Текст книги "Эта русская"

Автор книги: Кингсли Эмис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Ну, если представить дело таким образом…

– А как бы вы представили?

Помолчав, Гарри проговорил:

– Простите, я, наверное погорячился, но мне просто надо было кому-нибудь пожаловаться. И Корделия ваша жена.

– Пока еще да. Кстати, откуда вы знаете, может, в универмаге действительно просто ошиблись?

– Да бросьте вы, честное слово. Пэт пересказала мне историю с полицейскими и вашей машиной.

– Да. Конечно, о чем я. Так, Гарри, где там оно происходит, это выяснение обстоятельств? Хорошо, поезжайте туда, а я кое о чем договорюсь и тоже скоро приеду.

– Спасибо, Ричард.

– Подождите, приятель, я ведь еще ничего не сделал.

Поскольку прямо от стойки портье его отправили к телефону, Ричард на несколько минут позабыл об Анне. Она немного виновато глянула на него из-за чашки с кофе, которую, видимо, принесла с собой в холл.

– Все в порядке, милый? – спросила она без всякого волнения в голосе.

Ричард вкратце пересказал свой разговор с Гарри. Анна рассмеялась от всей души:

– Твоя жена просто сумасшедшая. Я, помню, об этом подумала, еще когда ты впервые мне про нее рассказал.

– Жалко, что такую сумасшедшую не упрячешь куда положено, – проговорил Ричард и тоже рассмеялся, правда, не так беззаботно.

– Ну как, ты получил свою карточку?

– Нет. Корделия забрала все мои деньги.

– Как это она? А, ну понятно как. Это уже не смешно.

– Совсем не смешно. Мне нужно еще кое-куда позвонить. Закажи себе рюмочку водки, если хочешь. Пока нам не отказали в кредите.

– Вы готовы рассчитываться, сэр? – пискнула из-за стойки девица.

– Одну минутку.

На сей раз Ричард дозвонился до Криспина с первой попытки:

– После нашего последнего разговора много что успело произойти, но сейчас важнее всего – выручить одну даму, которую обвиняют в магазинной краже.

– Плевое дело, мой дорогой, только ты все-таки объяснил бы поподробнее.

Слово за слово, Ричард скоро добрался до самой скорбной части своего рассказа:

– Все до последней бумажки. Отправились коптить небо.

– А как насчет твоих вещей в…

Глаза у Ричарда внезапно расширились, и он проговорил скороговоркой:

– Мне надо идти. Корделия сняла со счета все мои деньги. Анна здесь.

Он продиктовал телефон гостиницы и повесил трубку.

Спустя совсем недолгое время он уже выходил из такси перед фасадом здания института, а вскоре после того миссис Пирсон уже причитала:

– А ведь одеты были так прилично, и говорили так культурно. У одного была такая специальная коробка для бумаг. Вы ведь позвоните в полицию, да?

– Нет, это дело личное. Вы не могли бы показать записку, которую они принесли?

– Ну разумеется, доктор Вейси. Мне это сразу показалось подозрительным, зачем вам вдруг так срочно понадобились все бумаги, и почему вы не можете сами за ними приехать, я вам позвонила, но вас не было дома, зато ваша жена, как я поняла, обо всем знала и сказала, что все правильно. Господи, ну куда ж я засунула эту записку?

– Моя жена? Что она вам сказала? Расскажите по порядку.

– Ну, я сказала этим двоим, чтобы ничего не трогали, пока я с вами не созвонюсь, а они сказали, ну конечно, тогда я позвонила вам домой, ваша жена сразу же взяла трубку и сказала, что если я насчет бумаг, то они нужны вам как можно скорее, потому что вам надо срочно уезжать на конференцию, и вы разберете их прямо в поезде, и вы так заняты, что она не может вас беспокоить. А, ну вот, – я же знала, что она где-то здесь.

Ричард взял записку – листок его писчей бумаги ну все как у него, один в один, даже торопливый росчерк внизу.

– Понятно, – проговорил он.

– Я до этого почти никогда не говорила с вашей женой по телефону. Выходит, это была вовсе не ваша жена, да?

