Текст книги "Кристина"
Автор книги: Кэтрин Куксон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Мартин не пришел, и я провела вечер в лихорадочном ожидании, а ночью, в промежутках бодрствования, я уверяла себя, что завтра он пришлет письмо. Если же нет – я просто не знала, как смогу прожить еще один день до следующего вечера.
Письма не было. Около одиннадцати часов пришел Сэм, и я впервые в жизни повысила на него голос, потому что он снова начал говорить мне, что я должна уехать.
– Не мели чепухи, Сэм. Куда мне ехать?
Он отвел глаза в сторону и пробормотал:
– Ну ты же сказала, что у тебя этот парень… если он порядочный человек, то что-нибудь придумает.
Его тон рассердил меня, и я воскликнула:
– Разумеется, он порядочный!
– Кристина, сделай это для меня, пожалуйста, – в голосе Сэма зазвучали умоляющие нотки. – Уезжай – на какое-то время.
– Я не могу, Сэм, еще ничего не известно наверняка.
– Ладно, только не говори мне потом, что жалеешь! – рявкнул он сердито, что было вовсе не похоже на него.
Когда после обеда я больно отшлепала Констанцию за то, что она забралась на стол и взяла с верхней полки коробку с шоколадными конфетами, отец заметил:
– Не такое уж серьезное это прегрешение, дорогая, – взглянув на меня с легкой улыбкой и, возможно, вспомнив, в каком веселом настроении я пребывала накануне, он добавил – Вот уже и весна кончается, а там и лето наступит…
Да, наступит лето… В этот вечер Мартин опять не пришел, и к девяти часам я как ненормальная расхаживала по дому взад и вперед. В половине десятого меня стошнило в раковину. Сознавая, что если я не засну, то сойду с ума, я приняла шесть таблеток аспирина, но даже в полусонном состоянии продолжала ожидать его и звала: «Мартин… Мартин».
На следующий день я сделала необходимые приготовления к вечеру. Если его не будет к восьми, я отправлюсь в бар и попытаюсь разузнать о нем. Я просто не смогла бы еще один вечер мерять шагами наш дом, отправляясь из комнаты в кухню и возвращаясь обратно бесчисленное количество раз. Но я должна была оставить кого-то с Констанцией. Как ни странно, я могла обратиться лишь к Паттерсонам, которые жили по соседству, без риска, что они поинтересуются, в чем дело. Как я уже упоминала, они были единственными протестантами в округе, и именно это мешало нам быть ближе. В этом не было ни их вины, ни нашей. Наверное, дороги, которыми мы шли к Богу, вели в совершенно противоположные стороны, а потому мы никак не могли встретиться. Миссис Паттерсон всегда была милой и любезной женщиной, всегда говорила при встрече о погоде или делилась какими-то новостями, но мы никогда не ходили в гости друг к другу, и даже война не сблизила нас. Их дом мог с таким же успехом находиться и в самом конце улицы – так далеки были друг от друга наши семьи. Честно говоря, я больше знала о мисс Спайерс, что жила в одном конце улицы, и о Кемпбеллах, которые жили в другом. Но когда я решила, что надо попросить кого-то остаться с Констанцией, то подумала именно о миссис Паттерсон.
Когда я постучала в ее дверь и изложила свою просьбу, она, похоже, нисколько не удивилась и вообще вела себя так, словно я приглашала ее к нам каждый день. Я сказала, что, возможно, ее помощь и не понадобится: я, мол, ожидаю подругу, и если та не придет, мне самой придется идти и узнавать, не заболела ли она. В случае необходимости выдумки рождаются так легко, что вы вовсе не считаете их ложью. Мы договорились, что в случае чего я постучу ей в стену.
В восемь часов, уже надев шляпу и пальто, я постучала, и миссис Паттерсон немедленно пришла. Мне понравилось, что ее взгляд не начал тут же блуждать по комнатам, высматривая, что у нас и как; она села у камина со своим вязанием и проговорила:
– Не спеши возвращаться, Кристина.
