Текст книги "Русская пятерка. История о шпионаже, побегах, взятках и смелости"

Автор книги: Кит Гейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Да уж, пришлось попотеть, – признается Дэвеллано, которого ввели в Зал хоккейной славы в 2010 году. – Но без русских ничего этого не было бы.

А русских – или, точнее, Русской пятерки – не было бы без Боумена. Дэвеллано умудрился нанять его на работу, несмотря на то что начальник хотел поставить на его место совсем другого человека, который, несомненно, изменил бы ход истории «Ред Уингз» – и скорее всего не в лучшую сторону.

Дэвеллано замолчал, а потом, усмехнувшись, сказал будто бы самому себе:

– Опустить шлагбаум перед Майком Кинэном – наверное, это мой самый большой вклад в успех клуба.

Глава 9. Долой занавес

«Я девять лет носил кандалы в армии, где не хотел служить, играл в любимую игру ради человека, которого презирал. Теперь я, наконец, в НХЛ. Но, главное, свободен…»

Игорь Ларионов, цитата из одноименной книги

Зимой 1989 года Игорь Ларионов наслаждался редким вечером в домашней обстановке, когда вдруг зазвонил телефон. На другом конце провода он услышал знакомый голос, почему-то сердитый и раздраженный. Он удивился. Ему звонил Александр Максимович Фетисов – отец его близкого друга и партнера по ЦСКА.

– Ну и почему ты бросил моего Славу? – кричал Фетисов-старший. – Вы столько лет играли вместе! И вроде бы даже дружили, а теперь все всплыло наружу? Слава сейчас один за все отдувается, а ты как жил, так и живешь! Тебе все равно!

Ларионов, описавший этот разговор в автобиографии в 1990 году, был ошарашен.

Между звездами хоккейного ЦСКА и их тренером-диктатором Виктором Тихоновым разразился конфликт, который привел к тому, что многолетний капитан команды Слава Фетисов был выведен из состава за откровенное несоблюдение субординации на глазах у публики. Фетисов вслед за Ларионовым понял, что ручка может быть более серьезным оружием, чем клюшка. Ее росчерк может привести к серьезным последствиям, но ему было все равно.

Фетисову уже несколько лет обещали, что его отпустят доигрывать в НХЛ, где в 1983 году его задрафтовал «Нью-Джерси». Более того, полгода назад он уже подписал контракт с «Дьяволами». Однако советское руководство регулярно нарушало свои обещания о его непременном освобождении, и в конце концов ему это надоело. Поэтому он согласился дать интервью, фактически став его соавтором, которое вышло в популярной газете «Московский комсомолец» под заголовком: «Вячеслав Фетисов: “Я не хочу играть в команде Тихонова!”»

Хватка старых советских властителей, быть может, и ослабевала в стране при новой драматической эре perestroika и glasnost, но прославленная хоккейная школа по-прежнему была у них в руках, и Тихонов был ее монархом. Он разыграл свой козырь. Если Фетисов не будет играть в хоккей, тогда он пойдет служить офицером в советскую армию. Ему придется коротко подстричься, надеть форму, каждый день ходить на работу и сидеть за столом – он был в ранге майора.

– Но я ничего не делал, – рассказывает Фетисов. – Вообще ничего. Я просто сидел за столом.

Сидел и сидел. Ему было тридцать лет. Возможно, лучший защитник мира просто ржавел, в то время как его партнеры продолжали играть и готовиться к чемпионату мира в Швеции.

Ларионов по собственному опыту был хорошо знаком с ситуацией Фетисова. Примерно три года назад Игоря несколько раз оставляли дома, когда сборная СССР отправлялась за границу. Советское руководство никак это не объясняло, если не считать какие-то невнятные отговорки про проблемы с паспортом. Бюрократическая волокита.

Сначала Ларионову даже хотелось верить, что все это какое-то недоразумение и ошибка. Но постепенно он начал понимать, что это не так. Советский режим не допускал ошибок, когда дело касалось его мощной хоккейной сборной, которая приносила славу и честь родине. Когда западные журналисты интересовались причинами отсутствия Ларионова в составе, им отвечали, что у него ангина или какие-то другие проблемы со здоровьем, из-за которых он не может выйти на лед.

