Текст книги "Русская пятерка. История о шпионаже, побегах, взятках и смелости"

Автор книги: Кит Гейв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Одним из любимых воспоминаний Льюиса о работе с русскими было то, как они все впятером возвращались на скамейку – будь то во время тайм-аута, починки льда или замены заградительного стекла. Каждый раз Фетисов начинал рычать на трех молодых соотечественников. Ларионов частенько добавлял к этому свои комментарии, всегда становясь на сторону Фетисова.

Затем, как правило, Федоров поворачивался и кричал на Козлова.

Козлов тут же орал на Владимира Константинова.

Константинов кричал в ответ, делал глоток воды и отворачивался. Но в итоге доставалось и ему.

– Слава и Игорь постоянно кричали на других ребят. Мне казалось, все всегда гнали на Владди, – вспоминает Льюис. – Они постоянно говорили по-русски, так что мы вообще не понимали, что происходит. Забавно было. А вот на Фетисова никто не кричал. Вообще. Да и на Ларионова я не припоминаю, чтобы кто-то кричал. По большей части доставалось молодежи.

Такой авторитет не оставили без внимания и другие игроки.

– Слава был безусловным лидером, здесь даже говорить нечего, – считает Айзерман. – Игорь такой же. Они были сильными лидерами, очень умными ребятами. Они не боялись говорить то, что думают. Особенно доставалось молодым вроде Коззи, Владди и даже Сергея, если уж на то пошло. Старики как бы говорили им: «Ребята, ситуация вот такая. И вот как мы поступим». Они были отличным примером для молодежи.

«Ред Уингз» увидели это во всей красе в критический момент своего похода за долгожданным Кубком Стэнли. В финале Западной конференции 1995 года против «Чикаго» Федоров получил травму плеча и не был готов вернуться на лед. Хоккеисты, как правило, гордятся тем, что играют с травмами. Если им в лицо попадает клюшка, шайба или локоть, они бегут в кабинет физиотерапевта, чтобы им поскорее наложили швы. При этом подгоняют медперсонал, чтобы не пропустить свою следующую смену. Это относится и к хоккеистам, которые оставляли на льду свои зубы, заканчивая матч с искаженными улыбками. Некоторые играли с поврежденными связками или хрящами в коленях, а потом хромали при ходьбе. Другие и вовсе отказывались покидать площадку, играя со сломанными стопами и даже ногами.

Федоров не был из их числа. По крайней мере, именно такой репутацией он пользовался у партнеров по команде. Как и все спортсмены, он лучше всего играл, когда был абсолютно здоров. Однако будучи элитным форвардом – а он считался одним из лучших в мире большую часть энхаэловской карьеры, – Федоров боялся, что травмы снизят его эффективность. Если он не мог соответствовать своим стандартам, а также ожиданиям команды и болельщиков, он предпочитал не играть вообще. Неважно, кто про него что подумает, – на лед-то выходить ему. Тем не менее Федорову не нравилось то, что знали его тренеры и партнеры. А именно, что даже при пятидесятипроцентной эффективности он был лучше практически всех в лиге. Вот только убедить его в этом казалось едва ли возможным.

– Иногда Сергея было очень трудно переубедить, – делится Льюис. – Слава Фетисов всегда мог на него повлиять. Они друг друга уважали, безусловно. Но Слава все равно считался главным. Его слово разве что в камне не было высечено.

И все же чтобы вернуть Федорова в жесткую и беспощадную серию против «Чикаго», Фетисову было никак не обойтись без спортивного терапевта команды Джона Уортона.

– Ты работай над его головой, а я займусь его телом, – сказал Уортон Фетисову, когда тот позвонил Федорову.

– Сергей, пошли на ужин.

– Да я что-то особо не хочу. Не думаю, что смогу завтра играть. Мне очень больно.

– Пошли.

В итоге Федоров согласился. Затем Фетисов позвонил Уортону, и они вдвоем отправились на весьма продолжительный ужин с Федоровым. После трапезы они отвели Федорова на «Джо Луис Арену». Пока Фетисов и несговорчивый Федоров шнуровали коньки, Уортон включил свет на арене. Федоров по-прежнему упирался. У него было разделение второго класса в том месте, где лопатка присоединяется к ключице. Это серьезная и очень болезненная травма. Федоров хотел дать плечу отдохнуть и восстановиться вместо того, чтобы накачивать его обезболивающим. У Фетисова были иные планы на сей счет.

