не было. Двух мотористов 3-й эскадрильи не было. Ещё одного – из своих – тоже не было. Я не спрашивал кого; через минуту Прокопенко скажет сам.

Я пошёл к нему через стоянку. Грязь под подошвами была плотная, чавкала; мне на сапоги пристал пожухлый берёзовый лист. На полпути я заметил, что у Прокопенко на левом плече телогрейка темнее правого – мокрое пятно во всю лопатку. Где спал, прислонившись, там и набрало воды. Хвоя на деревьях у края стоянки была тяжёлая от ночной мороси; запах её доходил сюда, до капонира, мокрый и хвойный, ровный, без октябрьской сухости.

Я подошёл к нему и встал рядом.

– Доехал.

– Доехал.

Помолчали.

– Морозов?

– Спит в кузове. Цел.

– Хрущ?

– Цел.

– Ефремов?

– Лёгкое. В руку. Левую.

– Дуся?

– Цела. Кашу варит.

Прокопенко закрыл глаза на секунду и открыл. Это был его жест разрешения себе – показать усталость на одну секунду.

Я не торопился.

– Гридин?

Прокопенко мотнул подбородком в землю. Один раз. Не сказал.

– На дороге к Гжатску девятого. Немец прошёл низко. Двое из третьей эскадрильи тоже там остались.

Имён не назвал. Их я и не спросил.

Прокопенко перевёл взгляд на левую плоскость. Постоял ещё секунду. Пошёл к стоянке. Снял с себя телогрейку, положил на ящик у стойки. Закатал рукава. Тряпку с ладони не снял.

Полез под фюзеляж.

Я отошёл от капонира. Прошёл вдоль линии до края леса, повернул к западу.

Облака шли оттуда. Низкие, плотные, ровные. Шли на нас и через нас. К Москве.

Вязьма была уже позади – по карте не так далеко. По земле – за другой войной. Вязьмы больше не было.

Между нами и Москвой стояло, по карте, два полевых аэродрома, не считая нашего. Один из них уже мог быть не наш.

Дорога была прямая.