Текст книги "Русская пятерка. История о шпионаже, побегах, взятках и смелости"

Автор книги: Кит Гейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Этому не суждено было случиться.

* * *

У Владимира Константинова была травма головы, вызванная силой инерции при резком торможении – его тело влетело в заграждение между салоном лимузина и водительским отделением. Поэтому мозг со всего размаху сначала ударился об одну стенку черепа, а затем о другую, как объяснили врачи. Это может вызвать серьезнейшее и невосстановимое повреждение тканей. Сергей Мнацаканов также получил обширную травму головы – его череп треснул в районе правого уха.

Через пять дней после аварии Славу Фетисова выписали из больницы. Но он часто туда возвращался, чтобы проведать своих товарищей.

– Я рад, что меня отпустили домой, – сказал он на пресс-конференции после выписки. – Но Владимир и Сергей по-прежнему нуждаются в нашей поддержке.

Реанимационное отделение госпиталя Бомонт, как и многие другие, жесточайшим образом ограничивает посещение пациентов, находящихся в критическом состоянии. Только у членов семьи есть к ним доступ. Однако в Бомонте скоро узнали кое-что важное о хоккеистах, а именно, что партнеры по команде и есть семья. Поэтому игроков «Ред Уингз» невозможно было не пустить к Владимиру и Сергею. Персонал больницы отступил. К каждому пострадавшему устремились ручейки посетителей – в основном их братьев, с которыми они делили одну раздевалку.

В день выписки Фетисова у врачей, наконец, появились хорошие новости. Доктор Кэрол Закалик сказала журналистам, что Мнацаканов начал реагировать на простые команды. Например, он мог сжать правую ладонь.

Много недель спустя Константинов также стал понемногу приходить в сознание.

– Он вроде бы начал шевелить пальцами на правой ноге, если его попросить об этом на русском, – сказала Закалик. – И даже открыл глаза.

Константинов долго выходил из комы. Это было вовсе не как в кино, где герои спокойно поднимают веки и начинают задавать вопросы о том, как они здесь оказались и сколько времени провели без сознания – причем в ясном уме и трезвой памяти. Здесь все было совсем не так.

– Это длилось вечность, – говорит Уортон.

Когда же Владимир наконец открыл глаза – кажется, это была реакция на русскую речь, – в его взгляде не было никакой ясности. Владди по-прежнему находился в коматозном состоянии.

Однако это приободрило врачей.

– Он определенно понимает, что люди с ним разговаривают, – заметила Закалик.

Открыв глаза, Константинов смотрел в одну точку. Он был не в состоянии следить за передвижениями медсестры по палате.

Неизвестность окутала этажи, где Владимир и Сергей боролись за жизнь. Врачи по-прежнему не могли сказать с уверенностью, выживет ли кто-то из них или нет.

Заходя в их палаты, неловко себя чувствовал даже физиотерапевт Уортон, хотя был человеком медицины. Возникало такое ощущение, что вокруг обоих пациентов было больше аппаратуры, чем нужно для высадки на Луне. Трубки и провода соединяли их тела с машинами – многие из них издавали звуки, по которым было понятно, что люди находятся на грани жизни и смерти. Постоянное пиканье пульса на мониторе, зловещее подсасывание аппарата искусственного дыхания, закачивавшего кислород в беспомощное тело… В комнате была абсолютная стерильность. Все это говорило о человеческой трагедии. Уортон навещал их каждый день, как и многие другие.

– Многие игроки заходили к ним каждый день, как и члены их семей, – рассказывает Уортон. – Как правило, мы с ними просто разговаривали, а иногда включали «We Are The Champions», потому что Владди очень нравилась эта песня. Когда мы выиграли кубок, он ее постоянно пел на ломаном английском, а мы смеялись. Знаете, это ведь было чуть ли не последнее, что игроки слышали от него, когда он садился в лимузин – он пел эту песню. Поэтому мы ее часто ему ставили.