Однако Игорь Ларионов в итоге выяснил, что советское правительство считает его угрозой. Оно опасалось, что он может сбежать на Запад.

«Меня подозревали во всем», – писал об этом Ларионов.

Его обвиняли в тесном и продолжительном сотрудничестве с иностранкой, точнее, с женщиной из Канады, которая однажды без предупреждения пришла на дом к его родителям в Воскресенске и начала расспрашивать, почему их сын не попал в состав на недавнюю серию матчей против команд НХЛ. Его мать – крестьянку, честно трудившуюся всю свою жизнь, обвиняли в сбыте на черном рынке заграничных товаров, привезенных ее сыном.

Но больше всего – и во многом из-за того, что Ларионов открыто и честно отвечал на вопросы прессы во время заграничных поездок, – власти были обеспокоены тем, что он опозорит Советский Союз, сбежав в НХЛ. «Ванкувер Кэнакс» потратили на него одиннадцатый драфт-пик из своих двенадцати в 1985 году и постоянно пытались тайком выкрасть его из СССР.

– Товарищ старший лейтенант, что-то вы слишком Запад любите. Да и вообще все западное, – сказал ему какой-то советский руководитель во время одной из неприятных встреч, когда Ларионов хотел вернуться в состав сборной.

«Я был кругом виноват, – писал Ларионов в своей книге в 1990 году. – Виноват в том, что давал интервью журналистам, что любил НХЛ и рассказывал, как там устроен хоккей, что обожал рок-музыку… Потому что, видите ли, если мне нравилась американская жизнь, то я сам по сути в душе был американцем. Так про меня говорили.

По характеру я, безусловно, русский. Мне не все нравится в Америке. Не бывает такого, что где-то все сказочно, а где-то сплошная темнота и безнадега. В частности, оказалось, что моя общительность оскорбила хранителей правительственных секретов и тех, у кого были вопросы о моей надежности. Кроме того, я немного говорил по-английски. Таким образом, у меня была возможность зацепиться языками с кем угодно – будь то хоккеисты, журналисты, даже иммигранты. Они решили, что я всем и каждому могу передать какую-то важную информацию…»

Позже Ларионов узнал от одного доверенного источника, что ему никогда не разрешат выезд за границу. Таким был указ из Центрального комитета коммунистической партии и КГБ. В любом случае дорога на Запад ему была заказана.

При росте 175 см и весе 78 кг Ларионов выглядел самым безобидным среди своих партнеров по команде, которые решили выступить против мощной советской хоккейной системы. До тех пор, пока он молчал. Но когда он начинал говорить, особенно когда на нем были очки в круглой оправе, чем-то роднившие его с Джоном Ленноном, его легко можно было принять за революционера из фильма «Доктор Живаго», замышлявшего свержение династии Романовых. Отвечая на вопросы журналистов, Ларионов всегда был честен и открыт, что в коммунистической России было опасной привычкой.

«Человек должен жить так, чтобы чувствовать себя человеком – в своей голове и сознании, неважно, где он живет и чем занимается, – писал Ларионов. – Для меня это всегда означало общение с людьми – не только советскими, а со всего мира. Общение для меня очень важно. Изолироваться и ограничивать себя только хоккеем – это не мое. В противном случае вы быстро пожалеете, что потратили свою молодость – лучшие годы жизни – на сплошной хоккей. Я не мог допустить, чтобы это произошло со мной и моей семьей».

Осенью 1988 года битва Ларионова с Тихоновым зашла в тупик. И Игорь понял, что ему надо сделать. Отложил в сторону клюшку и взялся за ручку.