Даже несмотря на то, что моя голова была занята совсем другими мыслями, я не могла не подумать: «Какая приятная женщина». Мне она нравилась. Более двадцати лет миссис Паттерсон жила по соседству с нами, и я, пожалуй, вспоминала о ней лишь мимоходом, но теперь я поняла, что из всех женщин, проживающих на нашей улице, она вызывала у меня наибольшую симпатию. Я взяла фонарик и сказала:
– Это ненадолго, я вернусь через час.
Я не привыкла ходить по улицам, утопающим во мраке из-за светомаскировки, когда все тропинки вдруг стали казаться незнакомыми. Кроме того, создавали проблему и мужчины. На Хай-стрит они время от времени светили фонариками мне в лицо, посылая недвусмысленные приглашения. Первый раз я бросилась прочь, второй – просто обошла мужчину в военной форме, но в третий раз все оказалось не так просто: их было трое, они шли в ряд и смеялись. Я сошла с тротуара, но они шагнули в ту же сторону, я попыталась увернуться – они двинулись за мной. И тогда в отчаянии я громко закричала; мужчины расступились, и один изумленно воскликнул: «Тьфу ты!» Трижды я сбивалась с пути, но в конце концов вышла на улицу, ведущую к бару. Я толкнула дверь и прошла в салон сквозь занавеси светомаскировки. Какое-то время я стояла, изумленно моргая глазами и не узнавая того самого помещения, в котором сидела всего несколько дней назад. Все столики были заняты, люди стояли и вдоль стен, и на всех была военная форма – форма военно-воздушных сил. Я с первого взгляда поняла, что все они офицеры. Мне потребовалось не более одной секунды, чтобы прийти к выводу, что Мартина среди них нет. Я сказала себе, что и ожидала этого: если бы ему удалось вырваться, он пришел бы прямо ко мне, может быть, в эту самую минуту он и находится у нас дома. Эта мысль вызвала смятение в моей душе. Почему я не сказала миссис Паттерсон правду? Потом, протискиваясь мимо меня, к посетителям поспешил бармен, в котором я узнала того самого человека, что обслуживал нас несколько дней назад. Я коснулась его руки и спросила:
– Не уделите ли вы мне минуту? Здесь капитан Фоньер?
– Фоньер? – переспросил бармен, закатывая глаза. – Пожалуй, я не знаю никого с такой фамилией, мисс. Но подождите минутку, я сейчас вернусь.
Он прошел с подносом в глубь салона, а я встала у стены, откуда был виден общий бар. Он тоже был битком забит людьми, а прямо возле стойки я заметила Томми. Я протиснулась дальше вдоль прохода. Вернулся бармен.
– Итак, мисс, вы упомянули фамилию Фоньер, не так ли?
– Да, – подтвердила я. – Капитан авиации Фоньер. Мы были здесь с ним на днях. Наверное, вы забыли.
Он бросил через плечо взгляд на салон и произнес:
– Нет, нет, теперь припоминаю.
– Я… я пила джин, помните?
Он засмеялся.
– Мисс, я не запомнил бы вас по тому, что вы заказали – мы подаем джин каждый день, когда он у нас есть, – но я вас действительно помню. Мне кажется, вы ошибаетесь насчет фамилии этого офицера. С вами был Беллинг. Капитан Беллинг.
– Но его фамилия Фоньер.
– Ну, может быть, это двойная фамилия, мисс.
– Да, да, возможно. Так он заходил сюда сегодня вечером?
– Нет, я не видел его здесь с тех пор, как он был с вами, мисс. Он не завсегдатай нашего заведения. Почему бы вам не зайти в «Корону» на Хай-стрит? Многие ходят туда. Мне надо идти работать.
– Подождите. Вон тот человек, – я указала в глубь бара. – Мистер Тайлер. Не могли бы вы сказать ему, что его ждут у выхода?
Бармен взглянул на меня с хитрой усмешкой, и если бы я была в состоянии думать сейчас о ком-то, кроме Мартина, это заставило бы меня покраснеть. Пробормотав «спасибо», я вышла на улицу и принялась ждать с фонариком наготове.
По лицу Томми было видно, что сообщение бармена несколько удивило его. Как только я заговорила, он произнес:
– О, Кристина, что ты здесь делаешь?
– Просто хочу поговорить с тобой, Томми.
– Ну так давай зайдем и выпьем, вместо того чтобы стоять здесь в темноте.