Главный довод Федорова состоял в том, что, на его взгляд, у него не было подходящей экипировки, которая защищала бы травмированный участок.

– Я предложил ему, наверное, штук семь разных наплечников, – вспоминает Уортон. – Но Сергей все равно был недоволен.

В конце концов Фетисов пошел к своему шкафчику и достал оттуда свои наплечники. Защитники обычно действуют в более силовой манере, поэтому зачастую выбирают более прочную экипировку. Федоров нехотя согласился их опробовать.

– Давай только поскорее, – сказал он. После этого вышел на лед, сделал пару финтов с шайбой на крюке. – Слушай, а они ничего так.

Он подпрыгнул, сделал пару оборотов, а потом разогнался и прыгнул на борт.

– Блин, да они охрененные, – сказал Федоров, расплывшись в широкой улыбке. – Я буду играть.

На часах было 2.15 ночи. Следующим вечером предстоял важнейший матч плей-офф Кубка Стэнли.

Утром Фетисову пришлось доставать еще одни наплечники – уже себе. Но это была далеко не главная его забота.

– Мне как-то удалось найти правильные слова. И я поставил его в ситуацию, где он сам решил, что может играть, – объясняет Фетисов.

Партнеры удивились внезапной перемене настроения Федорова.

– Слава убедил Сергея в важности того, чтобы он сыграл, – рассказывает Льюис. – Это было необходимо не только для Сергея, Славы и Русской пятерки, но для всех в раздевалке, всех в городе и всех болельщиков «Ред Уингз». Слава сказал ему, что если он сыграет, это будет решающим фактором в матче. Так оно и произошло.

Третья встреча серии против «Блэкхоукс» обернулась триумфальным разгромом противника – и все благодаря одному человеку. Федоров играл с травмой, но чувствовал себя комфортно и в безопасности. Он забросил две шайбы, сделал еще две результативные передачи. Фетисов отдал в том матче всего один пас, но свою главную помощь команде он оказал накануне вечером.

«Детройту» после победы со счетом 6:1 оставалось выиграть всего один матч, чтобы завершить серию. Но это им далось нелегко. Федоров снова был главной звездой встречи – именно с его передачи Слава Козлов забросил победную шайбу на третьей минуте второго овертайма, завершив тем самым сезон «Чикаго» и отправив «Детройт» в финал Кубка Стэнли впервые с 1966 года.

– Не знаю, как бы закончилась та встреча, если бы Сергей не играл, – делится Фетисов. – Мы этого никогда не узнаем. Но в том матче он был нашим лучшим игроком, и он это доказал.

В финале «Ред Уингз» всухую уступили «Нью-Джерси», но у них потом еще будет шанс побороться за Кубок Стэнли. А по завершении карьеры Фетисов, который множество раз демонстрировал свои лидерские качества, заслужил место в Зале хоккейной славы.

Правда, закончилось все для него с горьковатым привкусом. В июне 1998 года «Детройт» вел с комфортным счетом в середине, как они надеялись, последнего матча финала Кубка Стэнли, как вдруг «Вашингтон» отыграл одну шайбу. Наставник «Ред Уингз» Скотти Боумен в ярости подошел к своему помощнику Льюису.

– Это все из-за тебя! Это ты виноват! – кричал Боумен.

– Я? – переспросил Льюис, удивившийся такой сильной реакции своего начальника. Он отвечал за смену защитников, а потому виноват был именно он. По крайней мере, так это видел Боумен.

– Я больше не хочу видеть Фетисова на льду! – кричал тренер. – С меня достаточно!

После этого Слава практически не выходил на площадку. На четырнадцатой минуте третьего периода он заработал удаление, когда его команда вела с разницей в три шайбы. Боумен снова вскипел и гневно посмотрел на Льюиса. Тот понял намек.

– Чтобы больше он на льду на появлялся, – резюмировал Льюис.

Последние пять с небольшим минут своей блестящей карьеры Фетисов досматривал со скамейки.

– Так что получается, я посадил Славу Фетисова на лавку в последнем матче его карьеры. Думаю, он до сих пор это помнит. Но считаю, тут виноват Скотти. Слава, это был не я! Это был Скотти! – восклицает Льюис.