– Нет. – Он умудрился выжать из себя сокрушенную улыбку. – Я, кажется, догадываюсь, кто это мог быть.

– А, так, значит… значит, это просто шутка?

– Ну, чтобы понять, чего в ней смешного, надо обладать довольно ущербным чувством юмора, но в целом, да, можно сказать, это шутка. С ума сойти, – добавил он по некотором размышлении.

– Сколько я понимаю, из-за всех этих неприятностей вы и пропустили вчерашнюю лекцию. Мы ведь, как вы знаете, уже вернулись к нормальной работе.

– Пропустил вчерашнюю… ах да. Никак не мог вам позвонить – когда смог, было уже поздно.

– Но ваша завтрашняя лекция для второго курса ведь состоится?

– Ну, разумеется. Впрочем, знаете, пожалуй, что нет. Скажите им, что я заболел.

– Не беспокойтесь, доктор Вейси. Я все сделаю.

Тут миссис Пирсон, которая совсем было успокоилась на предмет похищенных бумаг, решила разволноваться снова. За этим занятием Ричард ее и оставил, под аккомпанемент всяких Господи помилуй и на что только способны некоторые люди.

Окинув быстрым взглядом свой кабинет, он понял, что пропали в основном заметки к лекциям, которые в принципе можно восстановить, убив несколько месяцев кропотливого труда. Все книги и брошюры вроде бы стоят на своих местах. Правда, среди них нет ни одной важной или редкой. Такие он держал дома.

Несколько позднее они с Анной в очередной раз двинулись в путь; «ТБД» Ричард накануне оставил на оживленной улице, метрах в ста от гостиницы, про которую Корделия ну никак не могла узнать, что они остановились именно в ней.

– Ну, что ж, пожалуй, это конец, – проговорил он. – Сработано на совесть. Все, что могла, она сделала.

Прошла минута после того, как он произнес эти слова, и машину вдруг отчаянно затрясло. Ричард подрулил к обочине и остановился. Правое переднее колесо, однако, не остановилось, а на приличной скорости покатилось дальше, заехало на полосу встречного движения и на полном ходу подсекло мотоциклиста, который, слава Богу, отделался переломом ключицы, синяками и царапинами.

Глава двадцатая

– Да наверняка это просто совпадение, – проговорила Анна. – Не везет так уж не везет. Сколько, ты сказал, в Лондоне машин?

– А я разве сказал? Впрочем, если подумать, несколько миллионов. Видимо, кто-то из ее приспешников засек нас, ну, скажем, когда мы проезжали мимо дома профессора Леона, проследил за нами и заметил, куда я поставил машину.

– Но ты ведь, по-моему, почти сразу перегнал машину от гостиницы в самый конец этой длинной улицы.

– Ну, выходит, приспешник ошивался где-то поблизости.

– А остальных приспешников расставил в стратегических местах для наблюдения. Чушь!

– И все же кто-то открутил гайки.

– Сама Корделия, из своего кабинета, с помощью дистанционного управления.

– Я все не могу отделаться от ощущения, что это был ее…

– Ну, договаривай. Что, не хочешь, да? Боишься сказать «ее последний удар», чтобы не накликать новой беды, ведь только ты сказал: все, что могла, она уже сделала, – тут-то колесо и отвалилось. Экий вы суеверный, доктор Вейси.

– Да, вам смешно, товарищ, – не без сарказма парировал Ричард. Он снова подумал о кратком, но мучительном разбирательстве по поводу отвалившегося колеса, – хотя обвинение в том, что он довел машину до непотребного технического состояния, с него в результате сняли, он все равно счел своим долгом выплатить мотоциклисту некоторую компенсацию, весьма внушительную, по его понятиям. Кроме того, они, разумеется, в очередной раз оказались в центре внимания.

– Ты ведь не думаешь, что она действительно наделена сверхъестественными способностями? – не унималась Анна.

– Нет, скорее тут…

– Я, в общем, понимаю, почему тебе хочется так думать. Чем большей сволочью ты ее выставляешь, тем меньшей подлостью выглядит то, что ты бросил ее и сбежал со мной.

– А это уже и вовсе не смешно, товарищ.