– Нет, спасибо, Томми, если ты не против, я постою здесь. Я просто хотела спросить тебя кое о чем. Ты помнишь, как утром ты разговаривал с тем офицером? – Он не ответил. – Мне интересно, видел ли ты его еще в тот день?
Томми по-прежнему молчал, и я торопливо продолжала:
– Не подумай дурного, Томми. Мы с ним друзья… мы дружили еще до войны. Потом потеряли друг друга до… до той самой минуты, как я увидела его с тобой.
Томми откашлялся и тихо произнес:
– Пойдем выпьем. Не в баре – в другом месте.
– Нет, спасибо.
– Пойдем – так будет лучше.
В его тоне слышалось нечто куда большее, чем заключалось в этих словах, и, когда он положил ладонь мне на руку и повел по улице, я не стала противиться. Через несколько шагов мы остановились перед входом в заведение под названием «Коммершэл». Здесь тоже было много народу, однако посетителями были не только военные – мужчины и женщины в форме, – но и гражданские. Томми протиснулся в угол, где возле стены отыскалось несколько свободных мест.
– Что будешь пить?
– Джин.
– Джин так джин, – Томми направился к узкой стойке, которая, по-видимому, отделяла это помещение от основного бара. Через некоторое время он вернулся и, поставив бокал передо мной, заметил – Я не думал, что у них будет джин, но тебе повезло. – Я взяла бокал обеими руками, и он сказал – Твое здоровье.
Вопреки правилам приличия, я опустошила бокал одним махом. Когда я опустила бокал на стол, Томми, глядя мне прямо в глаза, проговорил:
– Не знаю, девочка, в чем твои проблемы, или что там было между вами, но у меня для тебя плохие новости.
Мои пальцы крепко сжались вокруг невысокого бочкообразного бокала. Томми протянул руку и, забрав его, поставил на другой конец стола. Потом накрыл ладонью мою руку и сказал:
– В среду после обеда он погиб.
Я совершенно отчетливо видела посетителей заведения: они разговаривали и смеялись, а один парень в дальнем углу пел – он имитировал популярного эстрадного исполнителя, а его девушка хохотала, прикрыв лицо рукой.
– Послушай. Послушай, возьми себя в руки, это происходит каждый день.
На фоне гула людских голосов я услышала слова Томми:
– Его не дождется сегодня вечером и еще кто-то. Не забывай об этом, девочка.
Я смотрела на него, он смотрел на стол. Потом я услышала собственный голос:
– Кто-то еще? У него больше никого не было. Никого, кроме меня.
– Ну да, хорошо, что ты так думаешь, все девушки верят в это. Продолжай так считать, если это тебя утешит, и тем не менее у него были жена и двое детей.
– Ты лжешь, – медленно, тяжелым, обвиняющим тоном произнесла я, чувствуя, что ненавижу избегающего моего взгляда Томми больше, чем я ненавидела Дона Даулинга.
– Я не лгу, Кристина. Твой кэп был женат. Его жена живет сейчас в Литтлборо со своим отцом. Сделала себе имя, работая в женской добровольной службе. Дети куда-то эвакуированы, насколько мне известно. Ее семью здесь все знают – она дочь полковника Финдлея.
– Нет! Нет! – я отбросила его руку, когда он потянулся снова успокоить меня; Констанция поступала точно так же, когда злилась и хотела настоять на своем. – Это неправда. Я тебе не верю.
Хотя я продолжала сидеть, я чувствовала, что начинаю как бы пятиться от него, отступать из этой комнаты, уходить от всего, что он сообщил мне, от этого ужасного момента истины. Потому что не отключившейся долей разума смогла поставить на место все части головоломки. Но я была во власти не этой доли, я была во власти своих чувств – агонии, любви и отчаяния, осознания того, что впереди меня ждут мучительные годы, пустые годы, которые никто, кроме Мартина, не в состоянии будет заполнить. Внутренний голос твердил мне: «Ты должна была знать это, ты должна была видеть, что между вами не может быть ничего, ты могла рассчитывать лишь на роль содержанки». И я закричала в ответ: «Нет, неправда!» – «Правда, и это факт, так что принимай все как есть. Он никогда не хотел приходить в твой дом, а если и приходил, то не для того, чтобы остаться – он хотел лишь тебя». «Нет! – кричала я, – он хотел остаться. Он любил меня, я знаю, что он любил меня». – «Если у него была жена, то он, должно быть, любил и ее», – настаивал этот внутренний голос. «Заткнись! Заткнись! Закрой свою пасть. Иди к черту, ты!..» Боже мой, это была совсем не я, даже в мыслях я не позволяла себе ругаться. «О, не лишай меня последних сил. Очнись, – сказала я себе. – И слушай, что говорит Томми…» «Не могу, Боже милостивый, сделай так, чтобы это было неправдой».