Спустя два десятка лет Шэнахен по-прежнему благодарит судьбу за то, что она подарила ему друга и партнера по команде в лице Славы Фетисова.

– Для меня было честью познакомиться и играть с ним в одной команде – в начале моей карьеры, когда мы снова встретились в Детройте, – утверждает Шэнахен. – Даже теперь, когда я вспоминаю Славу Фетисова, он видится мне королем – на льду и за его пределами.

Глава 11. Профессор и история двух гимнов

Коммунисты управляли Советским Союзом беспощадной силой и мощью, что слышно и из слов их национального гимна (вариант, который был при Сталине):

 
Мы армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметем!
Мы в битвах решаем судьбу поколений,
Мы к славе Отчизну свою поведем!
 

Когда знаменитый красноармейский хор исполняет песню – она катится несокрушимым потоком. Облаченные в парадную форму солдаты во весь голос пели эпическую оду родине на торжественном открытии перед двумя памятными матчами между советской сборной и звездами НХЛ, проводившимися в рамках Рандеву-87 в Квебеке – предстоял пятидневный международный праздник хоккея. Мероприятие было решено провести вместо ежегодного «Матча всех звезд» в тот момент в истории спорта, когда политические интриги вышли на первый план. Ключевой игрок главного звена советской сборной Игорь Ларионов чувствовал себя неловко, оказавшись в эпицентре событий.

Недельный фестиваль в канадском Квебеке стартовал в понедельник 9 февраля банкетом на полторы тысячи человек, во время которого подавали десять блюд, а затраты на каждого гостя составляли 350 долларов. На банкет были приглашены игроки обеих команд, а также пресса. Их обслуживали известнейшие повара из Канады, Советского Союза и США. Еще до того, как начали подавать десерт, среди журналистов поползли слухи о тайной встрече двух звездных центрфорвардов обеих команд – лучшего бомбардира НХЛ Уэйна Гретцки и Игоря Ларионова, который тогда был вторым по очкам в советской лиге. Ларионов уже был известен и почитаем в энхаэловских кругах. Права на него принадлежали «Ванкуверу».

Ходили даже разговоры о том, что Ларионов может под влиянием Гретцки воспользоваться этой возможностью и сбежать в НХЛ. Это, безусловно, стало бы позором для СССР. Вообще-то это было бы плохо для хоккея в целом – ведь Россия и Канада поддерживали тогда перемирие после Холодной войны на льду, длившейся десятилетиями. Более того, все, кто знал Ларионова – а таких было немного, поскольку он был закрытым и сложным молодым человеком, – понимали, что если он и уедет когда-нибудь из Советского Союза, то только легально, настаивая пусть и на неохотном, но все же благословении от властей.

Поскольку Ларионов находился под постоянным подозрением со стороны коммунистической верхушки, он прекрасно понимал, что ничего хорошего от слухов о его очередной встрече с Гретцки ждать не стоит. Игорь уже однажды попал в неприятную историю, когда в монреальской прессе прошла информация о том, что в сентябре 1984 года он зажигал на вечеринке с Гретцки и другой звездой «Эдмонтона» Полом Коффи во время розыгрыша Кубка Канады. Ларионова из-за этого посадили под домашний арест, а также отстранили от участия в заграничных международных турнирах почти на полтора года. В одном своем интервью на Рандеву-87 он назвал ту информацию ложью и заметил, что хоть и встречался с Гретцки, с которым подружился во время Кубка Канады-1981, но после матча сразу же вернулся в гостиницу.

– Ни на какую вечеринку с Уэйном я не ходил, – утверждал Ларионов. – Гретцки пошел туда без меня, а я лег спать. Ни на какой вечеринке я не был.

А вот в Квебеке на той неделе было настоящее пиршество хоккея, которое к тому же совпало с Carnaval de Quebec – ежегодным зимним фестивалем этого региона. События беспрецедентного праздника хоккея включали в себя выступления не только местных артистов, но и красноармейского хора и балетной труппы знаменитого Большого театра; а кроме того, бизнес-ланч с президентом «Крайслера» Ли Якоккой, чья компания была тогда одним из главных спонсоров НХЛ, бранч в музее, зал которого был украшен самим Пьером Карденом так, чтобы напоминать об убранстве парижского ресторана «Максим», показ моды, и самое главное – грядущее глобальное событие, которое навсегда изменит хоккей: видеообращения с посланиями мира от президента США Рональда Рейгана и председателя Верховного Совета СССР Андрея Громыко.