– Я – хоккеист, не более того, – говорил Ларионов годы спустя в одном интервью. – Это моя профессия, мое любимое дело. Я бы ни за что ее не променял на что-то другое. Я никогда не думал о журналистике… Даже в самых смелых мечтах не предполагал, что когда-нибудь напишу заметку, которая вызовет такой резонанс. Поэтому любопытно вспомнить события, которые побудили меня написать то открытое письмо…

Ларионов рассказывал, как все эмоции, будоражившие его с 1981 года, когда его фактически принудительно заставили перейти в ЦСКА, выплеснулись на бумагу. Более семи тысяч слов, словно стрелы с ядовитыми наконечниками, были направлены в сторону властного и неприкасаемого самодержца Тихонова. Заметка была опубликована в октябре 1988 года в 44-м номере журнала «Огонек» – крупного и влиятельного еженедельного издания, которое достигло пика во время perestroika под руководством главреда Виталия Коротича, приветствовавшего прокапиталистический и проамериканский подход.

Письмо Ларионова, как он сам выразился, было настоящей бомбой, вызвавшей бурную полемику. Это был первый выстрел советских звезд, который в итоге приведет к драматическим изменениям в мире спорта, как и в остальном обществе.

«Уважаемый Виктор Васильевич!» – так начиналось то письмо. 18-я и 19-я страницы «Огонька» были первым ударом двадцатисемилетнего Ларионова по остаткам железного занавеса.

В своем письме он говорил о том, что, несмотря на существенные перемены, охватившие Советский Союз при glasnost Михаила Горбачева с 1985 года, в хоккее практически ничего не изменилось. Тихонов тренировал сборную и ЦСКА, контролировал своих игроков плетью, словно дрессировщик. Он держал их на уединенной тренировочной базе фактически круглый год, практически не разрешая проводить время с семьей и друзьями.

«Так вы, Виктор Васильевич, превратились за последние годы в этакого хоккейного монарха: захотите – накажете, захотите – помилуете! – писал Ларионов. – Десять месяцев в году мы находимся в отрыве от дома: бесконечные поездки, игры, а нет игр – сборы… Режим суров. Легче перечислить, что нам можно, чем то, что нельзя. Можно есть до отвала, кормят нас на славу, можно сыграть в шахматы или нарды, можно поспать. Остальное – тренировки. После игры – в автобус. Машут вслед наши жены и детишки: «До свиданья!» Они – домой, мы – на спортбазу. Благодаря вам, Виктор Васильевич, остается лишь удивляться, как жены наши от нас детей рожают: ведь нормальные взаимоотношения хоккеиста с женой тоже не вписываются в вашу программу».

«Страна учится мыслить по-новому. Пора бы заняться этим и нам, спортсменам!» – таким призывом закончил свое письмо Ларионов.

Многие годы спустя он признался, что опубликовал его с целью «открыть глаза общества на реальное положение дел в системе. Я делал это не для себя, а для всей команды».

Само собой, это мало способствовало улучшению отношений между Ларионовым и его тренером, в то время как Тихонов знал, как отомстить за это публичное унижение. ЦСКА и рижское «Динамо» должны были отправиться на серию матчей против команд НХЛ, которая была назначена на декабрь 1988 и январь 1989 годов. Ларионову безумно хотелось принять в ней участие.

«Каждый профессиональный хоккеист мечтает сыграть серию подобных матчей в Канаде, – писал он в автобиографии. – Нет более суровой проверки мастерства и характера».

Ларионов не удивился, когда его не включили в заявку на этот выезд. Но и сдаваться он не собирался. У него оставался еще один козырь. Игорь прекрасно понимал, что если и он не сработает, то на его карьере можно будет поставить крест.

«Моя последняя надежда была на товарищей – Фетисова, Владимира Крутова и Сергея Макарова. А они будто бы стояли в стороне и ничего не делали, – сетовал Ларионов. – Друзья, вы раз за разом говорили мне после того номера «Огонька», что полностью солидарны со мной и разделяете мою позицию. Так докажите же это делом, а не словом!»

Ларионов писал, что он был в бешенстве от пассивности товарищей, сердился, расстраивался и мучился душевно. Тем не менее он отправился в Новогорск на базу, чтобы встретиться со своими партнерами по звену и обратиться к ним с просьбой.

«Они прекрасно понимали, что происходит, – тренер мне мстил, – писал Ларионов. – Это было нечестно, но… Я ехал по Ленинградскому шоссе. Мне хотелось кричать: “Где же эти друзья, когда нужна их помощь?”»