– Ну, прости. – Анна погладила его по руке. – Только ведь все равно я права, а?

– Все равно? Разумеется, ты права. Только разговор у нас беспредметный. Да и вообще, какая разница, верить или не верить во всю эту чушь?

– Никакой, главное понять, веришь ты все-таки или нет. Но мне казалось, что нам обоим станет легче, если ты договоришь эту мысль до конца.

– Ну ладно. Слушай. Все, мы от нее избавились.

Собственно, за последние несколько дней они уже несколько раз касались этой темы, но до таких решительных заявлений дело не доходило. И вот теперь за столом, где они завтракали, повисло недолгое, но исполненное смысла молчание, словно оба пытались убедить себя, что не может же откуда ни возьмись прилететь заплутавший артиллерийский снаряд и шмякнуться прямо на их снятый внаем коттедж. Молчание разрядилось звонким шлепком в смежном помещении – прихожей.

– Почта, – пояснил Ричард и добавил язвительно: – Что же еще?

Перехваченный резинкой пакет содержал несколько писем, предназначавшихся получателям с похожими, но не совсем такими же адресами, а кроме того, два послания Ричарду – от Корделии и от Тристрама Халлета. Ричард не справился с собой и невольно обратился мыслями к ювелирно сработанным, тонким, как папиросная бумага, осколочным гранатам и шашкам с нервнопаралитическим газом. Мысли эти он довольно скоро отогнал прочь, и все равно вскрывал конверт от Корделии с небывалой осторожностью.

Внутри лежал чек на его имя из некоего литературного журнала, на сумму двадцать три фунта семнадцать пенсов, и одинокий листок бумаги. В переводе на удобоваримый английский на нем было написано следующее:

Путик,

я подумала, тебе, наверное, приятно будет узнать, что я знаю, где ты находишься. Я хочу сказать, вся твоя корреспонденция будет тебе пересылаться. Поручено это будет милочке Пэт, только, похоже, ее сейчас нет в городе. Наверное, уехала на съемки.

Ну что, ловко я оставила тебя без денег? Собственно, это мероприятие мне и самой обошлось очень недешево – ты и представить себе не можешь, сколько в наши дни дерут за то, чтобы подыскать парочку сговорчивых актеров. Ну ничего, оно того стоило. Да, кстати, с этим покончено. С мероприятиями, я хочу сказать. Да, вот еще, пока не забыла, бедняжку Пэт и ее муженька вчера обворовали. По счастью, унесли немного, только какую-то старую картину, которая, впрочем, по еесловам, стоила довольно дорого. И несколько колечек. Но они ведь наверняка застрахованы, как ты думаешь?

Прости, что так присылаю чек, я просто по ошибке распечатала конверт, в котором он лежал. Разумеется, ты и в дальнейшем будешь получать все свои деньги тем же путем. Но только свои, никаких больше.

О Господи, что я все про деньги да про деньги.

С неизменной любовью,

Корделия.

Лучше бы она опустила эти три слова над своим именем, подумал Ричард, какой бы там смысл она в них ни вкладывала.

– Как ты думаешь, какая часть этого правда? – спросила Анна.

– Все до последнего слова. Особенно насчет того, что со всем покончено. Раз она сказала, значит, так и будет.

– Почему ты так думаешь? Может, она просто хочет усыпить твою бдительность.

– Нет, это было бы нечестно.

– Довод чисто в английском духе.

– Корделия, как я тебе уже говорил, тоже англичанка.

– Ох, батюшки мои. Ты что, хочешь сказать, что Пэт обворовали не с ее подачи?

– Кто его знает. В Лондоне обворовать могут кого угодно, для этого совершенно не обязательно впускать чужого проштрафившегося мужа куда не следует.

– Ну да, и застукать на магазинной краже могут кого угодно.

– Ну хорошо, я согласен, все это выглядит довольно подозрительно, и все равно это могла быть обыкновенная, вполне невинная квартирная кража. Да и Гарри не звонил и не жаловался.

– А чего бы это он стал тебе звонить?

– Он же муж Пэт.