Перенесемся на четырнадцать лет вперед. Отпраздновав шестью днями ранее свое сорокалетие, Игорь Ларионов стал самым возрастным игроком Национальной хоккейной лиги (и это не было поводом для гордости, он ненавидел обсуждать свой возраст).

Профессор выступал за «Флориду», которая принимала дома «Колорадо». Он слушал американский гимн и светился от гордости. Впрочем, тем субботним вечером в декабре 2000 года это не было связано с тем, что он выступал в лучшей профессиональной хоккейной лиге мира. Скорее дело было в том, кто этот гимн исполнял.

Когда-то Ларионов противостоял тирании коммунистической системы, зачастую сталкиваясь с жесткой критикой со стороны общества, и рисковал навсегда лишиться любимой игры, которая значила для него больше, чем жизнь. А теперь он слушал, как его дочери Аленка и Диана исполняют государственный гимн Америки в местечке под названием Санрайз – это пригород Майами, где проводит домашние матчи «Флорида». Его переполняли эмоции.

– Вы только представьте себе – я мечтал об этом пятнадцать лет назад. Мечтал, чтобы мои дочери росли в Америке и пели национальный гимн США, – сказал мне Ларионов после игры.

Петь его дочери начали еще несколько лет назад, и вот теперь задолго до завершения карьеры Ларионов понимал, что наступил счастливый конец его мучений.

– Я представитель старой школы, коммунистической системы. Я никогда не был врагом, но народ считал по-другому. Две разные страны. Две разные системы.

В итоге он добился права эмигрировать в Северную Америку и прибыл в Ванкувер, чтобы начать карьеру в НХЛ – менее чем через три года после ничьей в двухматчевой серии против сборной звезд лиги в Квебеке. Аленке совсем недавно исполнилось три года. Диана родилась в Ванкувере. Сын Ларионова, Игорь Игоревич, появился на свет в Детройте.

– Международная семья, – говорит Ларионов с гордостью. – Это доказательство единства мира.

* * *

Мучения Игоря Ларионова не закончились, когда он приехал в новый мир. Он уже давно снискал репутацию мастера мирового класса, но первый сезон в «Ванкувере» сложился для него не слишком удачно – Ларионов забросил 17 шайб и набрал 44 очка в 74 встречах, что было скромным показателем, если принимать во внимание ажиотаж вокруг его перехода. Не говоря уже о затратах, на которые пришлось пойти «Кэнакс».

«Надо понимать, что он оказался в незнакомой стране в незнакомой ему энхаэловской системе, где постоянно выходил в разных звеньях с разными партнерами, после того как десять лет отыграл в одной пятерке, – писал в предисловии к книге Ларионова покойный Пэт Куинн, занимавший в то время пост генерального менеджера «Ванкувера». – Чтобы к такому приспособиться, должно пройти время. Надеюсь, у него все еще впереди».

За пределами льда перемены в жизни были еще более серьезными. Ларионов, его жена – двукратная чемпионка мира среди юниоров по фигурному катанию Елена Батанова, а также их дочь Аленка заселились в слишком большой дом. Ларионов описывал его следующим образом: четыре спальни, игровая комната, гостиная, семейная комната, кухня, гараж на две машины и не одна, не две, а сразу три ванных. Здание в прекрасном районе, который состоял примерно из шести домов, расположенных в лесу. И все это – для трех человек, причем одного из них толком не будет дома из-за плотного графика игр НХЛ.

В Москве Игорь жил с семьей в крохотной двухкомнатной квартире, и это им еще повезло. Ларионов был успешным хоккеистом, ему досталась лишняя комната в квартире. Поэтому их первый дом в Ванкувере казался огромным. Спустя три месяца Ларионов перевез жену с дочерью в гораздо более скромную двухкомнатную квартиру, где было всего две ванных, в доме невдалеке от центра Ванкувера – однако и это было роскошью по сравнению с тем, что имелось у них в Советском Союзе.

Русский эксперимент оказался неудачным в сезоне 1989–1990. По крайней мере, в «Ванкувере». Если Ларионов еще как-то проявлял себя, а временами даже демонстрировал тот хоккей, который принес ему успех в Советском Союзе, то его соотечественник Владимир Крутов полностью провалился.