Он сидел за завтраком, пытаясь скрыть отчаяние от своей жены Елены, как вдруг Ларионову вновь позвонили. Он снял трубку. Это был Фетисов из Новогорска. Вместе с Крутовым и Макаровым они подписали петицию, требуя тренера взять Ларионова на выезд в Канаду. Либо он будет в составе, либо они пересмотрят свой статус в команде.

Друзья вступились за него, предъявив тренеру ультиматум. Следующим утром Ларионову снова позвонили. На другом конце провода был помощник главного тренера Борис Михайлов.

– Игорь, – сказал он, – немедленно собирайся.

* * *

Теперь уже Фетисову досталось от Тихонова за публичное унижение. А его отец звонил Ларионову и обвинял того в чудовищном предательстве.

Ларионов всячески заверял Александра Максимовича, что он вовсе не бросил своего друга. Этим разговором он также поделился в своей книге.

– Я лично пойду с ним до конца. Вместе. Ты мне веришь?

– Хотелось бы.

– Даю слово. Клянусь здоровьем своей дочери Аленки. Я не брошу Славу!

– Как знать, как знать. Но что теперь-то делать? Он не играет и не тренируется. Как быть?

– Не волнуйся, Максимыч. Просто подожди. Мы так просто не сдадимся. Мы что-нибудь придумаем.

– Ладно, Игорек, не обмани. Будь здоров.

– Всего доброго, Максимыч. Мы еще повоюем!

К концу беседы Фетисов-старший не только подобрел, но даже чуть не расплакался. До чемпионата мира в Стокгольме оставалось уже совсем немного времени. Несмотря на то что спортивная пресса в России уже более смело требовала вернуть капитана сборной в состав, ничего не менялось. Тихонов не желал уступать. Ларионов и думать не хотел о том, что команда отправится на выезд без своего капитана. Надо было что-то предпринимать.

И он придумал план. Сразу по окончании последнего матча ЦСКА в регулярном чемпионате представители сборной страны должны были отправиться на сборы в Новогорск перед тем, как улететь в Швецию. Комендантский час был назначен на 23 часа. Игорь Ларионов, Сергей Макаров и Владимир Крутов нарушили его – они отправились в Останкино и приняли участие в съемках одной из самых популярных передач «Взгляд».

Игроки откровенно рассказали обо всем на камеру, а затем выдвинули суровое требование: «Либо Фетисова возвращают в сборную, либо мы все не поедем в Стокгольм, а останемся в Москве. Наш ультиматум также поддержит и вторая тройка команды – Андрей Хомутов, Слава Быков, Валерий Каменский».

На следующий день Тихонов заявил на страницах газеты «Правда», что соберет команду из других игроков. В конце концов советская система готовила множество прекрасных хоккеистов. Однако он быстро сдался под гнетом общественного мнения, главный толчок которому дало яркое ТВ-интервью.

Тем не менее Тихонов продолжил подрывать авторитет своих игроков. Сразу по прибытии в Швецию он предложил команде выбрать нового капитана. В отсутствие Фетисова обязанности капитана выполнял Макаров. Многие из тех, кто выступал не за ЦСКА, проголосовали именно за него. А вот Ларионов и Крутов оказались в непростой ситуации. Если они проголосуют за Фетисова, они невольно обидят Макарова. Проголосовать же за Макарова – значит, выступить против Фетисова, который долгие годы был лидером команды.

В итоге Ларионов и Крутов проголосовали за Фетисова, которому и доверили носить литеру «К» на груди – он набрал на один голос больше.

Фетисов, почти два месяца не игравший и вообще не выходивший на лед, привел команду к золотым медалям. Он также попал в символическую сборную турнира и был удостоен звания лучшего защитника.

Несколько дней спустя, потратив честно заработанные деньги на шопинг, российская команда готовилась вылетать ранним рейсом в Москву. Недосчитались одного игрока – блестящего молодого левого крайнего форварда Александра Могильного. Через два дня он всплыл в Баффало. Могильный сбежал в «Сэйбрз».