– Послушай, девочка, возьми себя в руки. Я принесу тебе еще выпить.
– Заткнись! Замолчи! – кричала я. Я по-прежнему отчетливо видела людей, их силуэты резко очерчены, как будто на ярком свету. Но я не обращала на них внимания. Я сосредоточилась на Томми и его лжи. – Это неправда, это неправда. Заткнись! Заткнись!
Теперь все смотрели на меня, и только мой голос заполнял помещение, каждый его уголок. Я попыталась остановить себя, но, когда какая-то женщина взяла меня за руку, я пронзительно закричала на нее. Потом Томми обнял меня, и я стала бить его руками и пинаться, и мой пронзительный крик поднял меня с земли, и я поплыла по воздуху. На какой-то кратчайший миг, такой короткий, что секунда по сравнению с ним показалась бы длинной, мною вновь овладел экстаз, подобный тому, что я испытывала ребенком, когда подпрыгивала в воздух, и я громко закричала на него:
– Прочь! Прочь!
Потом все исчезло…
Я чувствовала, что начинаю просыпаться, и, как всегда, когда меня ожидало днем что-то неприятное, постаралась удержаться за сон. Но это было какое-то другое желание и другой сон. Он был глубже, и я желала умереть в нем, не сознавая, почему именно я этого хочу. Но потом, подобно неотвратимой волне, понимание поднялось к самой поверхности моего разума. Я застонала: «О Боже! О Боже!»– и подняла веки. Отец сидел напротив и смотрел на меня. Был день, я лежала в незнакомой комнате. Я схватила его за руку и закричала:
– О, папа!
– Ну, ну, девочка, успокойся. С тобой все в порядке.
– О, папа! Что же мне теперь делать? – спросила я, но отец не понимал, что я имею в виду, поэтому он погладил мои волосы и повторил:
– Успокойся, успокойся.
Я села и оглядела комнату.
– Где я?
– Успокойся, все в порядке, – сказал он, похлопывая меня по плечу. – Ты помнишь Молли? Знаешь Молли? – он улыбался и говорил таким тоном, словно я была ребенком, успокоить которого можно было, напомнив ему о чем-то простом и обыденном.
– Да. Да, конечно, я знаю Молли.
– Тебе стало плохо, а она случайно оказалась поблизости и забрала тебя к себе. Потом она прислала мне записку, и я прочитал ее, когда пришел домой.
Мой рассудок как-то странно онемел. Хотя я сознавала, что Мартин мертв, что у него остались жена и двое детей, это казалось мне нереальным, не настолько реальным, чтобы вызвать во мне боль, потому что, после того как я проснулась и осознала, что произошло, мною овладело непонятное чувство – я словно закрылась сама от себя. Я как будто стала двумя различными людьми – один человек обладал моей головой, другой – сердцем, и тот, у которого было мое сердце, вовсе ничего не чувствовал. Я решила использовать того, который владел моей головой, и поднялась с кровати, завернувшись в пуховое стеганое одеяло. Мягко оттолкнув отца, я сказала:
– Я должна идти домой. Там ребенок.
– С девочкой все в порядке. Она с тетей Филлис.
Тетя Филлис означала для меня Дона.
– Где моя одежда?
– Послушай, не стоит так спешить. Я выйду в соседнюю комнату. Молли вот-вот вернется, она просто пошла что-то купить. Вот твои вещи, – отец указал на стул. – Одевайся потихонечку, – он похлопал меня по плечу и вышел, а я схватила одежду, стащила с себя ночную рубашку и вдруг поняла, что это не моя рубашка, у меня никогда не было такой – шелковой, мягкой, тончайшей и слишком короткой для моего роста. Я бросила ее на кровать и через несколько минут была одета. Я уже взяла пальто и шляпу, когда дверь открылась и вошла Молли.