Иногда Ларионов приводил своих дочерей Аленку и Диану, которым тогда было десять и шесть лет, чтобы они спели ему эту песню.

После нескольких практически безрезультатных недель у Уортона появилась идея. Он позвонил Филу Притчарду – хранителю Кубка Стэнли.

– Просто я подумал, что Владди должен был его увидеть, – объясняет Уортон. – Или по крайней мере побыть с ним рядом.

Притчард принес кубок в палату Константинова и вместе с Уортоном осторожно положил его на кровать. Уортон объяснил Владимиру, что они делают. Он взял руку Владди и положил ее на сияющий серебряный трофей, где скоро будет выгравировано его имя.

У Кубка Стэнли есть свойство притягивать толпу, поэтому в палате хватало медперсонала. Некоторые из аппаратов, к которым был подключен Константинов, зафиксировали его изменившийся пульс.

– Медсестра заметила: это был один из первых случаев, когда они увидели улучшение его жизненно важных показателей – например, он сжал ладонь, – вспоминает Уортон. Поэтому он решил, что Кубок Стэнли будет периодически навещать Владимира.

А вот некоторым игрокам было тяжело регулярно навещать партнеров в больнице.

– Тяжело видеть в таком состоянии тех, кто был неотъемлемой частью команды, сильным и страстным поклонником своего дела, – делится Уортон. – Это, конечно, не повод не приходить. Но, мне кажется, некоторых ребят это отпугнуло. Думаю, им было тяжело это принять, это слишком глубоко их ранило.

Празднование чемпионства резко оборвалось, игроки «Детройта» с грустью вернулись к своим летним планам. Никлас Лидстрем улетел с семьей домой в Швецию, но его лето было уже не спасти.

– Я вспоминал, как нам было весело всего неделю назад. И всё, через что мы прошли вместе, – рассказывает он. – В одночасье победа в Кубке Стэнли потеряла свое значение, потому что мои партнеры были в беде. И непонятно, что с ними будет дальше. Это очень тяжелое время.

* * *

Спустя девять дней после аварии «Ред Уингз» провели благотворительный матч. Фетисова выписали из больницы совсем недавно, но руководство клуба решило обратиться к нему с просьбой провести символическое вбрасывание. Понятное дело, это должно было укрепить дух убитого горем города.

– Они сказали мне: «Слава, ты же сам понимаешь, в городе не знают, что думать, – вспоминает Фетисов. – Это очень тронуло сердца людей. Они переживают, а нам нечего им сказать. Поэтому мы и просим тебя прийти на игру».

Конечно, он пришел.

Фетисов приехал на стадион, и «Ред Уингз», как всегда в подобных случаях, выкатили на лед красную ковровую дорожку. Фетисов чувствовал себя как дома на родной «Джо Луис Арене». Он был воодушевлен, но в то же время нервничал, поскольку не знал, чего ждать. Непосредственно перед выходом на лед он начал испытывать небольшие трудности при ходьбе.

– Я хромал, потому что у меня вся правая сторона была отбита, – объясняет он. – Затем они объявили мое имя, и я подумал: «Нельзя хромать». Я должен выйти уверенной походкой и улыбнуться. Энергия должна быть положительной.

Когда его имя прозвучало под сводами арены, 15 501 болельщик встал на ноги и подарил ему гром аплодисментов, от которых у него мурашки по телу побежали.

– Я прямо кожей все почувствовал. Для меня это был особый момент, – делится Фетисов. – Люди восприняли это как свою личную трагедию… Я никогда его не забуду. Это останется со мной навсегда…

После церемонии Фетисов зашел в раздевалку «Ред Уингз». Тут-то он и понял всю суть происходящего.

– Вернувшись в раздевалку, видишь места, где сидят игроки, к которым прикреплены их имена, – говорит он медленно. – Тогда начинаешь понимать, что ты счастливый человек, потому что все еще можешь, по крайней мере, ходить и находиться здесь. Но в то же время думаешь о том, что случилось с Владимиром и Сергеем, и понимаешь, что жизнь уже никогда не будет прежней.