Почти три недели спустя, 23 мая 1989 года, Игорь Ларионов получил гражданский статус. 1 июля он подписал контракт с «Ванкувером», где позже к нему присоединится и Крутов. Сергей Макаров той же осенью уедет в НХЛ, где будет выступать за «Калгари». А Слава Фетисов, наконец, отправится в «Нью-Джерси». По иронии судьбы в «Дэвилз» затем приедет и Алексей Касатонов – партнер Фетисова по Зеленой пятерке, которому никто в сборной не доверял. Будучи убежденным коммунистом, Касатонов всегда был на стороне Тихонова.

Но времена менялись, и в «Ред Уингз» это понимали. В июне 1989-го, за пять месяцев до падения Берлинской стены – монумента коммунистической мощи, – «Детройт» начал хватать одного советского хоккеиста за другим. В клубе задрафтовали Сергея Федорова и Владимира Константинова, положив за океаном начало новой гонке вооружений. Другие команды также выбрали нескольких молодых советских игроков на драфте, хотя не было никакой уверенности в том, когда их можно будет увидеть – если это вообще произойдет.

Как станет ясно в течение следующих лет, большинство из них получит шанс уехать в Северную Америку. Эпоха тихоновского диктата подошла к концу. Центральный спортивный клуб армии стал обычной командой в лиге, которая переживала не лучшие времена. В хоккее же началась Русская революция, которая раз и навсегда изменила НХЛ.

Глава 10. Вячеслав Александрович Фетисов – «Король»

Брендан Шэнахен не помнит, где именно он беседовал со Славой Фетисовым. Но даже двадцать лет спустя в мельчайших деталях описывает сам разговор, который начался с того, что он набрался смелости и спросил:

– Папа-Медведь, почему ты снова так хорош? Как это произошло?

Фетисов улыбнулся. Он гордился своим бесподобным хоккейным резюме, но прекрасно понимал, что это резонные вопросы.

– Мы пили пиво. Не помню вот только, в самолете или где-то за ужином. Я и решил его спросить, – вспоминает Шэнахен.

Когда Фетисов дебютировал в НХЛ в составе «Нью-Джерси», Брендан считался двадцатилетней восходящей звездой команды. Фетисову был тридцать один год, и он уже был легендой мирового хоккея. Однако тогда выглядел как потрепанный жизнью старик.

– «Вот ты заходишь рано утром в раздевалку, мы смотрим на тебя… Постоянно ощущение, что ты не выспался», – делится Шэнахен своим разговором с Фетисовым. – Я его очень уважал. Но он таким уставшим выглядел, когда только приехал. Мне казалось, они его там, в «Нью-Джерси», чуть ли не до смерти загоняли. Я знаю, что когда он пытался уехать по-хорошему, они его всячески старались унизить.

Фетисов кивнул. Он и не ждал, что его в «Нью-Джерси» встретят как героя. Но и такая язвительность тоже стала для него сюрпризом – причем со стороны не только соперников, но и некоторых партнеров по команде.

– Когда я только приехал в Национальную хоккейную лигу, в хоккее было больше политики, – рассказывает Фетисов. – Во-первых, все еще шла Холодная война. Заходишь в раздевалку и прямо-таки чувствуешь, что некоторые ребята тебя недолюбливают. Не потому, что ты плохой или хороший хоккеист. А потому, что ты приехал из Москвы, из Советского Союза. Это ощущалось. Особенно когда ты всю жизнь провел в раздевалке, был капитаном и лидером одной из лучших команд в истории. Было понятно: что-то не так. Я оказался не готов к такому давлению, но это не оправдание.

Когда Фетисов приехал в Детройт, он уже достаточно хорошо говорил по-английски, чтобы общаться по душам с заботливыми партнерами – такими, как Шэнахен.

– Он смог объяснить мне все, что с ним происходило в России, – то, о чем мы все сейчас узнаем. Обо всех трудностях, через которые ему пришлось пройти, чтобы сюда приехать, – рассказывает Шэнахен почти четверть века спустя. – Когда он сюда прибыл, то подумал: «Ну, все. Теперь я свободен. Я могу спокойно играть в НХЛ». Но он не ожидал трудностей, с которыми тут столкнулся. Он не ожидал, что его будут бить исподтишка – даже его собственные партнеры по команде. И уж тем более он не был готов к тому, что бить будут в спину. Он никак не ожидал, что судьи специально не будут замечать на нем нарушений. Было много разговоров, когда сюда начали приезжать русские. Они же были коммуняками, то есть врагами. А тут они стали отбирать рабочие места у канадских и американских ребят. На это еще смотрели по-старому.