– Как я рада, что я всего лишь простая русская девушка, – проговорила Анна, поднимаясь из-за стола. – Ты не потеряй это письмо, потом еще раз мне прочитаешь.

Когда она вышла, Ричард распечатал письмо от Халлета, который, сообщив, что и с ним, и с Таней все в порядке, продолжал:

Сегодня утром я получил весточку от одного приятеля в уч. совете; предположение, что с осени мое место займет Дебби Абернетти, оказалось совершенно справедливым. Я также понял, что мы, мягко говоря, недооценили целеустремленности этой дамы, которая, говоря ее словами, намерена привести налгу кафедру в соответствие с требованиями современности. По моим понятиям, это означает, что полномасштабное изучение русских текстов на языке оригинала станет на первом и на втором курсе факультативной дисциплиной либо вообще будет преобразовано в спецкурс. Думаю, ты и без моих подначек поймешь, что пора искать новое место. Можем обсудить разные варианты, когда окажешься в наших краях.

Собственно, искать новое место, правда, пока чисто умозрительно, Ричард начал еще тогда, когда отставка Халлета едва замаячила на горизонте. В сорок шесть лет, с его послужным списком и пока еще не дописанной монографией о Лермонтове, найти такую же работу будет нелегко. А если учесть, что монография о Лермонтове превратилась в горстку золы, это будет еще труднее. Будущее вдруг представилось Ричарду с поразительной отчетливостью: аудитория, освещенная голыми электрическими лампочками, с защитными решетками на окнах, в которой он растолковывает русскую азбуку бизнесменам и бюрократам. А снаружи, во дворике, дожидается его задрипанная «Шкода».

Пора переходить к делу. Он положил оба письма на приткнувшийся в углу столик, который в данный момент служил ему кабинетом. Там же лежала – собственно, только потому, что надо же ей было где-то лежать, – распечатка стихотворений, которые Анна читала на вечере в институте. Их вид напомнил, с болезненным уколом, что вот уже два дня как она попросила предложить название для нового цикла, а ему так и не пришло в голову ничего стоящего. Зато в мозгу у него в изобилии роились всякие слова, обозначавшие телесные органы и физиологические процессы, в том числе и самые что ни на есть неудобосказуемые. Вот и сейчас пришлось вымести парочку поганой метлой.

Тут его захлестнула волна жалости к самому себе, он вспомнил, как, улучив минутку одиночества, сгреб в охапку эти тексты, в судорожной надежде, что, если он посмотрит на них свежим взглядом, случится чудо, подобное тому, которое спасло Святую Елизавету Венгерскую, [12]12
  Елизавета Венгерская (1207–1231) – дочь короля Венгрии Андрея II, жена ландграфа Тюрингии. Была канонизирована, в той числе за благотворительные деяния. По преданию, когда муж, не одобрявший ее деятельности, застал ее с предназначавшимся бедным хлебом в руках, хлеб превратился в розы.


[Закрыть]что слова вдруг изольются на него струями истины и красоты. Увы, в результате он увидел слегка отличающуюся от предыдущей разновидность словесной помойки, причем меньшей помойкой она от этого не стала. Чистейший луч солнечного света рассек надвое симпатичную, но довольно тесную и бестолково обставленную кухоньку. Как же может быть, уже в который раз вопрошал он самого себя, чтобы такая красивая, умная девушка не понимала… не понимала такой простой вещи… не могла удержаться от того, чтобы… Беда в том, что любой человек, способный толково ответить на эти вопросы, мог бы, в сущности, и не трудиться отвечать – ему явно было под силу перекроить весь мир по своему хотению.

Царившая наверху тишина указывала ему, умудренному опытом последнего времени, что в крошечной свободной спаленке, откуда открывался такой поэтический вид на окрестные поля и лесистые дали, создается новая порция того, без чего он с радостью мог бы обойтись. Насколько сильно изменится его жизнь, если с этой минуты стихи, выходящие из-под пера Анны Даниловой, вдруг станут, ну, в общем, неплохими, занятными, стилистически выдержанными, осмысленными, поразительными, великолепными, ничем не хуже всей прочей современной поэзии, попросту хорошими? Ну, видимо, жизнь его станет счастливее. Вряд ли он станет любить Анну сильнее. Единственная надежда – что из-за постоянной необходимости притворяться он не станет любить ее меньше. Пока, по крайней мере, никаких признаков этого не наблюдалось. Впрочем, говорить еще рано. А может, в конце концов она вообще бросит писать, не из-за какого-то душевного надлома, а просто поняв, что ей нечего больше сказать, что у нее появилось другое важное занятие. Какое – муж? Или ребенок?