– Тебе лучше? – проговорила она таким тоном, словно между нами не было долгих лет, в течение которых мы совсем не поддерживали тесных дружеских отношений.
– Да… да, спасибо, Молли, мне лучше.
– Послушай, куда ты спешишь?
– Мне надо домой, там ребенок. Но… но спасибо тебе, Молли.
Не обратив внимания на мои слова благодарности, Молли сказала: – Ну что ж, если ты решила идти, я найду кого-нибудь, чтобы подвез тебя, но все-таки умойся и перекуси.
– Нет, спасибо. Я только помоюсь.
– И выпьешь чашку чая. Давай.
Молли проворно провела меня в другую комнату, оказавшуюся гостиной, а оттуда – в кухню, к современной раковине с горячей и холодной водой. Я вымыла лицо, руки и вернулась в комнату. Молли подала мне и отцу по чашке чая и проговорила:
– Когда попьете, джип будет уже у двери, – едва закончив фразу, она вылетела из комнаты. Вероятно, Молли не бросала слов на ветер, потому что несколько минут спустя она вернулась и объявила – Сейчас он будет здесь, это мой приятель. Отвезет вас домой.
Услышав звук затормозившего возле дома автомобиля, я быстро встала, а отец взял меня за руку, как пациента, покидающего больницу, провел на лестничную площадку и помог спуститься по ступенькам. Молли, последовавшая за нами, мотнула головой в сторону водителя:
– Это Джо.
Тот кивнул и улыбнулся, потом помог мне сесть на переднее сиденье. Отец обошел джип, сел рядом и взял мою безвольную руку. Не помню, поблагодарила ли я Молли и водителя; через несколько минут я вновь оказалась в нашей кухне. Она выглядела для меня совершенно по-другому. Я стояла посередине, осматривая ее, словно никогда не видела прежде. Отец, помогавший мне снять пальто, мягко поинтересовался:
– Что такое, девочка? Что случилось? Что это на тебя нашло?
Я повернулась к нему и, как ребенок, бросилась в его объятия. Я плакала и плакала до тех пор, пока стала едва не задыхаться от собственных слез, пока он не начал просить, умолять меня остановиться, пока появившийся Сэм не стал поддерживать меня за голову, пока тетя Филлис не заявила: «Это пора прекратить. Сходи за доктором», пока Дон не попытался оттолкнуть брата и, схватив меня за плечо, не заорал: «Прекрати! Прекрати! Скажи, что случилось», пока не пришел доктор. И потом я погрузилась в некое подобие сна с большими цветными картинками, и, подобно нитке, которая то появлялась, то исчезала и отделяла один узор от другого, через этот цветной сон тянулась цепочка слов: «Мы должны поговорить, Кристина»… «Я люблю тебя»… «Ты – как звезда, сияющая на куче мусора»… Другие: «Пока я дышу – ты будешь мне нужна»… «Если смогу вырваться, буду здесь к семи».
Я лежала в постели неделю и не испытывала ни малейшего желания вставать. К жизни меня вернула Молли. Она навещала меня почти каждый день. Иногда она могла оставаться только на пять минут, поскольку, как она прямо говорила, мужчины, кордит[9]9
Бездымный порох
[Закрыть] и купоны не оставляли ей времени даже сказать «Тпру! Приехали». Она садилась у меня в ногах, рассказывала о том, что будет делать после того, как война окончится и она сможет уйти с фабрики боеприпасов. А потом, подавшись ко мне, Молли вдруг заявила:
– И знаешь, Кристина, она окончится, все окончится. Жизнь не остановишь.
Я повернула голову на подушке, стараясь не встречаться с ней взглядом.
– Вот-вот, именно это ты и делаешь – смотришь на жизнь искоса. Знаешь, так не пойдет. Ты должна заново влиться в этот поток, – она придвинулась ко мне. – Послушай, Кристина, с тобой сыграли отвратительную шутку, но ты же не единственная, нет – клянусь Богом! Да ни в коем разе, и ты должна помнить об этом.