Крутов, один из самых мощных крайних нападающих в истории советского хоккея, играл в тройке Ларионова большую часть карьеры, но за «Кэнакс» забросил всего 11 шайб в 61 матче. Не приспособившись к более плотному и силовому хоккею в Северной Америке, Крутов уехал из НХЛ уже через год.

В следующем сезоне статистика Ларионова лишь ухудшилась – он забросил всего 13 шайб и набрал 34 очка в 64 встречах. Однако на третий год Ларионов, возможно, приободренный появлением в команде потрясающего русского новичка Павла Буре, наконец нашел свою игру. Взяв Буре под крыло, Ларионов выдал один из самых результативных сезонов в энхаэловской карьере. По крайней мере, с точки зрения статистики. В 72 встречах он забросил 21 шайбу и набрал 65 очков. Буре же выиграл «Колдер Трофи», который присуждается лучшему новичку сезона.

А затем Ларионов уволился. Когда в НХЛ хлынула первая волна советских игроков, согласно пункту в контракте часть их доходов отходила «Совинтерспорту» – на тот момент важному регулирующему органу в бывшем Советском Союзе, который переживал непростые времена. Чтобы выйти из этого договора, Ларионов провел сезон в Швейцарии, выступая за «Лугано».

В 1993 году он вернулся в НХЛ и подписал контракт с «Сан-Хосе» на правах свободного агента, что позволило ему оставить все свои деньги при себе. Там он снова встретил Сергея Макарова – своего друга и еще одного крайнего нападающего из Зеленой пятерки времен ЦСКА. Предыдущие четыре года Макаров блистал в «Калгари». В своем дебютном сезоне 1989–1990 он забросил 24 шайбы, набрал 86 очков в 80 встречах и выиграл приз лучшему новичку, от чего многие канадские болельщики были не в восторге. Макарову тогда был тридцать один год, и он провел одиннадцать лет в профессиональной лиге Советского Союза. Так что новичком НХЛ его можно было назвать с натяжкой.

Тем не менее этот приз он выиграл в честной борьбе – за него проголосовали большинство членов Ассоциации профессиональных хоккейных писателей. Выступавший за «Миннесоту» девятнадцатилетний Майк Модано занял второе место, забросив 29 шайб и набрав 75 очков в 80 встречах дебютного сезона. После этого НХЛ была вынуждена пересмотреть параметры этой награды. Начиная с сезона 1990–1991 за «Колдер Трофи» могут бороться лишь те игроки, которым 15 сентября отчетного года будет не более двадцати шести. К слову, Макаров стал первым из семи россиян, которых признавали лучшими новичками лиги – кроме него это Буре, Сергей Самсонов, Евгений Набоков, Александр Овечкин, Евгений Малкин, Артемий Панарин.

В «Сан-Хосе» Ларионов и Макаров взяли на себя те же роли, что и в Советском Союзе. С их помощью «Акулы» набрали на 58 очков больше, чем годом ранее. А затем в первой серии плей-офф в истории клуба «Шаркс» обыграли лучшую команду конференции и главного фаворита в борьбе за Кубок Стэнли – «Детройт». Это стало одной из главных сенсаций в истории НХЛ. Именно тогда Ларионов и приглянулся тренерам «Ред Уингз».

Когда наставник «Крыльев» Скотти Боумен, наделенный полномочиями совершать обмены, узнал о том, что «Сан-Хосе» выставил Ларионова на продажу, он подпрыгнул от радости. Отдать за него игрока, который забивает по пятьдесят шайб за сезон, было смелым решением, даже некоторые игроки «Детройта» ставили под сомнение выбор Боумена. Однако они быстро поняли, в чем суть. Приход Ларионова тут же сказался на игре «Ред Уингз».

– С приездом Игоря все встало на свои места. Североамериканцы вообще не понимали наш хоккей, – рассказывает Слава Козлов, выросший всего в паре шагов от Ларионова в Воскресенске. – Игорь мог отдать пас в любой ситуации. У него были глаза на затылке… Эти парни не знали, как играть против нас.

Это может подтвердить и капитан команды Стив Айзерман. Ему было тяжело выступать против русских на международных турнирах, и когда они стали его партнерами, ситуация ничуть не изменилась.