Да, пора переходить к настоящему делу, хватит слоняться из угла в угол. Пережевывая все эти мысли, он потихоньку убирал посуду и наводил порядок на кухне. Потом попытался угнездиться в гостиной и углубиться в пастернаковский сборник «На ранних поездах», 1943 года издания, но ничего не вышло. В это время дня и недели он привык работать, а не предаваться чтению, пусть и самому что ни на есть серьезному. Ведь не может же быть, что пастернаковские стихи, которые он до того раз десять перечитал от первой до последней строки, вдруг утратили свою былую проникновенность. С бередящим душу чувством он вспомнил рассказ какого-то незначительного русского автора восемнадцатого века об ученом, который заключает сделку с дьяволом и полагает ее крайне для себя выгодной, пока не обнаруживает, что безвозвратно утратил способность видеть красоту в творениях человеческих рук. Все равно, пора переходить к делу.

Не мог он ни во что углубиться, потому что углубляться было не во что. Прогулки на свежем воздухе, ходьба туда-сюда без всякой видимой цели всегда казались ему одним из самых тоскливых занятий на свете. Он еще раз взглянул на письма от Корделии и от Халлета, надел другой галстук и отшагал полторы мили до ближайшей деревни. По дороге он размышлял о том, что нынешнее его снисходительное отношение к непреложному факту, что Аннину поэзию, скорее всего, придется терпеть на протяжении всего обозримого будущего, происходит из озабоченности куда более насущными проблемами: у него нет ни жилья, ни работы, ничего. Коттедж в их распоряжении до конца месяца, причем бесплатно – разумеется, благодаря Криспиновым связям. Потом надо думать, им дадут пристанище под не слишком жизнерадостным кровом профессора Леона, пока не найдется что-нибудь еще. Что-нибудь еще? Что-нибудь – что? Какое «что-нибудь»? Что-нибудь, во всяком случае, невообразимо, неописуемо дешевое. Насколько именно дешевое в переводе на фунты и пенсы, Ричард плохо себе представлял. Всеми его денежными делами всегда занималась Корделия. Пока что его потуги совладать с новым финансовым положением ограничились тем, что он принял предложение Криспина взять у него денег в долг и попытался, безуспешно, вспомнить фамилию бухгалтера, который заправлял делами семьи Вейси. Ну, уж Криспин-то ее обязательно узнает. И это не единственное, что ему предстоит сделать.

Он, Криспин, само собой разумеется, находился совсем неподалеку и собирался зайти к ним пропустить стаканчик перед обедом, как ожидалось, в сопровождении Фредди. Когда они появились, с ними, что совсем не ожидалось, явился и Годфри, причем без сопровождения Нэнси.

– Что я тебе говорил, и вовсе он не уехал за тысячу миль, – проговорил Криспин непререкаемым тоном, а чуть попозже добавил, что кое-что поведал брату о Корделиных кознях, направленных против Ричарда, хотя, как выяснилось, далеко не все. Едва двое гостей с хозяйкой вышли за дверь и отправились осматривать окрестности, как Годфри буквально набросился на Ричарда. Своим поведением он пытался показать, что интерес его вызван чистым состраданием, но об этом они поговорят позже. На нем, кстати, была куртка на молнии, с восточным рисунком, и всего несколько дней тому назад его довольно безжалостно подстригли.

– Ну, – заговорил Ричард, – началось все с того…

– Подожди, – прервал его Годфри. – Давай-ка с самого начала, по порядку и со всеми подробностями.

– И я до сих пор не знаю, не было ли и это колесо делом ее рук, – заключил Ричард двадцать минут спустя.

– Никогда и не узнаешь.

– Спасибо на добром слове. А ты как думаешь?