Фетисов рассказал Шэнахену о том, как он годами боролся против советской системы. И признался, что проще было бы сбежать, как это сделали Сергей Федоров и Александр Могильный.

– Но у меня не было такой возможности, – сказал он мне в интервью для документального фильма «Русская пятерка». – Я бросил им вызов, и это вымотало меня физически и психологически. А когда я все-таки доехал до Нью-Джерси, мне никто не помогал. Я остался совсем один. Сейчас смешно об этом вспоминать, но в 1989 году у меня был простой выбор: либо собирать вещи и возвращаться, либо сжать зубы и бороться.

Фетисов предпочел борьбу. Но за право играть в НХЛ пришлось заплатить немало – соперники били его исподтишка, судьи смотрели в другую сторону, а из партнеров по команде никто не шел на выручку. Тем не менее он быстро понял, что может мстить не менее жестоко. Шэнахен вспоминает одну из первых игр Фетисова в НХЛ против «Торонто». Уэнделл Кларк выцепил его в суматохе, сбросил перчатки и избил бывшего капитана советской сборной. У Фетисова потом был фингал под глазом.

– Тут надо понимать, что Слава – очень гордый человек, – объясняет Шэнахен. – Помимо отличных навыков в созидании он еще и в тело здорово играл. Мастерски ловил соперников на бедро. В любом матче мог расколоть людей. Он так пару наших ребят в тренировочном лагере поймал. Пришлось объяснять ему, причем не в самой вежливой форме, что тут так не делают. Если поймаешь кого-нибудь на бедро, и уж тем более игрока своей команды на тренировке, будь готов к тому, что на тебя сзади четверо прыгнут.

Фетисов все понял. Пусть даже «мельница» и была частью игры, среди игроков НХЛ существовало джентльменское соглашение так не делать.

– Вот он больше так и не делал, – продолжает Шэнахен. – Но Уэнделл унизил его, так что, мне кажется, он потом дни считал до следующей встречи «Нью-Джерси» и «Торонто». Слава готовился. Я тогда был на льду. Мы находились в зоне «Торонто» и потеряли шайбу. Их защитник отдал пас на Кларка на выходе из зоны. Я был недалеко, так что понимал, на какой скорости он катит. И тут я увидел, что Слава тоже набрал скорость и начал присаживаться, отклячив задницу, – примерно в метре ото льда, очень низко… Он бы Уэнделлу оба колена оторвал. Катил быстро и мощно. Уэнделл заметил его в последний момент и едва сумел увернуться.

Само собой, за этим последовала потасовка. Помню, стою я и думаю: «Что ж, по ходу, надо впрягаться и драться». Но по лицу Славы понял, что он сам хочет помахаться с Уэнделлом, разобраться с ним по-мужски. Поэтому мы все остановились и отъехали назад. Понятное дело, Уэнделл схватил его и врезал. Слава к дракам не привык, а потому мы все вмешались, как только он упал. Но Слава потом сам справился. Уэнделл Кларк уходил со льда, хромая из-за порванной коленной связки. Если бы он не увернулся, Слава вполне мог бы его карьеру завершить уже тогда. В тот день мы все поняли, что со Славой шутки плохи.

Тот матч состоялся 26 января 1990 года. Кларк выбыл из строя больше чем на два месяца, едва успев восстановиться весной к плей-офф.

Когда «Ред Уингз» выменивали Фетисова за драфт-пик в третьем раунде 3 апреля 1995 года, тот практически не проходил в состав «Дэвилз». Чаще оставался в запасе команды, где и без того хватало молодых защитников, которые были быстрее и действовали в более силовой манере. Скотти Боумен говорил, что решился на обмен потому, что «Детройт» потерял Марка Хоу из-за травмы всего за несколько недель до его сорокалетия. Фетисов же мог играть, а не смотреть хоккей из пресс-ложи, где, как правило, располагались хоккеисты, не попавшие в состав.