На этих словах Фетисов замолчал и глубоко вздохнул. На глаза ему навернулись слезы…

* * *

Владимир Константинов восстанавливался медленно и нестабильно. Спустя два месяца был небольшой прогресс.

– У него все шло волнами. Сделает большой скачок вперед, потом тишина, потом еще прогресс, а затем опять тишина, – рассказывает Уортон. – Это было неприятно, потому что когда видишь прогресс, меньше всего хочется, чтобы он остановился. И каждый раз, когда наступала эта тишина, было тяжело. Ведь это могло растянуться на недели и месяцы, а то и вовсе на годы.

Восстановление Константинова то шло вперед, то затухало. Однако по ходу визитов членов его семьи и российских одноклубников он начал подавать признаки того, что понимает значимые вещи в жизни. Уортон решил, что настало время снова принести ему Кубок Стэнли.

Трофей сделан из серебра и никелевого сплава. В высоту он 89 см и весит 15,5 кг. Его стоимость колеблется в зависимости от цены на серебро на мировых рынках, но бесценен для тех, кто выходит на лед биться за него. На нем выгравированы имена всех игроков чемпионских команд. Помимо этого на его вершине расположена та самая чаша, с которой все начиналось. Ее диаметр составляет почти 29 см, а глубиной она – 18 см. Это прекрасная емкость для шампанского или пива – зачастую там оказывается гремучая смесь одного с другим, когда команды увозят кубок со льда в раздевалку.

Выпить из Кубка Стэнли – обряд для каждого чемпиона, а зачастую и для его друзей с членами семьи. Как правило, необходимо три человека, чтобы осушить чашу.

Уортон решил, что Константинову будет полезно отхлебнуть из кубка. И он был абсолютно прав. Когда Притчард приехал с трофеем, Уортон попросил медсестер принести ему яблочный сок, которого в больницах всегда в избытке. Он взял восемь пакетов и наполнил чашу до краев. Владди сидел в чуть приподнятом положении и внимательно за всем наблюдал. Помощник главного тренера Дэйв Льюис подошел с другого края кровати. Вместе с Уортоном они наклонили Кубок Стэнли ко рту Владимира, и он начал пить.

– Он выпил все до дна, – уверяет Уортон. – Ни капли не пролил. А потом широко улыбнулся.

* * *

Спустя почти два десятка лет Сергей Федоров все так же четко помнит свой телефонный разговор с полицией. Он не забыл холодный деловой тон на другом конце провода, который сообщил ему про аварию. И эта рана до сих пор не зажила.

– Я очень не люблю разговаривать на эту тему, – сказал он мне в офисе ЦСКА. – Я знал, что ты меня спросишь об этом. Но я не хочу об этом разговаривать. У меня близкие друзья пострадали в этой аварии. Я не хочу возвращаться к тем неприятным воспоминаниям. Прости меня, но эта рана еще не зажила. Наверное, она никогда не заживет.

Однако места аварии Федорову было никак не избежать. Он как минимум дважды в день проезжал мимо него по дороге на «Джо Луис Арену» и обратно. Он видел, как болельщики даже несколько недель спустя продолжали ставить там свечи.

– Именно поэтому мне даже сейчас тяжело об этом говорить, – объясняет он. – Да, никто не погиб. Но двое парней очень серьезно пострадали. Мы уже никогда не сможем вместе радоваться жизни, как обычные люди.

* * *

Сергей Мнацаканов всегда улыбался. Его легко было рассмешить, а потому после аварии на него было особенно больно смотреть. Разбившийся о его голову графин повредил часть мозга, отвечающую за контроль эмоций.

Как и Константинов, Мнацаканов получил серьезную травму головы. Однако их повреждения были настолько разными, что ребят положили на разных этажах. Сергей очень обрадовался, когда им снова разрешили увидеться. Вот только из-за повреждения мозга он выражал свою радость слезами. Уортон рассказывает, что Сергей очень часто ревел, причем иногда ничего не мог с этим поделать. Он полностью пришел в сознание, но всю оставшуюся жизнь будет вынужден провести в инвалидном кресле – левая сторона его тела практически парализована.