– Ну, мне кажется, скорее всего, что ее, но с моей стороны только естественно так думать. С одним я совершенно согласен – никто и никогда не узнает, как ей это удалось.

– М-м. Но ведь это могло стоить человеку жизни. Собственно, едва не стоило.

– Да, – подтвердил Годфри, кивая обкромсанной головой, чтобы показать, что понимает всю значимость этого утверждения.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что, скорее всего, это колесо – ее рук дело?

– Только то, что это в ее характере.

– Брось темнить, Годфри, что она учинила с тобой?

Годфри тряхнул головой и вздохнул:

– Я надеялся, что не придется тебе об этом рассказывать, но, вижу, делать нечего. Может, тебе от этого даже полегчает. Я ушел от нее за три дня до премьеры в «Голди» моего спектакля – первого спектакля, в оформлении которого я принимал серьезное участие. После второго представления театр сгорел Строго говоря, он сгорел куда более основательно чем, видимо, было задумано, – в том смысле, что какой-то бедолага, уборщик или сторож, застрял и задохнулся в дыму. То, что это был поджог, было ясно с самого начала. Поджигателя так и не нашли, но у меня не осталось почти никаких сомнений, что за всем этим стояла она.

– Эту историю я помню. А что было дальше?

– Дальше ничего не было. На этом все кончилось.

– Видимо, решила, что расквиталась с тобой сполна. Даже с лихвой.

– Скорее, побоялась, что ее поймают. Когда речь заходит об отравлении угарным газом и летальном исходе, полицейские делаются на удивление въедливыми и приставучими.

– Ты, значит, говорил с ними? И над тобой посмеялись.

– Ну, им хватило такта не рассмеяться мне в лицо, но того, что они считают меня психом, они не скрывали. Впрочем, видом и разговором я тогда действительно смахивал на психа. И самоощущением, помнится, тоже.

– Годфри, а почему у тебя не осталось никаких сомнений, или, как ты сказал, почти никаких сомнений, что за этим стояла она? Меня она хоть заранее предупредила, вернее, можно сказать, что предупредила, но тебе-то не на чем было строить свои догадки. Или было?

– Практически не на чем, твоя правда. Когда я сказал, что ухожу от нее, она посмотрела на меня так, как никогда не смотрела раньше; впрочем, если рассуждать последовательно, я ведь никогда раньше и не говорил, что ухожу от нее.

– Но при этом она не делала никаких намеков на то, что будет мстить?

– Нет. Впрочем, она тогда, наверное, еще до этого и не додумалась. Нет, сомнений у меня не осталось потому, что это абсолютно в ее характере. Кажется, мы с тобой уже как-то говорили на эту тему, но, сколько я помню, ни один из нас не решился договорить свою мысль до конца. – Годфри взглянул на часы и добавил: – Скоро они вернутся, но у нас есть еще несколько минут. – В этот момент он очень напомнил Ричарду Криспина. – Э-э, я вот что хочу сказать: в расхожем смысле слова, у нее вообще нет характера. Есть только эгоизм, приближающийся в своем абсолюте к эмоциональному солипсизму, граничащий с тем, что во дни моей юности называлось психопатией, хотя теперь это наверняка называется как-то по-другому, и при этом – никаких интересов, никаких устремлений. Представь себе Гитлера, который пришел к власти, но никак не может придумать, чего бы такое сотворить с Германией, потому что унаследованные им границы его вполне устраивают. Фанатик без смысла жизни. Впрочем, это еще одно слово из тех, которыми теперь редко пользуются. Фанатик, я имею в виду.

– Зато «смыслом жизни» пользуются, еще как.

– Вот и распутались. Словом, перед ней острее, чем перед самой праздной богачкой, стоит каждодневная проблема: чем бы себя занять. Отсюда – навязчивые телефонные звонки, коллекционирование всякого никому не нужного хлама, раздача бесконечных мелких поручений – на это ведь уходит куда больше времени, чем на то, чтобы сделать самой. Как я уже сказал, у нее нет никаких интересов. Прости. Еще раз прости. В смысле, ты ведь наверняка и сам это заметил. Экая незадача, я все время забываю, что ты тоже был на ней женат.