Мое лицо было таким же безжизненным, как и мой голос, когда я, глядя на нее, требовательно спросила:
– Да что ты знаешь об этом?
– Больше чем ты думаешь.
– Ничего ты не знаешь – одни догадки.
– Томми Тайлер – приятель Джо, а Джо – мой парень. Мы с ним как раз зашли в бар, когда ты подняла там шум. Нечего удивляться, что, после того как я привезла тебя к себе домой, Томми рассказал нам о твоих проблемах. Послушай, Кристина… – она накрыла ладонью мою руку, сжимавшую в горсти одеяло. – Мужики, они все одинаковые. Да я могла бы рассказать тебе такое, что у тебя волосы встали бы дыбом.
Я убрала руку; Молли выпрямилась и продолжила:
– Ладно, пусть будет по-твоему, но я сохранила вот это, – она открыла свою сумочку и достала одинарный газетный лист. – Это «Ревью» за прошлую субботу. Прочти хорошенько, и если это не изменит твоего мнения, тогда уже ничто не поможет, – она бросила лист на кровать, встала и уже более мягким тоном добавила – Приду завтра. Пока.
Я не ответила даже после того, как за ней закрылась дверь, не схватила газету, а лежала, глядя на нее, и желала, чтобы в ней было написано вовсе не то, что, я знала, там было – вовсе не то, что ослабило бы мою любовь к нему. Он был мертв, а я хотела сохранить о нем добрую память. Я медленно подтянула к себе газету. С фотографии на меня смотрело его лицо, вытянутое бледное лицо с темными глазами. Он был в форме, рядом с ним стояла женщина, тоже в форме – та самая, которую я видела тогда в доме полковника Финдлея. Под снимком была подпись: «Капитан ВВС Фоньер-Беллинг и миссис Фоньер-Беллинг. Фотография сделана в тот день, когда миссис Фоньер-Беллинг была удостоена награды за свои выдающиеся заслуги в Женской добровольной службе».
Я прочитала полторы колонки, медленно, словно снимая с газетного листа каждое слово. Мартин был племянником полковника Финдлея, он провел детство во Франции, поскольку его отец был французом по происхождению, но часть каникул проводил со своим дядей и кузинами. В июне 1940 года он женился на своей двоюродной сестре – их дружба началась еще в детские годы. За проявленный в боях героизм он также был награжден. Давая Мартину передышку от боевых операций, его перевели в Литтлборо, где он выполнял важную работу – обучал молодых пилотов. Во время одного из учебных полетов его самолет врезался в холм неподалеку от Брукерз-Фелл. Летчик-стажер также погиб.
Информация о Мартине занимала половину колонки. Вторая часть материала была посвящена миссис Фонтьер-Беллинг и ее деятельности в рядах Женской добровольной службы. В конце было упомянуто о том, что полковник передал свой особняк в распоряжение военных властей до конца войны и что, вернувшись на север Англии, миссис Фоньер-Беллинг сняла небольшой домик в Литтлборо. После войны она намеревалась поселиться с мужем во Франции.
Я медленно опустила газету. На какое-то время образ Мартина отступил на задний план – женщина, пристально смотревшая на меня со снимка, заслонила его. То, что я прочитала, не было некрологом капитану ВВС Фоньеру-Беллингу – это была статья, посвященная миссис Фоньер-Беллинг, с некоторыми фактами, касавшимися ее супруга, и в мое онемевшее тело, в мой онемевший разум прокралось чувство жалости. Он был так же беспомощен перед ее любовью, как я – перед его. Ее лицо было таким же, как и в тот день: ненависть ко мне была мерилом ее чувств.