Врачи установили, что у Владимира Константинова закрытая черепно-мозговая травма. Ткани его мозга порвались сразу в нескольких местах, а потому ему тяжело разговаривать и держать равновесие при ходьбе. Это также сказалось на его когнитивных способностях и умении принимать осмысленные решения. Кроме того, серьезно пострадала его кратковременная память.

Примерно через полгода после аварии Константинов вместе с женой Ириной и дочерью Анастасией переехал во Флориду, где начал проходить курс усиленного восстановления под постоянным присмотром врачей. Потихоньку он учился садиться на стул, стоять по несколько минут и в конце концов смог передвигаться из комнаты в комнату с помощью ходунков.

Еще больше времени ушло на то, чтобы частично восстановить навык речи. Он начал говорить по паре слов тут и там – как правило, на русском. Затем стала восстанавливаться его длительная память. Он начал вспоминать свои первые шаги в хоккее.

Через несколько лет после аварии Константинов узнавал своих старых партнеров, когда заходил в раздевалку «Ред Уингз», и крепко жал им руку. Во время восстановительных процедур он любил играть в карты. В последние годы увлекся живописью, его работы были представлены на нескольких выставках.

* * *

Водителя лимузина Ричарда Гнайду приговорили к девяти месяцам тюремного заключения, а также дали ему два года условно после того, как он признал себя виновным в вождении без прав. Следствие установило, что в лимузине не было неисправностей, и пришло к выводу, что Гнайда уснул за рулем. Такой вывод был сделан, основываясь на показаниях Фетисова и признании самого Гнайды.

Следователи не смогли установить, курил ли Гнайда марихуану в день аварии или частицы травы, найденные в ходе токсилогического анализа, являлись побочным продуктом частого ее употребления водителями. Без твердой уверенности следствие сочло невозможным предъявить ему криминальное обвинение.

Окружной судья Окленда Кимберли Смолл приговорила Гнайду к амбулаторной терапии и двумстам часам общественных работ в реабилитационном центре для пациентов с закрытыми черепно-мозговыми травмами. «Если вам придется менять им белье – значит, будете менять им белье», – сказала судья Гнайде.

Через два месяца Гнайду выпустили из тюрьмы за хорошее поведение. Однако уже через полгода Смолл снова отправила его за решетку за нарушение условий досрочного освобождения. Он перестал ходить на предписанную судом консультацию по наркотическим веществам и встречи анонимных алкоголиков, а также не явился в суд для составления графика своих общественных работ. Гнайду приговорили к дополнительным семидесяти пяти дням тюремного заключения до марта 1999 года. Его тюремный срок пошел в зачет общественных работ и консультации.

Два года спустя после того, как Гнайда чуть не убил трех членов «Детройт Ред Уингз», сев за руль лимузина без прав, его снова арестовали за вождение в нетрезвом виде. По данным полиции, 2 июля 1999 года он вышел из стриптиз-клуба, сел за руль и тут же въехал в дорожный знак «стоп». Процентная доля содержания алкоголя в крови у него составила 0,12 промилле, что выше допустимого по законам штата Мичиган, где максимальная допустимая доля на тот момент составляла 0,10 промилле. За третье вождение в нетрезвом виде Гнайду приговорили к году тюрьмы.

После аварии было множество других судебных разбирательств. Самый большой иск подали жены пострадавших – они требовали 290 миллионов долларов в окружном суде США. Тем не менее суд присяжных проголосовал «шесть против одного» в пользу того, что автодилер «Финдлей Форд», который продал автомобиль «Гамбино Вестсайд Лимузин Сервис» в городе Бэллвилл, штат Мичиган, принял надлежащие меры, чтобы обеспечить исправность транспортного средства и его безопасность для пассажиров, прежде чем передать его новому владельцу. В ходе пятнадцатидневного разбирательства семьи пострадавших отклонили предложения в четыре и шесть миллионов долларов – эти суммы им предлагали для того, чтобы закрыть дело. В итоге родственникам не досталось ничего.