– Ничего, это я как раз могу понять. Продолжай.

– А тут вдруг – трах, бабах – у нее появляется дело. Вот радость-то. Устроить мне полную жопу. Ты уж извини за грубое выражение, но мне с ходу не придумать, как это еще можно назвать. Как правило, за что бы люди ни брались, они берутся за это, чтобы не сидеть без дела, – о чем ты и сам знаешь. К дурным поступкам это тоже относится. Взять, например, Яго. Но в моем случае ей удалось разыграть только один мяч, а потом пришлось выйти из игры. С тобой она продержалась дольше, но и эту партию в конце концов пришлось прекратить.

– Почему ты в этом так уверен?

– Продолжать слишком рискованно. Если бы этот мотоциклист откинул копыта, она вляпалась бы по самые уши. Храбрая-то она храбрая, но при этом и осмотрительная. Прижимистые люди все такие.

– Что-то пока она нас с тобой травила, она позабыла о своей прижимистости. Представляю, сколько надо заплатить человеку, чтобы он согласился поджечь театр.

– Верно. Видимо, сочла, что тратить деньги на подобные вещи…

– Это единственная роскошь, которую она может себе позволить.

– В самое яблочко. – Годфри подошел к окну и выглянул наружу. – А вон и они.

– Годфри.

– Да?

– Как тебе с ней было в постели?

– О, совершенно потрясающе. Пока она не делала что-нибудь довольно необычное и я не подмечал выражения на ее лице, – ее мысли, чувства, все такое, были далеко-далеко. Вернее сказать, у нее вообще не было ни мыслей, ни всего прочего. Как у актера, слышащего только себя. Впрочем, я думаю, с тобой было примерно то же самое.

– Наверное, да, время от времени. Ну, то есть я из тех, кто обычно не замечает таких вещей, и все-таки я уверен, что сомной было абсолютно то же самое.

Годфри передернул плечами в глубинах своей сомнительной куртки.

– Что ж, приятно, что она хоть старалась, а? – Он помахал рукой возвращающейся троице. – А ведь знаешь, Ричард, я никому раньше об этом не говорил, даже Нэнси. Кстати сказать, у нее на сегодня все равно были какие-то другие планы. И я сразу же подумал, что это очень кстати.

Ричард, за его спиной, промолчал. Так до конца и не поняв почему, он почувствовал, что в этот момент Корделии настал конец. Его обуяли угрызения совести, а потом в последний и, пожалуй, единственный раз – тоска. Не по той жизни, которой они жили вместе, а по той, которой никогда не жили. Однако он забыл обо всем этом, едва в комнату вступила Анна. Он встретил ее так, будто они не виделись много недель и много дней не предавались любви. Если ее это и удивило, она тщательно скрыла свое недоумение.

Отведя от них глаза, Криспин проговорил скороговоркой:

– Я заказал нам всем обед в пабе, но это не значит, что вы обязаны идти.

Ричард на миг заколебался – собственно, он подавлял мальчишеское желание остаться дома. Сделав вид, что посоветовался глазами с Анной, он объявил с какой радостью они присоединятся к остальным! Фредди, видимо, прочитала его мысли и сдавленно прыснула. Похоже, Анна приглянулась ей еще с момента первого Ричардова прегрешения, и теперь, при посредстве Анниного растущего словарного запаса, дополненного фразами из разговорника, они хихикали и перемигивались, как старые подружки. Когда вся компания размещалась за столом, они решительно уселись рядом.

Ели они в отдельном зале, вернее, он превратился в таковой, после того как Криспин признал и любезно поприветствовал одного из двух поверенных, которые устроились в уютном уголке и собирались заказывать обед, и, минуту-другую поболтав о добрых старых временах, ненавязчиво убедил его, что им с приятелем лучше поесть где-нибудь в другом месте. Некоторое время за столом ничего не происходило, однако Ричард чувствовал, как что-то назревает – Криспин никогда и никуда не ходил без веской причины. Под конец, совершенно неожиданно позволив Ричарду заплатить за их трапезу, Криспин посмотрел на него через стол и проговорил:

– Ну как, ты что-нибудь уже слышал о своей новой начальнице? Помнится, ты отзывался о ней без особого восторга.