Хотя последнюю неделю я прожила как в оцепенении, в мой рассудок постепенно проникал вопрос, который в конце концов я была уже не в состоянии игнорировать: почему, живя в этом городе, я никогда не слышала о его свадьбе? Люди это были известные. И отец Эллис… Этот проницательный детектив, охотник на мужчин, соблазнявших католических женщин… Как этот факт ускользнул от его внимания? Или не ускользнул? Возможно, он и знал, но не хотел поднимать шум, сознавая всю его бесполезность. В одном я была уверена: свадьба прошла настолько тихо, насколько это было возможно. Наверняка она состоялась в каком-то другом районе страны, конечно, не в Феллбурне, потому что я сразу же увидела бы сообщение в «Ревью». Полковник тоже постарался бы держать Мартина подальше от Феллбурна: несомненно, он знал, что у меня ребенок от его племянника. Когда Мартина перевели сюда, и он, и она были, понятно, потрясены. Всего лишь десять миль от моего дома. Она-то не учла, что ВВС – ведомство могучее. А Мартин?.. Он понял все в тот вечер, когда я рассказала ему о своем визите к полковнику. Я вспомнила его слова: «Я уже не переживаю так сильно, как вначале». Он признал, что ему, образно говоря, завязали глаза и мягко заманили в семейство Финдлея.
Я никогда не думала, что могу жалеть Мартина – ведь богов никогда не жалеют. Но Мартин больше не был богом. Теперь я видела его так же ясно, как себя. У нас обоих одна черта, связывающая нас, – слабость, которая обретала силу, только лишь когда речь шла об удовлетворении собственных желаний. Бедный Мартин… Я все еще была неспособна ненавидеть…
В тот день, когда я появилась на лестничной площадке, Констанция взяла меня за руку. Спускаясь со мной по крутым ступенькам, она сказала с эдакой старомодной заботой:
– Осторожнее, мамочка, осторожнее.
И пока отец суетился на кухне, заставив меня поставить ноги на печную решетку и откинуться на спинку кресла, она тоже суетилась. Но их доброта не могла согреть меня.
На следующий день я снова взялась за домашнее хозяйство, причем с таким усердием, что отец постоянно предупреждал:
– Ну-ну, девочка, полегче. А то опять доведешь себя…
Но теперь я была одержима одной лишь мыслью, ужасающей мыслью, заставлявшей меня ежедневно заглядывать в календарь, висевший сбоку камина под ножницами. Она преследовала меня ночью: «Если это случится, я утоплюсь, я не смогу пережить этого позора еще раз».
Из тех, кто окружал меня, только Сэм догадывался, что могло случиться, но это были лишь догадки. Возможно, полагал, что меня бросили – так оно и было. Совершенно определенно мне дали отставку, но перед этим могли дать и еще кое-что. Боже милостивый! Нет! Нет! Нет!
В конце третьей недели я стала ощущать некую незначительную тяжесть внизу живота и тошноту, но в конце концов меня часто подташнивало во время менструаций, причем в любое время, а не только по утрам, поэтому я ждала и, просыпаясь по утрам, немедленно спрашивала себя: «Не тошнит ли меня?» И вот однажды утром ответ на этот вопрос заставил меня повернуться на живот, вбивая кулаки в подушку. Потом я села и шепнула сама себе: «О ней позаботится Сэм». Отец мог не дожить до того времени, когда Констанция будет сама в состоянии позаботиться о себе, но Сэм поможет. Я встала, оделась, спустившись вниз, достала из ящика шифоньера листок бумаги, конверт и написала: «Дорогой Сэм, пожалуйста, позаботься о Констанции. Сделай это для меня. А я так больше просто не могу».
Вот и все. Я заклеила конверт, написала на нем «Сэму», вернулась наверх и поставила его у зеркала. Было восемь часов утра. Я подняла Констанцию, одела ее, накормила завтраком и, крепко взяв за руку, повела к миссис Паттерсон.
Она вставала рано и к девяти часам справлялась с большей частью домашних обязанностей. Увидев меня в столь ранний час, она не выказала ни малейшего удивления, хотя моя просьба присмотреть за Констанцией до десяти часов, когда вернется отец, немного застала ее врасплох.
– Тебе не лучше? – поинтересовалась она.
– Лучше, миссис Паттерсон, – ответила я. – Спасибо. Намного лучше.
– По твоему виду этого не скажешь, – заметила она. – Выпьешь чашку чая?
– Нет, спасибо, – сказала я и, прежде чем повернуться, добавила – Большое спасибо, миссис Паттерсон, за вашу доброту. Жаль, что мы за столько лет так и не узнали вас как следует.
Она ничего не ответила на это, но вышла на улицу.