Адвокаты компании «Финдлей Форд» настаивали в суде на том, что виновными должны быть признаны Гнайда и владелец лимузинной компании Джон Гамбино. «Гнайда уснул за рулем, – говорили они. – У мистера Гнайды на тот момент не было водительских прав, а владелец компании Джон Гамбино знал об этом, но все равно допустил его к управлению автомобилем».

Трое пострадавших вызвали в суд Гнайду и лимузинную компанию, у которой был лимит в два миллиона долларов для страховых случаев. Суд единогласно признал правоту первых. Страховая компания также согласилась обеспечить пожизненное обеспечение ряда медицинских затрат. В 2001 году компания «Форд Мотор» согласилась выплатить порядка 163 тысяч долларов Константинову и 64 614 долларов Мнацаканову.

Семьи пострадавших остались крайне недовольны итогом судебных разбирательств.

* * *

В тот день Игорь Ларионов хотел присоединиться к своим одноклубникам на лужайке для гольфа. Очень хотел. Но когда проснулся в пятницу утром и увидел за окном погожий июньский денек (+29 – лучший день за то нехарактерно холодное лето), у его дочерей появились другие планы. Им захотелось понежиться под солнцем у бассейна.

Ларионову пришлось выбирать между командой и семьей, как рано или поздно приходится делать выбор многим профессиональным спортсменам. Партнеры по команде не поймут тебя, если ты не присоединишься к ним на последней вечеринке в честь победы в Кубке Стэнли. Но что ты за отец, если повернешься спиной к двум своим дочкам, которые за последние девять месяцев толком тебя не видели, потому что с середины сентября ты был в тренировочном лагере, а затем сыграл более ста матчей, прежде чем завершить сезон в июне?

– Я сказал дочерям, что уже дал слово, что приеду, и должен его сдержать, – вспоминает Ларионов. – Но подумал, что, может быть, съезжу, сыграю девять лунок, а потом вернусь, и мы с ними поедем в бассейн. А они все просили: «Нет, поехали в бассейн сейчас. Проведи день с нами».

Победа осталась за дочками. Ларионов повез их в бассейн. Вскоре ему позвонили русские одноклубники и сказали, что они отправляются в гольф-клуб.

– Было уже поздно с ними ехать, – продолжает Ларионов. После нескольких часов в бассейне он направился домой, чтобы повидаться с братом, прилетевшим из России.

– А затем часов в десять вечера мне позвонили…

Они включили телевизор. Там шел экстренный выпуск новостей. Игорь тут же рванул в больницу.

Последнее воспоминание Ларионова о здоровом, полном жизни и счастливом (пусть даже и немного подвыпившем) Владимире Константинове – это тот четверг, когда «Ред Уингз» собрались поужинать в ресторане «У Мортона». По дороге домой с женой Ларионов слышал его песню…

* * *

Ту самую песню. Чем же она стала для Игоря Ларионова? Гимном радости или реквиемом трагедии? Что он чувствует, когда слышит ее, – радость или грусть?

Этот вопрос, кажется, застал его врасплох. Он опустил голову и задумался.

– Знаете, когда побеждаешь, она приносит радость. Но это длится пару минут, а потом ты возвращаешься к обычной жизни, – отвечает он. – Потом мы ставили эту песню Владимиру, а мои дочки пели ее. Мне кажется, она помогала ему, потому что приносила радость. Что эта песня теперь значит для меня? Пожалуй, это грустная песня, потому что вся радость и все счастье так резко оборвались. Это показывает, что жизнь слишком непредсказуема…

* * *

Двадцать лет спустя слова Ларионова все еще отдаются гулким эхом. Возможно, это лучшее объяснение для разочарованных, злых и убитых горем болельщиков, чьи сердца были разбиты. Люди до сих пор не могут понять, как такое могло произойти с их любимой командой и игроками.