– Похоже, она даже хуже, чем я думал. Мы с ней пока не встречались.

– А что-нибудь другое у тебя есть на примете?

– Однозначно и безусловно нет.

– Что ж, если ты тверд в намерении и дальше заниматься научной работой, это твое личное дело. Или личное горе. Теперь скажи-ка: я знаю, что ты читаешь и пишешь по-русски, а говорить-то говоришь?

– Отлично, – вставила Анна по-английски.

Годфри рассмеялся и кинул на нее приязненный взгляд.

– Понятно, – подытожил Криспин. – Дело в том, что один знакомый моего знакомого, сколько я понял, ищет человека, владеющего русским языком, на должность переводчика-синхрониста в свой привилегированный гадюшник в Брюсселе. Я обещал ему выяснить, не удастся ли тебя соблазнить. Работа, сколько я понимаю, тяжелая и во всех отношениях скучная, однако платят за нее недурно даже по моим понятиям. Что совсем нелишне для человека с твоими изысканными вкусами. Ну, какова твоя первая реакция?

Ричард насупился:

– Это надо очень серьезно обдумать.

– Мать-перемать, хрен ты аглицкий, – проговорила Анна, на сей раз не прибегая к английской речи. – Так настропалился шпарить по-русски, что забыл, как сказать «спасибо, конечно» на родном языке.

– Это, пожалуй, переводить не обязательно, – съязвил Криспин. – Ну как, я могу передать своему знакомому, что ты согласен выпить по рюмочке с его знакомым, а, Ричард?

– Да. Прости. Спасибо.

Никто не стал возражать, когда Криспин предложил выпить по рюмочке прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик По дороге к выходу он потянул Ричарда в сторону, вытащил незапечатанный конверт, достал из него лист бумаги и развернул его, прежде чем передать из рук в руки.

– Что это? А, понятно.

– Да, завтра это будет передано в советское посольство, или как оно там теперь называется, а также попадет в газеты. Судя по тому, как развивается ситуация, особого шума, похоже, не будет. Ни здесь, ни там. Но как бы там ни было, на этом листе стоит твоя подпись. Этого уже не изменишь.

– Да, – подтвердил Ричард, запихивая бумагу в карман, – Анне покажу попозже. Спасибо тебе за все, что ты для нее сделал.

– Да что там, я только распоряжался. Скорее всего, не пройдет и года, как эти придурки допрыгаются-таки до гражданской войны. Но что бы там ни случилось дальше, я рад, что успел дать им пинка, пока еще было куда пинать. Жаль, конечно, что бедолагам вроде Сергея Данилова станет еще солонее, потому что всем остальным будет совершенно не до них, и уже некуда будет посылать петиции.

– Э-э… а что было у тебя на уме, когда ты согласился помочь Анне?

– Ну, у меня появилось интересное занятие. По крайней мере, если исходить из теории Годфри. Кроме того, мне показалось, что из Анны получится подходящая подружка для Фредди, хотя об этом, честно говоря, я задумался только совсем недавно.

– Если мы застрянем в Брюсселе, проку от нее будет мало.

– А вот тут ты ошибаешься. Они будут переписываться, перезваниваться и мотаться туда-сюда как заведенные. Как бы оно там ни было, ты идеально подходишь для этой работы. Известный ученый, с русской, как там это называется, любовницей. Жалко, конечно, что не с любовником, но тут ничего не поделаешь.

Фредди тоже вставила свое слово – для нее относительно негромкое, – пока Ханни подгонял машину:

– Она действительно девушка что надо, тебе крупно повезло. Смотри береги ее, и пусть с ней у тебя все сложится лучше, чем с твоей стервочкой Корделией. Скажи спасибо, что разделался с этой старой выдрой, и забудь о ней навсегда. Знаю, люди почему-то не любят, когда им говорят, что их бывшая супруга была распоследней сволочью, – можно подумать, под этим подразумевается, что жениться на ней мог только круглый идиот, но я все-таки говорю это тебе в лицо, потому что ты ведь и был круглым идиотом, правда?