– Когда Скотти поставил их вместе и создал Русскую пятерку, они сразу нашли общий язык, – утверждает Стиви. – Это был уникальный случай. Такого в НХЛ еще никогда не происходило. Нам было приятно, даже очень приятно на них смотреть. Вне всякого сомнения, с ними было проще побеждать.

А вот выходить на тренировках против русских было уже не столь приятно.

– Нам же и тренироваться против них еще приходилось, – рассказывает Айзерман. – Тогда-то мы по-настоящему оценили их уникальный стиль и сплоченность. Играть против них неприятно. В двухсторонках невозможно отобрать шайбу. Бегаешь за ними и бегаешь, а они будто дразнят тебя – такой у них стиль игры. Весь фокус во владении шайбой и выборе правильного момента для передачи. Пока ты за ними носишься по всей площадке, кто-то из них тайком открывается – обернуться не успеешь, как они уже в ноль убежали. Это очень неприятно.

Айзерман и сам был одаренным центральным нападающим, постоянно учился чему-то новому, а потому много наблюдал за Ларионовым.

– Игорь – невероятно умный парень. Он все продумывает до мелочей. Все с умом делает на льду. Он не тратил силы просто так. Очень эффективно обращался с шайбой. У него потрясающее хоккейное чутье – наверное, вообще лучшее, равно как и видение площадки, среди всех игроков, с которыми или против которых я выходил.

Наблюдать за игрой Ларионова было все равно что видеть Пикассо за работой у полотна. Это очень ценили на скамейке «Ред Уингз». Вместо того чтобы лететь сломя голову в зону, он при необходимости замедлял игру. Если не видел возможности для маневра или передачи, то откатывался назад, порой даже в глубину своей зоны, чтобы начать уже более организованную атаку.

– Когда Игорь двигался через среднюю зону в зону атаки вместо того, чтобы смотреть на ворота, он всегда оглядывался и ждал, чтобы партнеры вышли из своей зоны, – рассказывает Айзерман. – Он ждал, чтобы все подкатили к нему. Стягивал на себя соперников и создавал оперативный простор. Задачей других игроков было воспользоваться этим пространством.

Тут можно провести аналогию с футболом. Игорь был эдаким полузащитником. Слава тоже в какой-то степени, хоть и выходил защитником. Ни Игорь, ни другие игроки, кроме Сергея, у которого был феноменальный талант, не пытались пройти соперника один в один. Остальные четверо играли так, что шайба делала за них всю работу. Они постоянно выманивали на себя соперников, находили свободное пространство и делали туда передачу.

Эта стратегия считалась чужеродной для игроков, воспитанных в Канаде и Соединенных Штатах, где им прививали хоккей по схеме север-юг (вертикальная игра от ворот до ворот). А крайних нападающих натаскивали оставаться на своих флангах и старательно играть в тело.

– Мы выросли в Северной Америке, где нас учили всегда двигаться вперед, – объясняет Айзерман. – Входишь в зоны. Катишь от линии до линии. Вошел в зону с шайбой – отлично. Если нет, кати за ней. У них же был совершенно другой подход.

В итоге Ларионов создавал свободное пространство или же видел кого-то из своих партнеров, летящего через среднюю зону, – и ловко отправлял шайбу прямо ему на крюк.

– Они играли в хоккей с совершенно другим подходом и абсолютно другой логикой, – говорит Айзерман, и в его словах чувствуется восторг.

То же самое происходило и в раздевалке «Ред Уингз». Несмотря на то что Игорь нечасто брал слово, все в команде его уважали, включая тренеров. И поражались, с каким глубинным пониманием он может рассуждать не только о хоккее, но и о мировой политике, театре, зарубежном кинематографе, изысканном вине, футболе, шахматах и многом другом.

– Его же не просто так прозвали Профессором, – объясняет защитник Никлас Лидстрем, один из альтернативных капитанов команды. – Он был очень умным, а его мастерство на льду ни для кого не было секретом. Он был примером не только для молодых русских ребят, но и для всех в команде. Все уважали его, потому что понимали, через что ему пришлось пройти, чтобы сюда приехать.

Сам Ларионов описывает свою игру так, что его роль на площадке кажется невероятно сложной, но в то же время предельно простой и невозможной.