Фетисов был безумно рад сменить обстановку. Детройт, как он тогда уже знал, был городом с богатой хоккейной историей. «Ред Уингз» представляли собой перспективную команду с рядом талантливых игроков, трое из которых были русскими и заканчивали ту же хоккейную школу, что и он. Фетисов понял, что придется ко двору, когда после своего первого выезда с «Крыльями» к нему в раздевалке подошел поздороваться один из самых именитых игроков в истории хоккея.

«Добро пожаловать, Слава!» – сказал Горди Хоу и протянул руку.

– Он напомнил мне об одном случае из 1978 года. Мы тогда играли против «Хартфорда», и я поймал его на бедро, – рассказывает Фетисов. – После этого вспыхнула массовая драка. Он сказал мне, что слишком стар для того, чтобы молодые игроки так его встречали. Мы по-доброму вспоминали былое.

Капитан «Детройта» Стив Айзерман не знал, как ему относиться к обмену Фетисова в «Детройт». Фетисов был ростом 183 см и весил 100 кг. Через три недели ему исполнялось тридцать семь лет, он принял участие лишь в четырех из двадцати четырех матчей «Нью-Джерси».

– Меня это заинтриговало, – делится Айзерман. – У него было громкое имя. Я сам не был с ним знаком, но знал о нем. Мы понимали, что он приехал оттуда и ему надо будет привыкать к североамериканскому хоккею. По большей части мне было просто любопытно. А когда он уже приехал и вышел с нами на лед, мы быстро поняли, что Фетисов – классный игрок. Он здорово раздавал передачи. Было видно, что он – умный защитник. Больших габаритов, с прекрасным характером – это было сразу понятно. Он всегда оказывался в центре разговора, был душой компании на ужине и за карточным столом. Любил отдохнуть и пошутить, с ним хотелось общаться. К тому же он был настоящим джентльменом по отношению ко всем. Он сразу понравился всем в команде.

На льду же его игра стала настоящим откровением.

– Я вам так скажу: когда Слава Фетисов перешел из «Нью-Джерси» в «Детройт», он играл намного лучше, чем я ожидал, – рассказывает помощник главного тренера Дэйв Льюис, бывший защитник НХЛ, отвечавший в основном за построение обороны в команде. Среди его подопечных был и Никлас Лидстрем – швед, который потихоньку становился одним из лучших игроков мира на своей позиции.

– Когда Слава только пришел к нам после обмена, я был безумно счастлив выйти с ним на лед, потому что в детстве следил за его игрой, – вспоминает Лидстрем. – Я видел, как Советский Союз доминировал в мировом хоккее, а он был капитаном их сборной. Фетисов был очень волевым игроком. Так что он сразу помог нашей команде и в раздевалке, и на площадке. Слава Фетисов, наверное, был лучшим защитником за пределами НХЛ, когда я следил за его игрой в восьмидесятые. Его присутствие на льду чувствовалось сразу. У него невозможно было отобрать шайбу в борьбе. Он был идеальным игроком. Правда, когда он приехал в НХЛ, то был уже постарше, и ему пришлось привыкать немного к другому хоккею. Здесь чаще вбрасывали шайбу в зону, площадка была меньше, а в тело били чаще. Мы играли немного в другой хоккей, так что ему пришлось нелегко, мне кажется. Особенно когда соперники втыкались в него просто потому, что он из Советского Союза. Думаю, ему это давалось нелегко.

Но больше всего Лидстрема вдохновлял в Фетисове его профессионализм.

– Он каждый день приходил на работу и ко всему относился со всей серьезностью, – продолжает Лидстрем. – Он будто говорил: «Это моя работа. Я так зарабатываю на жизнь». Понимаете, мы все делали то же самое, но по нему это было видно. Он ни к чему не подходил спустя рукава. Он становился старше, но относился ко всему профессионально. Когда видишь игрока такого калибра в его возрасте, видишь, что он впахивает в каждом матче, на каждой тренировке… Мне кажется, нам всем было полезно видеть его пример своими глазами.