Русские называют это «иронией судьбы». Более того, у них есть даже фильм с таким названием эпохи Брежнева. Он считается классикой. В нем рассказывается о любовной истории, которая заставляет зрителя пересмотреть свое отношение к жизненным ценностям. Эту картину часто крутят в России и бывших советских республиках каждый Новый год. Примерно как в Америке каждое Рождество показывают фильм «Жизнь прекрасна».

В Детройте мы до сих пор пытаемся понять, как столь прекрасные жизни мог непонятным образом сломать водитель-рецидивист. После стольких лет надежд, ожидания, стремлений… «Ред Уингз» наконец-то вернули Кубок Стэнли в Детройт. И тут такое. Почему? Это нечестно. Неправильно. И обидно до слез.

Глава 18. История Кубка – от мавзолея Ленина до «Голодной Утки»

В тени Лубянской площади, где нельзя не вспомнить о зловещей мощи Советского Союза (ведь именно тут располагался всемогущий КГБ), стоял бывший Дом культуры, где когда-то выступали балерины труппы прославленного Большого театра. Однако летом 1997 года в этом здании находился один из самых модных, злачных – а по мнению некоторых, и один из самых опасных – клубов на планете. При входе посетителей пропускали через металлодетектор, после чего их обыскивали самые накачанные и вселяющие ужас люди в мире – по крайней мере, так представлялось. Поговаривали, что это бывшие работники КГБ…

Воскресным вечером в августе 1997 года у этих вышибал было особенно много работы. В клуб «Голодная Утка», рассчитанный на триста человек, набилось раза в четыре больше посетителей. До них дошел слух, что сегодня в программе будет нечто особенное. Водка лилась словно пиво в американских студенческих городках, а несколько молодых девушек танцевали на пятнадцатиметровой барной стойке, выполненной в виде подковы – это легендарная традиция заведения.

В клубе имелись и другие, гораздо менее привлекательные традиции. Например, пальба из огнестрельного оружия – восемь пулевых отверстий красовались в барной стойке, еще пять – в потолке и три – в полу. Кроме того, пропадали владельцы клуба. Четверо основателей «Голодной Утки» были найдены мертвыми в течение пары лет после открытия заведения. Последнему из оставшихся в живых с полдюжины раз угрожали расправой, его даже как-то избили при попытке похищения.

Поэтому не стоит удивляться тому, что представители НХЛ серьезно обеспокоились, когда русские игроки «Детройта» сообщили им о своем намерении посетить этот клуб в рамках торжественного вояжа в Москву – вместе с Кубком Стэнли. Это встревожило комиссара лиги Гэри Беттмэна, когда Слава Фетисов впервые сообщил ему о том, что собирается съездить с кубком в Россию. Это произошло вскоре после того, как «Ред Уингз» в июне завоевали чемпионское звание.

Беттмэн все еще находился на льду, когда Фетисов и Игорь Ларионов поехали совершать круг почета по «Джо Луис Арена» с Кубком Стэнли в руках. Передав трофей своим партнерам, чтобы и те вовсю насладились моментом, Фетисов подъехал к Беттмэну и обратился к нему с импульсивной просьбой, прекрасно понимая, что комиссару она не понравится. Получилось, что он скорее поставил его перед фактом, нежели попросил разрешения.

– Гэри, знаешь, я теперь кубок в Москву отвезу, – сказал Фетисов.

– Ни в коем случае! – ответил комиссар. – Об этом и речи быть не может!

– Я имею на это право после победы.

С 1989 года в НХЛ существует традиция по отмечанию победы с Кубком Стэнли. Каждой игрок чемпионской команды в зависимости от своего статуса получает трофей в личное пользование на пару дней. Кубок начал колесить по Северной Америке, и это положило начало беспрецедентному количеству актов доброй воли. Фетисов решил, как он проведет свой день с трофеем, задолго до того, как его выиграл.