«Моя задача состояла в том, чтобы все были довольны, потому что все хотят быть на первом плане. Всем хочется, чтобы про них на следующий день написали в газете, – делится Ларионов. – Кто забивал голы? Кто попал в хайлайты? Так что моя задача состояла в том, чтобы помочь в обороне, отобрать шайбу, а затем в атаке отдать ее крайним нападающим. У меня так было и в России с тройкой КЛМ, и в Детройте.

Я знал способности каждого игрока, так что мне надо было выбирать, кто сейчас в лучшей позиции. Вот я вижу, что Коззи покатил по флангу. Может быть, он уведет за собой пару человек. Потом я вижу, что Сергей катит сзади на полной скорости. Слава Фетисов видит меня в центре и делает передачу. И теперь мне надо быстро выбрать, куда дальше пойдет шайба. Владди тоже подключается к атаке. Так что, как видите, у меня есть варианты. Но принимать решение надо быстро, потому что игра идет на очень высоких скоростях, и при этом еще нельзя опускать голову.

Моя задача – руководить атакой: пойдет она через правый край, через левый или через центр. Мне было приятно играть с ними. Они голодны и всегда в нужном месте. Мне предстояло выбрать правильного адресата для передачи. Я так и играл, чтобы все были довольны. Но это большая ответственность».

За пределами площадки Ларионов был не менее захватывающим и интересным человеком. Он привносил с собой в раздевалку утонченность, которую редко встретишь в профессиональных спортсменах.

– Очень тонкий и прекрасно воспитанный человек. Он играл в шахматы в самолете и знакомил партнеров по команде с изысканными винами, – рассказывает Дэйв Льюис, помощник Боумена. – Так он и получил свое прозвище. Потому что выглядел как профессор. Думал как профессор. Разговаривал о политике. Каждый день привносил на площадку широкий взгляд на разные вещи. Он рассказывал о том, что происходит в мире, чем не могли похвастаться другие игроки.

Стюардесса Дэниз Хэррис, работавшая на клубном самолете, заметила серьезные культурные перемены на борту после того, как Ларионов перешел в «Детройт» и стал приносить с собой шахматы, когда команда отправлялась на выезд.

– Он всегда был спокоен. Постоянно о чем-то думал, строил стратегии, – рассказывает она. – Шахматы – это стратегическая игра, где все основано на ходе и противоходе. Думаю, некоторых игроков это удивило. Они привыкли играть в карты, сплевывать табак в стаканчики, попивать пивко. И тут вдруг у нас начинает звучать классическая музыка – в другом конце самолета, где пьют изысканное вино, играют в шахматы и читают книги. Но Игорь никогда никого ни в чем не упрекал. Он никогда ни перед кем не выпячивался. Он просто показывал, что жить можно и так. Он был тихим лидером.

Вскоре в шахматы в самолете начали играть не реже, чем в карты, а Хэррис приходилось брать на борт запас не только пива, но и для вина.

– Хоккеисты ведь не тупые, – говорит Айзерман. – Некоторые из них очень даже умные ребята. Просто наши интересы просты и не очень разнообразны. У Игоря же все было иначе. Он очень умный, очень начитанный, всегда в курсе мировых событий. Он очень интересный человек, с ним приятно сходить на ужин, поговорить и послушать о жизни, о его достижениях, узнать взгляд на многие вещи. Он был уникальным спортсменом с интересной манерой. Он играл с головой. Был блестящим спортсменом, всегда держал себя в потрясающей форме и следил за собой. Инстинктивно продумывал каждый свой шаг на льду.

Айзерман и его партнеры были восхищены рассказами Ларионова и Фетисова о том, как они жили до НХЛ.

– Нам нравилось слушать их истории о том, как они росли и играли в России, как им удалось вырваться в Северную Америку, – делится Айзерман. – Мы поражались тому, через что им пришлось пройти, что для этого надо было сделать. Мы ценили, по-настоящему ценили их жизненный опыт. Они любили побеждать. В России только и делали, что выигрывали. Они и сюда приехали, чтобы всем доказать: «Смотрите, мы и в этой лиге можем играть. Мы и тут можем быть хорошими игроками. Мы и тут можем побеждать». Я очень ценю все то, через что они прошли, как они хотели измениться. И в итоге сыграли огромную роль в команде, которая завоевала Кубок Стэнли.