Именно это в голове и держал Боумен, когда выменивал его из «Нью-Джерси».

– Скотти прекрасно понимал, что он привнесет в команду и как его приход скажется на наших русских ребятах, и он оказался прав, – считает Льюис. – Как только Слава зашел в раздевалку, помимо уважения со стороны прекрасных игроков, которые встречались с ним на международных турнирах – всех этих айзерманов, лидстремов, шэнахенов и так далее, – он также снискал внимание и русских хоккеистов. Не сказать, чтобы они перед ним падали ниц. Но было очевидно, что они очень уважают его как человека и ценят все, чем он может им помочь. Думаю, это была одна из главных причин, почему Скотти взял его в команду. Он понимал, что приход Фетисова положительно скажется на молодых русских ребятах.

Преображение Фетисова было потрясающим. Он превратился из сломленного игрока, каким был в «Нью-Джерси», в эффективного и надежного исполнителя на льду в «Детройте». Брендан Шэнахен, перебравшийся в стан «Крыльев» полтора года спустя после Фетисова в октябре 1996-го, сразу понял, как и почему это произошло.

– Просто мы играли в хоккей, который по стилю был ему гораздо ближе, – объясняет Шэнахен. – Этому поспособствовало и то, что у него появились русские партнеры. Но нельзя сказать, что он добился успеха за их счет. Это произошло благодаря методике Скотти Боумена.

Фетисов охотно с этим соглашается.

– Скотти Боумен был лучшим тренером в истории хоккея, – утверждает он. – Дело не в стиле, а в подборе игроков. Он был как раз тем тренером, который умел полностью раскрывать потенциал своих хоккеистов. У него так было во всех командах. В основе каждой из них лежал талант его игроков. Психологически он чувствует их как никто другой. Именно поэтому он и добился такого успеха. Он знает, как помочь другим стать лучше. С ним я провел лучшие годы своей хоккейной жизни.

Для Сергея Федорова, равно как и для других нападающих «Детройта», Фетисов как будто замедлял игру. С ним было проще. В отличие от североамериканских защитников Фетисов отказывался просто выводить шайбу из зоны через борт в надежде, что она достанется кому-то из его партнеров и это станет началом атаки. Вместо этого Фетисов контролировал шайбу, зачастую стягивая на себя двух, а то и трех соперников, которые пытались у него ее забрать. Затем легким движением могучих кистей он отправлял шайбу чуть ли не через всю площадку прямо в крюк партнеру.

– Он нас находил, – рассказывает Сергей Федоров о навыке Фетисова, который отличал его от большинства защитников мира. – Он всегда нас находил. Я ему скажу: «Слава, сюда и сюда. Когда будешь с шайбой в углу – я буду вон там». Мы постоянно обсуждали такие игровые моменты. Со Славой в нашу команду пришла стабильность – он привнес уйму опыта в нашу защиту, где раньше у нас были проблемы. Он в каждой смене брал ситуацию под контроль.

Эта стабильность позволила раскрыться другому русскому защитнику – Владимиру Константинову, усилившему атакующий арсенал «Детройта», когда их ставили в одну пару, как это часто и бывало.

– Слава когда-то был одним из лучших защитников в мире, на него всегда можно было положиться, – вспоминает российский центрфорвард Игорь Ларионов, перешедший в «Детройт» на полгода позже Фетисова. – Если Владимир подключался к атаке, Слава всегда его страховал. Благодаря этому он улучшил свою игру в нападении. В обороне против Владди и так было очень трудно играть, а в атаке он стал нашим дополнительным козырем. Трое нападающих могут многое создать, а когда к ним присоединяется еще и четвертый – их и вовсе не удержишь. Слава же всегда брал на себя оборонительные обязанности. Но он и в атаке не разучился играть, так что тоже частенько подключался к нападению, потому что и голы любил забивать. Он всегда старался идти вперед, но с возрастом становишься мудрее. Он стал подключаться только в тех случаях, когда точно знал, что шайба до него дойдет. В противном случае Слава был обязан прикрывать Владди.