– Нет, нет и еще раз нет! В России сейчас слишком много криминала. Это очень опасно, – отрезал Беттмэн.

– Мы обсудим это потом. Но я должен отвезти кубок в Москву, – ответил Фетисов.

* * *

Унылым субботним днем 16 августа в международном московском аэропорту «Шереметьево» приземлился самолет с ценным грузом на борту. В России его встречали Слава Фетисов, Игорь Ларионов и Слава Козлов. Трофей прибыл в компании ряда сотрудников НХЛ и специального конвоя, в который входил в том числе и Фил Притчард – куратор или, как он сам себя называет, хранитель кубка из Зала хоккейной славы в Торонто.

Притчард открыл большой сундук, достал сияющий трофей из бархатного кокона и передал его Фетисову. Тот развернулся и пошел с ним к металлическому забору в сеточку. По другую сторону ждали несколько сотен его соотечественников, которые пришли отпраздновать замечательный момент. Они просовывали пальцы через забор, чтобы дотронуться до серебряной чаши и прикоснуться к истории. Чуть позже Кубок Стэнли привезли в главный офис ЦСКА – клуба, который воспитал всех пятерых игроков Русской пятерки «Детройта».

За пределами его дома в Торонто для Кубка Стэнли, пожалуй, не было более надежного места, чем в стенах этой выдающейся военной организации. Вот только Москва, когда-то входившая в список самых безопасных городов мира, менялась на глазах. КГБ ослабил свою железную хватку. Расцвела мелкая преступность, да и серьезные преступления перестали быть редкостью. Мало того, страна стояла на грани русско-чеченского конфликта. После развала Советского Союза чеченские сепаратисты в 1991 году объявили независимость. В конце 1994-го развернулась война. Она то затухала, то вспыхивала снова в течение пяти лет, пока наконец российские силовые структуры не установили шаткий контроль над регионом.

К другим проблемам добавилась русская мафия – таким общим термином описывали местные криминальные группировки. При отсутствии сильной милиции они росли как на дрожжах. Иными словами, НХЛ не могла рассчитывать на то, что правоохранительные органы гарантируют сохранность кубка.

Так что представители лиги не зря скептично относились к этой затее.

– Я разговаривал с парой человек, которые очень хотели украсть кубок, – рассказывает владелец «Голодной Утки» Даг Стил, самый известный владелец бара в середине и конце девяностых. – Они считали, что он здорово смотрелся бы у них на даче.

Канадскому экспату Стилу тогда было сорок шесть. Он родился в городе Тимминс, провинция Онтарио, а в двенадцать лет перебрался вместе с родителями в Новую Шотландию, где почему-то стал ярым болельщиком «Детройта».

Со Стилом меня познакомил наш общий знакомый Алан Адамс – журналист из Торонто, который, как и я, приехал в Москву, чтобы осветить для своей газеты прибытие Кубка Стэнли в Россию. Мы курили кубинские сигары и наслаждались затишьем перед знаменитыми «счастливыми часами», которые начинались в «Голодной Утке» в восемь вечера.

Стрелка часов едва перевалила за пять, но все места в клубе были уже заняты. Правда, еду и напитки заказали лишь несколько посетителей. Большинство просто сидели за столиками и на диванах, общались и спокойно ждали старта «счастливых часов», когда шесть рюмок тяжелого алкоголя (как правило, водки, текилы или джина) шли по цене одной. Так что если компания из шести человек закажет по рюмке, то за стол принесут тридцать шесть. Через час – в 21.00 – акция снижалась до пяти рюмок по цене одной. Эта прогрессия продолжалась вплоть до полуночи. К этому моменту в клубе уже творился бедлам. Алкоголь всегда приводил к желаемому эффекту – через несколько часов десятки людей, в том числе и молодые девушки, снимали с себя одежду и лезли танцевать на барную стойку.

За пару часов до начала этой акции Стил поднял непростую тему. Он и сам это понимал.

– Как думаешь, ты сможешь уговорить ребят принести кубок сюда? – спросил он. – Обещаю, что они об этом не пожалеют. У меня на этот счет большие планы.