– Послушай, Кристина, почему бы тебе не зайти?
– Мамочка, – начала хныкать Констанция, и я сказала ей:
– Будь умницей и оставайся с миссис Паттерсон, – потом быстро зашагала прочь. Но я не направилась сразу к холмам – миссис Паттерсон могла заподозрить неладное, если бы увидела, что я в такое время направляюсь к реке. Я спустилась к мосту и, шагая вдоль берега, очень скоро достигла того места, которое и было мне нужно: раньше там купались парни, а я когда-то чуть не утонула – так было глубоко, и именно туда пришел ко мне Мартин.
Ну что ж, если на том свете души встречаются, то скоро мы будем вместе, думала я, глядя на воду. Я заметила, что возле берега было довольно мелко, и сообразила, что «прогулка» в холодной воде до более глубокого участка может поколебать мою решимость. Поэтому я прошла еще какое-то расстояние до камней, переправилась по ним на противоположный берег и подошла к тому месту, где началась моя жизнь.
Поляна, где мы лежали с Мартином, была сплошь затянута грязью и имела совершенно непримечательный вид. У кромки воды я задержалась, прикидывая, сколько шагов мне надо будет сделать до края уступа скалы, потом двинулась вперед.
Ступни моих ног уже погрузились в воду, когда я увидела чью-то фигуру, напоминавшую катившийся по склону холма булыжник. И это так напоминало случившееся несколько лет назад в тот летний вечер, что волосы у меня встали дыбом. Потом я разглядела, что это Дон Даулинг. Он что-то громко кричал. Чтобы меня тащил из воды Дон Даулинг – этого бы я не вынесла. Придется ждать другого случая. Я шагнула назад и, наклонившись, подняла плывшую по воде большую щепку. Как раз в этот момент запыхавшийся от бега Дон закричал с противоположного берега: – Не двигайся с места!
Я взглянула на него и таким спокойным голосом, что даже сама удивилась, поинтересовалась:
– Что с тобой?
На какое-то мгновение мой вопрос привел его в замешательство. Потом он прокричал:
– И что это ты такое задумала?
Теперь я вновь включилась в игру, потому что с ним я играла всегда.
– Вышла прогуляться, – крикнула я в ответ. – Вот, подобрала топливо. Что-нибудь не так? – я вытянула руку, демонстрируя ему находку, и он, моргая, смотрел на нее некоторое время, не зная, как истолковать мое поведение.
– Стой и не двигайся, я иду к тебе! – закричал он.
Однако он не успел сделать в направлении камней и одного шага, потому что я крикнула ему:
– Можешь не трудиться! Я иду в город, надо сделать кое-какие покупки. Я просто хотела взглянуть на реку. Что это с тобой?
Его лицо вытянулось, и он опять заморгал, а я повернулась и начала взбираться на берег, зная, что он не сводит с меня глаз. Я знала, что произошло: заподозрив неладное, миссис Паттерсон пошла к тете Филлис. Мне не стоило вести к ней Констанцию. Оставила бы ее в кровати – и все было бы в порядке.
Выйдя на тропу, я выбрала кратчайший путь к городу. «Куда мне пойти?»– спрашивала я себя. Но уже на окраине поняла: я иду к Молли – она знает, что делать.
Когда я постучала в дверь ее дома, мне открыл какой-то мужчина лет тридцати. Он был высоким, темноволосым и темноглазым. По его произношению я поняла, что он не из наших краев. Тембр его голоса чем-то напоминал мне голос Мартина. Похоже, он только что встал, и я смущенно пробормотала:
– А… а Молли уже проснулась?
– Э… н-да, – проговорил он громко, словно припомнил что-то только что. – Я знаю, кто вы. Входите, входите. – Я протиснулась мимо него, и он закрыл за мной дверь. – Поднимайтесь наверх.
Я вошла в гостиную, но Молли там не обнаружила.
– Извините, что я так рано, – проговорила я, поворачиваясь к нему.
– Рано? – повторил он. – Вы не рано, это я поздно. Садитесь, садитесь, если сможете найти стул, – он смахнул с одного из стульев пальто и пуловер и, указав мне на него, произнес – Она будет буквально через минуту. Я подумал, что это она и что она забыла ключ.