Я поморщился. Не любил просить игроков и тренеров об одолжении. Я мог попросить пару минут на интервью или сделать фотографию для статьи, но не более того. Было лишь одно исключение – весной 1997 года от рака умер мой хороший друг и коллега по «Детройт Фри Пресс» Корки Майники. Он освещал НБА и был одним из лучших авторов своего времени, да и вообще одним из лучших репортеров, с которым мне довелось поработать.

Ему было сорок четыре. Это была огромная потеря для всех его близких, всех его коллег и тысяч читателей, годами следивших за его творчеством в Детройте. У Корки была прекрасная жена Валери и трое очаровательных детей, которые либо уже учились в колледже, либо собирались туда поступать. Спортивная редакция моей газеты организовала турнир по боулингу и закрытый аукцион, чтобы собрать деньги на образование его детям. И тут я не постеснялся попросить помощи у руководства и игроков «Ред Уингз».

Я никак не ожидал от них такой щедрости. Уехал на фургончике, который был доверху набит игровыми клюшками, коньками, свитерами, крагами, шайбами, фотографиями и многим другим – бо́льшая часть предметов была подписана игроками. Русские оказались особенно щедрыми. Они вынесли мне горы разной всячины – и всё с автографами. На закрытом аукционе удалось собрать тысячи долларов для детей Корки. Я вышел из боулинга с тремя благотворительными покупками, за которые отдал немалые деньги, – клюшки с автографами Славы Фетисова и Владимира Константинова, а также свитер Константинова с 16-м номером, на котором расписались все игроки Русской пятерки. Добавьте к этому бейсбольную биту с автографом Эла Кэлайна и коробку с кучей аккредитаций – вот и вся моя коллекция спортивных сувениров.

Большинство русских, которых мне довелось встречать, начиная с языковой школы в Калифорнии и вплоть до игроков всех команд НХЛ, были хорошими людьми с добрым сердцем. Одним из самых добрых, заботливых и щедрых был Слава Фетисов, которого, быть может, стоит считать самым известным и узнаваемым российским спортсменом. По крайней мере, тем воскресным утром на Красной площади это было очень похоже на правду.

Американцам знакомо это древнее брусчатое место для проведения парадов – именно здесь каждый год советское правительство наблюдало за тем, как маршируют их солдаты, и хвасталось своей военной техникой. В этот день рабочие всего мира объединялись в организованном представлении мощи и превосходства.

Тем утром было солнечно, но необычно прохладно и ветрено для середины августа в Москве, а на площади оказалось слишком шумно. Туристы спешили посетить Кремль, расположенный за высоким забором из красного кирпича, сфотографировать Собор Василия Блаженного – возможно, самую узнаваемую церковь в мире, откуда русские цари когда-то читали свои указы. Были и те, кто пришел выразить почтение к гробнице Владимира Ильича Ленина – вдохновителя революции и первого лидера СССР. Многие другие слышали, будто на площади можно будет увидеть известный хоккейный трофей из Северной Америки, и пришли на него взглянуть.

– Трудно даже представить, что Кубок Стэнли когда-нибудь окажется на Красной площади, – заметил Тодд Кармайкл, пришедший в компании Моник Кутюр. Оба были адвокатами из Оттавы, работали на одну московскую фирму. Они были вооружены фотоаппаратом и позировали на фоне игроков, которые гуляли с трофеем у Лобного места – говорят, именно там в XVI веке царь Иван Грозный рубил головы своим врагам. – Никогда не думал, что увижу это, – добавляет Кармайкл. – Да и москвичи из тех, кто в курсе, тоже очень рады.

Среди них был Андрей Чурсаков – сержант кремлевской стражи, державший в руках фотографию с автографами Славы Фетисова, Игоря Ларионова и Славы Козлова, на которой они позировали с кубком. Он был потрясен количеством звезд на этом снимке и сокрушался, что большинство лучших российских хоккеистов уехали в НХЛ.